Безнадёжно предан тому, чтобы найти тебя

С самого начала этого конца света он понимал, что подаваться ему некуда, потому что был как две капли воды похож на размытое описание некого "Бледного маньяка", которое постоянно крутили по назойливым новостям из шумно потрескивающих телевизоров. Дом за домом, дверь за дверью, взгляд на одинаковые прихожие с одинаковыми обоями в цветочек, подозрительные взгляды обитателей этих домов, стволы ружей, упирающиеся в грудь, промахивающиеся мимо сердца, вроде как создающие угрозу. Но было уже всё равно, прямо ложись и помирай где-то посреди пустынных улиц покинутого города или в выжженной траве пригорода с одиноко рассыпанными по полям домами. Удача перестала существовать с самого начала этого конца света. И он бы не назвал удачей то, что однажды ему спокойно открыл дверь высокий, скрытый тенью силуэт, впустил, усадил за кухонный стол и подал кружку чая. Где-то в глубине забитого пустотой разума вспоминались слова мамы: "Не бери ничего у незнакомцев". Но она в принципе много чего говорила, как и все взрослые, а повзрослев, он понял, что лучше молчать в тряпочку, а дети всегда были созданы для того, чтобы вымещать на них невысказанные в враждебный мир мысли. Никто не был незнакомцем в этом новом мире, мама была неправа, все были гостями друг у друга, а гостей принято чем-нибудь напоить. Не утро – значит не кофе, нет повода – значит не алкоголь, а чай был идеальным выбором одинокого, живущего поодаль ото всех, отшельника, который так любезно принял его в свой дом. – Ты какой-то бледный, – сказал он как-то утешающе, с лёгкой улыбкой на тонкой линии губ. Да и весь он был истончён, постоянно заслонён этой странной тенью, даже половина лица скрывалась под вечно нависшей над ним копной тёмно-каштановых волос. И можно было бы сказать, что он выглядел дружелюбно в своём синем свитере, вот только он мешком болтался на вытянутом костлявом теле. – Это всё из-за того человека, о котором говорят? Все называют меня Бледный, – робко отвечал парень, пытаясь всё реже смотреть в пронзительные зелёные глаза, сверкающие изнутри тени на лице. – Нет, это из-за твоего цвета кожи, если замечал, конечно, – спокойно ответил ему человек напротив и отставил от себя пустую чашку. По ощущениям в ней и не было ничего, он просто для вида, из какого-то оставшегося в этом пустом доме чувства гостеприимства достал себе чашку, поставил на стол, взял, покрутил в руках, заглянул внутрь и снова отставил, и так несколько раз, на автомате, будто вспомнинал, как пить вообще. Но Бледному было всё равно на странности, их было полно в обрушившемся на них мире, полно и в головах у медленно сходящих с ума людей. А ещё его клонило в сон, тяжёлый, глубокий, вот-вот в обморок грозился грохнуться от щёлкнувшей в голове сломанным маятником усталости. Чай горькой дорожкой перекатывался по языку, оставляя на шершавой розовой поверхности белые крошки чего-то безмерно утомляющего. Потом, конечно, Бледному пришлось всё же удивиться. Да, он помнил, что они говорили с тем домовладельцем о том, что спальных мест в доме мало и, возможно, придётся ютиться на жёстком диване. Но ванная, наполненная холодной ржавой водой, явно не походила на место, где можно выспаться, хотя Бледный и почувствовал себя таковым, когда разлепил веки и с медленно подкравшимся к затылку ужасом взглянул вниз. И, может, его нахождение в ванной не было бы такой проблемой, если бы спустя несколько секунд чисто рефлекторных попыток дёрнуть рукой он не понял бы, что не может двигаться от слова совсем. «Приплыли», – с иронией отметил он у себя в голове и даже хотел было улыбнуться, но лицо тоже застыло в какой-то непонятной прединсультной гримасе. Грудь невесомо сдавила раскатившаяся