Загнанный под шаблон

      Гермиона ворочалась. Простыня сползла на пол, подушка казалась невыносимо горячей. Она зажмурилась, но под веками снова вспыхнуло то самое мгновение: холодный воздух зимнего сада, теплое прикосновение его губ, а затем ледяной ожог его слов. Жалость. Это слово прожигало насквозь. Она резко села на кровати, обхватив голову руками.              Мерлин, что я наделала?              Она даже не попыталась отстраниться. Их губы соприкоснулись на короткий миг, который длился всего несколько секунд. Но этого хватило, чтобы сделать ситуацию непоправимой.              Теперь она лежала в темноте, вспоминая этот момент снова и снова. Ей было неловко и стыдно перед Малфоем. Что он подумает? Как ей теперь вести себя с ним? Гермиона понимала, что это была нелепая случайность, но все равно не могла избавиться от чувства неправильности поступка. Мысли кружились в голове, не давая ей покоя.              Драко Малфой уже давно появился в ее жизни. Она лично вызвалась заниматься его делом на суде. Строить мощную линию защиты.              Конечно, он раздражал ее, но этого недостаточное основание, чтобы оказаться в Азкабане. Чем больше ведьма изучала материалы дела семьи Малфоев, тем сильнее она проникалась судьбой Драко.              Она перебирала в памяти материалы дела. Его чистосердечные признания под сывороткой правды: он никогда не разделял методов Пожирателей Смерти, не применял Непростительные, всей душой желал падения Волан-де-Морта. Жаль его, – промелькнуло у нее тогда, впервые, остро и четко. – Его загнали в угол.              Опрос Люциуса Малфоя, обреченного на пожизненный срок, шокировал. Сошедший с ума человек, раздавленный крахом идеалов, винил в поражении собственного сына: «Если бы он сразу узнал Поттера, Темный Лорд убил бы его за минуты. Не было бы битвы». Как ему, наверное, страшно было, – подумала Гермиона, и жалость снова стегнула кнутом по сердцу. – Одному против всего этого безумия.              Показания Нарциссы спасли их обоих. Женщина рассказала, как в ту ночь в Малфой-мэноре Драко умолял ее помочь сокурсникам, остановить пытки над Грейнджер. Гермиона собрала все улики, выбила ходатайства от Гарри и Рона. Она выстроила защиту. Потому что было жалко. Жалко мальчишку, раздавленного системой и собственной фамилией.              А потом он появился в доме Рона еще бледнее, еще тоньше, с пустым взглядом. Тревога кольнула ее, острая и жгучая. Она знала о потоке писем в ее отдел от родственников приговоренных, знала, что в программу попадали и невиновные. Его там сломали, – с ужасом подумала она, и жалость стала твердой, как камень, в ее груди.              После той ночи в гостиной, когда он успокаивал ее, сердце разрывалось. Она должна была узнать правду. Поэтому ее «случайное» попадание в кабинет Гарри было не случайным. Краткие, сухие строки в деле о физическом и сексуальном насилии повергли в ледяной ужас. Страница за страницей унижений, пыток и бесправия.              Да, ей стало его жаль. Невыносимо, щемяще жаль. И в этом не было ничего плохого. Жалость – не слабость, – убеждала она себя. Это двигатель. То, что заставляет действовать.              Она размышляла о жалости, как о чем-т болезненном, как пчелиный укус. Пчела жалит и оставляет в ране часть себя, обрекая на гибель. Жалость – такая же, ты принимаешь чужую боль, впускаешь ее в себя, и она живет там, жжет, заставляет страдать за другого. Это жертва. Но в этой жертве есть странная, священная правота. Она приняла его боль. Она позволила ей ужалить себя. Теперь она часть ее.              Гермиона Грейнджер прониклась его болью и утонула в ней. Мысли о Малфое заполонили все. Она ругалась с Гарри из-за допросов, отчитывала Симуса. Посмотрев, как в Мунго Драко преображался рядом с матерью, у нее сжималось сердце от понимания, чего он был лишен. Его приговорили не к исправлению, а к одиночеству.              А тот вечер в гостиной… Он успокаивал ее. Его объятия были крепкими, шепот утешительным. И это пьяное, нелепое признание про танец на четвертом курсе… Он раскрывался, страница за страницей, а она боялась читать.              