по телу паника. Глаза дёрнулись в сторону двери, за которой раздалось шуршание. В ванную комнату зашёл домовладелец, который теперь показался Бледному на несколько сантиметров выше. И хоть Бледный никогда не видел до этого знаменитых Гостей, которые так пугали обывателей ночью, вместо сжигающего дневного света, но он всё равно почему-то мог точно сказать, что перед ним был сейчас один из них. Спокойная улыбка домовладельца медленно расплылась в оскале, тёмные губы чуть приподнялись над ровными, идеально белыми зубами. – Сильно я тебя напугал? – прохрипел он как-то нагло, надменно, разжёвывая слова по очереди, уделяя внимание каждому из них. Бледному стало от этого противно, будто с ним не монстр, а пьяница говорил. Хотелось помотать головой, а затем, когда этого не вышло, выплюнуть что-нибудь саркастичное его пленителю в лицо, но и это он сделать не смог по очевидной и раздражающей его причине. Гость подошёл ближе к ванной, облокотился длинными руками о бортик, чуть качнул хлипкую ёмкость, отчего по, казалось, давно застывшей, холодной воде пошли круги. Бледный и этой качки не почувствовал, просто уставился на фигуру, нависшую над ним. Страх показался ему слишком очевидной эмоцией для такого момента, да и невозмутимость не сползала с его застывших мышц, поэтому он просто мог наблюдать за тем, как мужчина вытаскивает из-за спины кусачки, такие ржавые, облезлые, покрытые язвами коррозии. Домовладелец достал из-под толщи воды руку Бледного и обхватил своими длинными пальцами, погладив влажную и чуть разбухшую от долгого нахождения в воде кожу. Он поднял голову и оскалился, чуть прищурив глаза. – Как комарик укусит, потерпишь? – спросил Домовладелец, занося кусачки над розоватыми пластинками ногтей Бледного. То ли это адреналин так вмазал по крови, то ли транквилизатор постепенно начал отпускать, но Бледный определённо почувствовал, что может разомкнуть губы. И первое, что он произнёс, предоставляя свой здравый смысл взбудораженному мозгу, это: – Ебать ты клоун... Ногти исчезали с руки постепенно, с тянущей невыносимой болью, оставляя после себя кровавое месиво на кончиках пальцев. Кровь растекалась в воде витиеватыми узорами. Конечно, Бледный кричал, ещё бы тут не закричать, по ощущениям он даже чуть не прикусил язык, но его это не особо волновало, больше хотелось, чтобы это закончилось как можно скорее. Медленно, как и рассудок, к нему в голову залезало осознание ситуации. Неприятно, ну что поделаешь. Ещё с начала этого конца света он понял, что нормальное взаимодействие между людьми исчезло вместе с возможностью погреться под солнцем. Ну и хрен с ним. Хотя бы в данной ситуации он не был монстром, которым его так охотно нарекали. Одни плюсы, помимо того, что он снова отключился, когда последний ноготь слез с мизинца на ноге. Только в этом он не успел найти плюсов, хотя много лет страдал от того, что ногти врастали в нежную кожу пальцев, иногда аж до гноя доходило, а ковыряться самому в этом времени не было, изгибаться так, чтобы достать до мизинца, было невыносимо из-за постоянно ноющей спины, а оказалось решение проблемы такое простое. Спасибо странному мужику, который избавил его от этих страданий, жаль, напрямую теперь нельзя было сказать. В следующее посещение ему сломали ногу, молотком, тоже неприятно, почти до открытого перелома, ну хотя бы дали какую-то кухонную тряпку, воняющую мясом и луком, чтобы всё-таки не прикусить язык. Гематома растекалась под кожей большим тёмным пятном, нога распухла, стала походить больше на испорченную колбасу. И всё это без обезболивающих и очередных порций транквилизаторов. Бледный ругался, сетовал на это, когда над ним занесли молоток, но Домовладельцу было, очевидно, всё равно, он всё с тем же оскалом молотил его ногу, пока случайно не ударил по колену и был облит с ног до головы порцией кровавой воды. Выругался, но отстал. – Ебать ты ещё и педант…, – на каком-то последнем издыхании сказал Бледный с лёгкой улыбкой, посмотрев на то, как мужчина морщится и стягивает с себя свитер, а затем снова отключился. Вообще стало даже как-то скучно, когда тот сломал ему и руку. Потом залил рот лидокаином, вырвал вросшие в дёсны восьмёрки. Стало раздражать, что мужчина приносит одну пользу загнивающему организму Бледного. – Как-то по-детски, не думаешь? – спросил он, посмотрев на криво висящую конечность, наконец-то почувствовав, как холод отпускает его язык и глотку, и кровь изо рта отливает куда-то в правильном направлении, а не в гортань, заставляя подавиться. Бледный неуверенно смотрел в такие моменты на Домовладельца, всё время пытался угадать – тащит того от этой ситуации или его раздражает какой пофигизм выражает жертва. Но на этот раз в глазах мужчины определённо мелькнуло раздражение. – Может, мне язык тебе вырвать? – прошипел он, разворачиваясь к столику, на котором были разложены инструменты. – А ты не думал, что это банально? – бросил Бледный и пожал плечами. – И зачем он тебе, такой длинный? – спросил домовладелец. – Ну…, – задумавшись, протянул Бледный, – у тебя не возникало желания поболтать со мной? Я такое в фильмах видел, обычно злодеи, или маньяки очень много болтают о матерях-алкоголичках и избивающих отцах. А то терзаешь, терзаешь, а толку, если я только ору. Я тебе тут разрыдаться должен? "О-о-о, нет, господин маньяк, пожалейте, пожалуйста, завещаю вам все свои сбережения и собаку, только отпустите" – я так должен реагировать по-твоему? – спросил он, вздёрнув бровь. Впервые на лице мужчины мелькнуло замешательство, улыбка исчезла с его губ, между скрытых в тени бровей пролегла складка. – Было бы славно, на самом деле, – протянул он и отложил кусачки обратно на стол. – А ты что предлагаешь? Уголки губ Бледного дёрнулись вверх, и он скосил взгляд на свой впавший живот, скрытый под красной водой. – Для начала можешь, пожалуйста, воду поменять. И…, – улыбка его стала более заговорщицкой – мне кажется, у меня язва открылась от того, что ты забил на моё питание, не хочешь посмотреть? Руки у Гостя были холодные, что, конечно, сильно контрастировало с тёплой водой, которой он всё же наполнил ванную. Он осмотрел тело Бледного, оценивающе, прикидывая, взял скальпель в руки и уже было занёс над кожей, скрытой под водой, но Бледный резко выставил руку вперёд, впиваясь пальцами в его свитер, и недовольно окинул длинного взглядом. – Хочешь, чтобы у меня кишки по всей ванной расплылись? Слей воду, придурок…, у тебя аж ручонки затряслись, ты садист или практикант? – произнёс он и отпустил чужой свитер, откинувшись на спинку ванной, положив себе в рот излюбленную тряпку, которую домовладелец всё же постирал для него. Мужчина ничего не сказал, переволновался, бедный. Не каждый день жертва не орёт, а раздаёт указания. Он прямо не знал, злиться ему или оставить этого человека со вспоротым животом помирать в ванной. Зато впервые за долгое время он почувствовал, как что-то тёплое растекается по его мёртвому телу, приятный до тошноты живой интерес, в какой-то степени даже умиление, проявленное к маленькому телу под ним, дрожащему и кричащему в его руках, но при этом не сдающемуся, что-то указывающему. Раздражало до этого самого умиления. Воду он спустил, обнажая сморщившееся от влаги тело. Снова осмотрел, что-то отметил про себя и уже аккуратнее склонился над ним, вслушиваясь в тихое сопение сломанного носа Бледного. Долго копошился, всё-таки волновался, делал пометки маркером на коже, наблюдал, как капли воды, не успевшие