Но поцелуй. Поцелуй все перевернул. Земля ушла из-под ног. Он что-то значил? Для него? И почему она ответила?              Гермиона металась в мыслях, пытаясь навести порядок в хаосе чувств, но все возвращалось к одному. Жалость. Это то, что она чувствовала к нему? Или это было прикрытие для чего-то другого, чего она боялась признать?              В гостиной ее квартиры послышалось шебуршение. Конечно, как она могла забыть, ведь она обещала Джинни выбраться с ней в паб.              – Ты готова сегодня зажигать? – ворвалась огненным вихрем в комнату подруга.              Гермиона сидела на кровати в домашней растянутой майке и растрепанными волосами.              – М-да, придется над этим поработать, – Джиневра брезгливо оценила внешний вид девушки.              Прошло полчаса, и образы были готовы. Подруги выбрали что-то простое и удобное – джинсы. Джинни надела топик, который подчеркивал ее легкость и свободу, а Гермиона, слегка задумчивая, накинула поверх легкую блузку, пытаясь укрыть в ее складках остатки присущей ей серьезности.              Девушки заняли столик в магловском иралндском пабе, которым на самом деле владел липрикон, поэтому эль был по-настоящему волшебным на вкус.              Подруги давно не выбирались вместе, их жизни словно разбежались по разным углам, оставив лишь редкие моменты для встреч. Они даже не успели обсудить расставание с Гарри, слишком многое осталось недосказанным. Джинни с головой погрузилась в тренировки, будто стараясь убежать от мыслей, которые преследовали ее в тишине. Гермиона, в свою очередь, жила в размеренном ритме, где личная жизнь напоминала тихую заводь. Единственные свидания, на которые она соглашалась, были скорее ангажированными выходами в свет, организованными ее подругой, настойчиво пытавшейся расшевелить ее. На работе к ней проявлял интерес Оливер, но его истинные намерения оставались загадкой. Что он искал? Внимание, дружбу или что-то большее? Гермиона не решалась задавать себе этот вопрос, предпочитая оставлять все как есть, в зыбком равновесии между «может быть» и «не сейчас».              Веселый, почти истерический смех сотрясал их столик. Джинни, красная от смеха, вытирая слезы, только что закончила рассказ о том, как дети, наслушавшись Симуса, что он больше не будет кормить Малфоя, заботливо совали в его карманы мантии печенье и конфеты.              – И он, – всхлипывала рыжая подруга, пытаясь отдышаться, – он стоял там, весь такой важный и бледный, а из его кармана торчали обертки!              Девушки привлекли внимание и к их столику подошли двое. Высокий брюнет в идеально сидящем пиджаке улыбался с обезоруживающей уверенностью, его спутник чуть ниже, с хитринкой в глазах, слегка отставал, оценивая обстановку.              – Позвольте угостить вас коктейлями, – сказал первый, его английский был почти безупречен, если не считать мягкого, певучего акцента, выдававшего средиземноморское происхождение.              Гермиона почувствовала, как улыбка застывает на ее лице. Ее инстинкты, отточенные годами общения с настойчивыми журналистами и политиками, мгновенно перевели в режим вежливого, но непреодолимого щита. Она выпрямилась, ее плечи автоматически отодвинулись назад.              – Спасибо за предложение, это очень любезно, но мы просто отдыхаем вдвоем, – ее голос прозвучал ровно, с той самой профессиональной интонацией, которая не оставляла пространства для дискуссий.              – Но это же не дело, – парировал брюнет, его улыбка не дрогнула, но в глазах промелькнуло легкое недоумение, будто отказ был не по сценарию. – Такие красивые девушки… Сидеть одним? Весь бар смотрит.              Второй мужчина, до сих пор молчавший, решил вступить в игру. Он не сказал ни слова, лишь подбоченился, подмигнул Джинни и сделал преувеличенно томное выражение лица, губы сложив для беззвучного поцелуя. Вышло настолько театрально и неловко, что девушка, вместо того чтобы смутиться, фыркнула, быстро прикрыв рот ладонью.              Гермиона почувствовала, как острое раздражение мгновенно поднимается в груди. Ей так нужен был этот вечер покоя, смеха, простых девчачьих разговоров без этой вечной необходимости отбиваться, объясняться, защищать свои границы.              – Послушайте, – голос стал тише, но в нем появилась сталь. Она смотрела прямо в глаза тому парню, кто говорил. – Мы не ищем себе компанию на вечер. Мы хотим провести время вдвоем. Всего доброго.              Взгляд ее медовых глаз, прямой и недвусмысленный, на секунду встретился с его. Не грубо, но и без тени сомнения или игры. Это был барьер, который не предполагалось брать штурмом.              Улыбка на лице брюнета наконец дрогнула, сменившись легкой обидой и досадой. Он что-то коротко бросил на своем языке своему приятелю, звучавшее как сдавленное проклятие. Тот только развел руками, все еще с глуповатой ухмылкой. Не сказав больше ни слова, они развернулись и ушли обратно к барной стойке, их спины выражали показное безразличие.              Гермиона выдохнула, чувствуя, как напряжение медленно спадает с ее плеч. Она отхлебнула эля, чтобы смыть привкус неприятного разговора. Джинни сидела на удивление тихо, не пытаясь возразить подруге.              – Ты не будешь меня ругать за то, что мы упустили возможность познакомиться с арабскими шейхами? – полувиновато уточнила Гермиона.              Собеседница опустила глаза, стараясь найти ответ, но заметно нервничала.              – Подожди-ка, – Гермиона воскликнула, прикрывая рот, – у тебя кто-то есть!?              – Тише, – Джинни покраснев, смущенно попыталась успокоить подругу, – не неси чушь.              – Или вы снова сошлись с Гарри? – продолжила догадки гриффиндорка.              – Нет, – решительно опровергла рыжая, – пока нечего рассказывать.              Неловкая пауза повисла между ними, наполненная лишь шумом паба. Гермиона нервно теребила свою трубочку, а Джинни пристально изучала узор на своем бокале. Напряжение стало почти осязаемым.              Внезапно, словно прорывая плотину, слова вырвались у Гермионы сами, против ее воли:              – На днях я поцеловалась. – Она произнесла это быстро, глухо, и тут же зажмурилась, как будто ожидая удара.              Джинни, как раз подносившая бокал ко рту, резко вдохнула и поперхнулась. Эль брызнул во все стороны. Она с силой поставила стакан, давясь и хватая салфетку.              – Ты что?! – голос сорвался на визгливый шепот. Она вытерла подбородок, глаза стали размером с галлеон. – Стой, стой, перемотай. Ты поцеловалась? Когда? Где? С КЕМ, во имя Мерлина?!              – Это ничего не значит! – тут же выпалила Гермиона, защищаясь от этого напора. Ее щеки пылали. – Это была просто... омела! Идиотская, внезапная омела! И я потом такую глупость ляпнула...              – Омела на Святочном балу? – Джинни прищурилась, ее взгляд стал пронзительно любопытным. – Так он оттуда? Кто он? Он красивый? Не твой коллега-зануда, надеюсь?              Гермиона сделала глубокий вдох, будто готовилась нырнуть в ледяную воду.              – С Драко Малфоем.              Тишина.              Джинни просто застыла. Ее брови уползли на лоб, а рот приоткрылся. Она смотрела на Гермиону так, будто та только что объявила, что решила стать танцовщицей в гоблинской труппе.              – Ты... ты чего? – наконец выдавила она.              – Но это было совершенно случайно! – повторила Гермиона, ее голос звучал почти умоляюще.              – Случайно? – Джинни фыркнула, обретая дар речи. – Случайно, Гермиона, можно наступить на Бубонтюмбер в Запретном лесу. Поцеловать Малфоя под омелой – это не случайность! Это... это сюжет для дешевой романтической истории из «Ведьмина досуга»! Как это вообще произошло?              – Он... он просто наклонился и... – Гермиона жестом показала что-то быстрое и неловкое. – Я не успела даже сообразить! Растерялась!              – И что ты сказала потом? – Джинни придвинулась, положив локти на стол. – После. Ты же что-то сказала, я тебя знаю.              Гермиона сгорбилась, ее плечи напряглись.              – Я сказала, что мне жаль, как с ним обошлись.              На лице Джинни отразилась целая гамма эмоций: изумление, мгновенное понимание, а затем чистое, неподдельное сочувствие, граничащее с ужасом.              – О, нет... – она прошептала. – Гермиона... нет. Сразу после поцелуя? Мне тебя жаль? Бедный, бедный парень. Это... это как плюнуть ему в душу. И что он?              – Он ушел, – тихо ответила Гермиона, глядя в стол. – Просто развернулся и ушел. Ни сказав ни слова.              Она с внезапной решимостью отодвинула трубочку, схватила бокал и залпом осушила остатки эля, будто пытаясь смыть со своих губ и этот вкус, и горечь своих слов.              Наступила новая пауза, на этот раз тяжелая. Джинни выдохнула, ее взгляд смягчился. Она медленно допила свой вишневый эль до дна, поставила пустой бокал со стуком.              – Что ж, – сказала она на удивление спокойно. – Раз уж мы в режиме откровений... Я тоже поцеловалась.              Гермиона медленно подняла на нее взгляд, ее мозг, еще перегруженный собственным позором, с трудом обрабатывал информацию.              – С... Малфоем? – выдавила она, не веря своим ушам.              Джинни фыркнула коротким, почти болезненным смешком и покачала головой.              – Нет, конечно. Хотя, видимо, слизеринцы сейчас в моде. С Теодором Ноттом.              Теперь Гермиона замерла, ее глаза округлились. Она молча переваривала это, как будто Джинни только что сообщила, что выучила алхимию драконов.              – Но... когда? Вы что, общаетесь?              – Не совсем, – Джинни отвела взгляд, ее палец начал водить по мокрому кругу от бокала на столе. – Это было... тогда. Когда они с Пэнси жили у нас в доме.              Осознание ударило Гермиону, как ледяная вода. Ее глаза стали еще шире.              – Но ты же тогда... с Гарри была вместе.              – Я знаю, – Джинни ответила тихо, но без колебаний. Она наконец подняла глаза на подругу. – Я знаю. Это случилось за два дня до нашего расставания. И, по правде говоря, это и было той самой последней соломинкой. Не причиной, а... тем, что заставило меня наконец увидеть все как есть.              Обе подруги влипли, связавшись со слизеринцами, создав на свою голову проблем.              – Понимаешь, его никогда не было дома, он не уделял мне внимание как женщине. – Джинни начала уныло оправдываться. – А, Тео такой обходительный. И я давно планировала закончить наши отношения.              – Он тебе нравится? – Гермиона спросила тихо, ее взгляд скользнул на Джинни из-под полуопущенных ресниц, в нем читалось не только любопытство, но и какая-то осторожная надежда, возможно, на то, что она не одна в своем замешательстве.              Джинни замерла на секунду, ее палец застыл на краю бокала. Она не смотрела на Гермиону, а уставилась куда-то в пространство за ее плечом, будто ища ответ в полумраке паба.              – Я не знаю, – наконец выдохнула она, и в ее голосе прозвучала неподдельная, почти растерянная искренность. Она пожала плечами, но жест получился каким-то беспомощным, а не безразличным. – Честно? Понятия не имею. С ним все… не так просто.              Она оторвала взгляд от пустоты и перевела его на Гермиону, и в ее карих глазах зажглась знакомая, озорная искорка, смешанная теперь с солидарностью.              – Ладно, хватит про меня. Твой ход. – Джинни наклонилась через стол, ее голос стал тише, интимнее. – Так что насчет Малфоя, а?              Гермиона почувствовала, как ее сердце сделало нелепый, предательский толчок где-то в горле. Она быстро опустила глаза, принялась с силой мять бумажную салфетку на столе, превращая ее в плотный комок.              – Нет, – вырвалось у нее, слово прозвучало слишком быстро, слишком резко, будто она отмахивалась от назойливой мухи. – Конечно нет. Это просто… глупое недоразумение. Нелепая случайность.              Она подняла взгляд, и Джинни увидела в нем не убежденность, а что-то похожее на смутную тоску. Уголки губ Гермионы дрогнули в попытке улыбнуться, но получилось нечто печальное.              – Я уверена, – продолжила она, и ее голос стал тише, – что он уже сам пожалел о случившемся.              В остаток вечера Джинни скептически выслушала массу аргументов, почему поцелуй от Малфоя всего лишь нелепая ошибка, и точно не является проявлением заинтересованности с его стороны, а также, что на ее месте под омелой могла оказаться любая.