стечь с кожи, забирали краску отметок, размазываясь по животу, злился, негодовал, но так и не мог приступить. Бледный приподнял голову, вытащил тряпку изо рта и закатил глаза, когда увидел, как Домовладелец нервно стоит над ним и елозит скальпелем где-то рядом с рёбрами. – О боже, – прошептал он и протянул руки к ладоням мужчины. – Давай быстрее, у меня терпение не резиновое… Он обхватил чужие пальцы и положил руки, сжимающие скальпель, чуть сбоку от середины живота, чуть дрогнув, когда холодный металл коснулся кожи. – Вот так, – прошептал он и почувствовал, как голос дрогнул. Предвкушал. – Ведёшь вбок, до той же точки, я надеюсь, ты крючки не забыл… Домовладелец коротко кивнул и аккуратно выбрался из чужого захвата. В последний раз осмотрел живот, дождался, когда Бледный снова откинется на спинку ванной, закусит тряпку, и затем положил скальпель на место предполагаемого начала разреза. Бледному стало обидно, когда он отключился где-то спустя минуты три после начала проникновения, даже попытался привести себя в чувства, до боли прикусив изнутри щёку, но как оказалось, в такой ситуации клин клином не вышибают, и последнее, что он услышал, это сдавленное хлюпанье рассечённых мышц и тонкого слоя подкожного жира. Такое приятное, умиротворяющее, хотелось думать, что он вырубился от этого звука, а не от пресловутого болевого шока. Будет убеждать себя в этом ещё долго. Очнулся уже с зашитым животом и, осмотревшись затуманенным взглядом по сторонам, обнаружил обнимающего себя окровавленными руками домовладельца, спящим на полу рядом с ванной. Бледный даже улыбнулся от такого зрелища, а потом почувствовал тянущую пустоту где-то сбоку, болело невыносимо, и он скривился, рвано вдохнув воздух сломанным носом, и только сейчас обнаружил, что рядом со спящим домовладельцем валялся какой-то красный тёмный сгусток. Присмотревшись к нему внимательнее, он вздрогнул и хотел было податься вперёд чтобы дотронуться пальцами, но боль в боку не позволила. – Идиот. Дрожал как студент, а почку вырезать смог…, – констатировал он и отвернулся, пытаясь вернуть контроль над растворяющимся в боли телом. Из ванной Бледный не вылезал с самого своего заточения. Да и не зачем было. Домовладелец обхаживал его прямо как в хороших частных больницах. А теперь надобность окончательно отпала, когда пришлось отрезать часть стопы из-за расползшегося под кожей некроза. Бледный был даже приятно удивлён, всё же не все инструменты Домовладельца были идеально чистыми, и было чудом, что он обошёлся всего лишь стопой. Нет, он, конечно, мог скакать по дому на одной ноге или бегать на костылях, но этого ему бы не позволили изрезанные во всех возможных местах внутренние органы. Бледный лежал в ванной и прямо чувствовал себя анатомическим атласом. Домовладелец иногда заходил к нему поболтать, обсудить какую-нибудь книгу-справочник по хирургии, которые, видимо, брал откуда-то из заброшенных больниц, как и лекарства, инструменты и формалин для того, чтобы бережно хранить вырезанные из Бледного органы. Любимым экспонатом была, наверное, та самая почка, как первый трофей, заслуга перед изувеченным телом Бледного. Часть желудка тоже была неплоха, а вот селезёнка была так себе, и Бледный не раз ворчал на домовладельца, что ещё где-то в начале их знакомства тот сломал ему парочку рёбер с левой стороны, что привело к микротравмам этого органа. Жаль, дело ещё не дошло до репродуктивной системы. Однажды всё же в дом к Домовладельцу постучался какой-то забрёдший путник. Женщина средних лет со странной, вышедшей из моды причёской и ярким макияжем. Домовладелец напоил её чаем и повёл знакомиться с Бледным. Он прекрасно помнил, как вытянулось её лицо, а оттенок кожи приблизился по окрасу к его. И он не смог из себя выдавить ничего, кроме тихого: – Бу… На ужин был паштет с вырезками с бёдер. Бледный по маленькому кусочку проглатывал их, морщась от боли в воспалённых гландах, однако не забывая отмечать, что получилось вполне себе вкусно. Они закончили с трапезой, домовладелец наклонился к нему, чтобы забрать тарелку, и тогда Бледный, конечно, с усилием, потянулся к нему и аккуратно мазнул сухими губами по щеке. – Очень вкусно, правда, – сказал он и слабо улыбнулся. Конечно, дело до секса дойти не могло, как-то не возбуждала мысль отключиться прямо во время процесса, но простую дрочку никто не отменял. Бледный тихо постанывал, пытаясь хоть раз двинуться в чужой кулак, но оставил эти попытки, когда понял, что не может напрягать мышцы живота. Судорога, пробившая тело, когда он кончил, прокатилась по всему организму, и он до тёмных отпечатков на коже прикусил свою руку, пытаясь переварить боль, перемешанную с удовольствием. Вышло до обиды плохо, и он сказал: – Вырежи их нахрен… Теперь любимым экспонатом в колбе, наполненной формалином, стали семенники, смешно плавающие и задевающие друг друга в замкнутом пространстве. Ещё обиднее стало, когда мозг потихоньку начал отключаться, не мог потерпеть ещё немного. Бледный больше не разговаривал с домовладельцем, старался внимать, но тот понимал, что тот вот-вот отпадёт в обморок. Лекарства перестали спасать, снимать болевой синдром, и Бледный стал много извиняться перед мужчиной, цепляться руками за чужие ладони, сжимающие скальпель, иногда даже просил больше ничего не делать. Его терпение таяло на глазах, иссякало вместе с покидающим его рассудком, а домовладельцу стало его по-человечески жаль. Он окончательно вывез столик с инструментарием из ванной, теперь это просто стало местом переговорной, иногда слабых, но оттого не менее требовательных поцелуев. С каждым днём Бледный остывал, и в какой-то момент Домовладелец обнаружил, что температура собственного тела выше, чем у покидающего его Бледного. Тогда он впервые позволил забывшим, как это – плакать, глазам пустить пару тёплых солёных капель слёз на покрасневшее лицо. Бледный слабо гладил рукой его щёки, сломанными опухшими пальцами касаясь извечной щетины на серой коже. Что-то говорил, но неразборчиво, заплетаясь, путаясь в словах, но общий смысл был в какой-то немощной благодарности. Домовладелец проснулся на следующий день и почувствовал за грудной клеткой биение сердца. Странно, нежно, трепетно. Забытое ощущение медленно теплило его. Он поднялся с кафельного пола и украдкой посмотрел в ванную, где лежал застывший в кровавой воде Бледный. Прислушался и ничего не услышал, кроме непривычного тока крови в собственном организме. Снова опустился уже ближе к ванной и протянул руку к распахнутым глазам Бледного, чуть сдавил. Зрачок растёкся по радужке, принимая вертикальную форму. Он слабо и разочарованно выдохнул, прикрыл чужие веки и отвернулся, погружаясь в какие-то свои мысли. С самого начала этого конца света он и не надеялся снова приблизиться к понятию "человек", а сейчас в голове даже играла какая-то грустная романтичная песня, попадающая в ритм сбившемуся дыханию, как в мелодрамах, про которые ему рассказывал Бледный. На смену интересу пришла человечность, а разве человек с интересом является человеком? Слабо верилось, когда даже отпало желание проводить посмертное вскрытие, да и какой смысл, если Бледный не укажет, не направит руки в нужную сторону. Нет, он по-человечески похоронил его на заднем дворе, постоял, погрустил и вернулся в так внезапно опустевший дом. – Банально, педант, – прошептал он и погладил пальцами стоявшие на тумбе в прихожей колбы с органами и рассматривая своё новое отражение в тёмном стекле.