Благими намерениями вымощена дорога в ад

Утро выдалось туманным и пасмурным. Серое небо нависало над лагерем низко, почти цепляясь за колючую проволоку на вышках, и воздух был пропитан влагой. Рано или поздно должна была наступить осень, а это значило, что нужно расширять припасы. Снега в этом регионе Европы можно было не опасаться. Раньше, во всяком случае, зимы здесь были мягкими, но кто теперь знает? Раньше и зомби были лишь фантазией сценаристов и писателей, а теперь они стояли за стеной, шаркая ногами в поисках живых. На северной вышке всё ещё дежурил Ландо, оставшийся с ночной смены. Его глаза слипались, и он периодически встряхивал головой, пытаясь вытянуть сознание из сна. Термос с кофе стоял рядом, на ржавом металлическом подлокотнике, и Ландо время от времени прикладывался к нему, морщась от переизбытка спирта в импровизированном напитке. В теплицу уже направлялись Кармен и Кика. Кармен жестикулировала и весело рассказывала свой сон. Ей приснилось, что она беременна. Кика смеялась, и отвечала что-то про гормоны и стресс, от которых сны становятся странными. Макс сидел в столовой. Сегодня команда возвращалась на тот продовольственный склад — Джордж, Оскар, Льюис и, кажется, Алекс, которого Кристиан всё-таки выделил после того, как увидел объём привезённых трофеев. Без Макса. Но он и не настаивал. Он не был глупцом и понимал, что со швами в боку, наложенными несколько часов назад, лезть в бой с тридцатью зомби — идея так себе. Хотя, положа руку на сердце, с такой раной он всё равно был бы хорош в бою. В армии происходили вещи и похуже: он видел, как солдаты сражались с отрубленными пальцами на чистом адреналине, и сражались хорошо, а потом падали в обморок, когда шок проходил и тело напоминало им, что они не бессмертны. Он не хотел проверять, сработает ли с ним этот же механизм. В столовой почти никого не было, занят был только его стол и ещё один в углу, где Олли и Кими еле слышно шушукались. Повариха, ещё сонная, клевала носом над кастрюлей, и её голова то и дело опускалась, а потом дёргалась обратно, и она бросала строгий взгляд на парней, будто они были виноваты в её недосыпе. Олли что-то шептал, Кими тихо смеялся, и их голоса смешивались в ровный, успокаивающий шум. Макс перемешивал ложкой завтрак. Сегодня это была каша с сухофруктами, кажется, это был изюм и курага, и два ломтика хлеба. Он был мягким, пористым, но масла к нему не полагалось, да Макс и не жаловался. Он подозревал, что такое питание, с двойной порцией хлеба и сухофруктами, было специально для него, чтобы организм от переизбытка углеводов быстрее восстановился. Помидоры, которые он ел вчера, были выращены здесь же, в теплице, и повариха упоминала, что скоро должна подоспеть картошка и клубника. Макс не отказался бы от ягод. Хотя в прошлой жизни он к ним не сильно питал любовь, но теперь он вспоминал их вкус почти с ностальгией. Странно, по каким вещам скучаешь, когда мир рушится. В полутишине столовой раздались неспешные шаги. Макс поднял взгляд. На Шарле не было белого халата, только серая футболка и синие штаны, заправленные в ботинки. Он выглядел так, будто всё-таки поспал, но был все ещё бледным, с тенями под глазами, только теперь не такими глубокими. Его волосы были причёсаны, и это было настолько непохоже на вчерашнего взлохмаченного Шарля, что Макс на секунду задержал взгляд. Шарль заметил его. Их глаза встретились, и Шарль еле заметно выдохнул, будто принимал какое-то решение. Макса это заинтриговало. Он продолжал смотреть, ожидая кивка или хотя бы короткого приветствия, но Шарль прошёл мимо, даже не здороваясь. Макс хмыкнул, решив не придавать этому большого значения и вернулся к завтраку. Повариха на раздаче что-то говорила Шарлю, судя по её тону, опять ворчала про то, что он не ест и что она лично проследит за тем, чтобы он взял добавку. Шарль отвечал что-то односложное, и Макс не стал прислушиваться, вернувшись к завтраку. От завтрака его отвлёк звон тарелки об стол и следом скрип отодвигаемого стула. Макс поднял голову. — Доброе утро, — Шарль даже улыбнулся. — Доброе, — кивнул Макс. — Как рана? Макс улыбнулся и откинулся на спинку стула, складывая руки на груди. Движение отозвалось тупой болью в боку, швы натянулись под повязкой, напоминая о себе, но терпеть можно. У него были ранения и похуже, а эта даже не мешала дышать. По крайней мере, не сильно. — В порядке. Правда, я почти всю ночь не спал. Шарль кивнул и опустил взгляд в тарелку, размешивая кашу. — После завтрака зайди на осмотр. Нужно проверить швы. — Хорошо, — согласился Макс. Вокруг них лагерь начинал просыпаться. В столовую один за другим входили люди: Карлос, который сразу направился к раздаче, потягиваясь и зевая так, что челюсть хрустнула. А потом появился Ландо, видимо, его смена наконец закончилась, и он с порога начал что-то упорно доказывать Карлосу, размахивая руками. Его голос, громкий и возмущённый, перекрывал все остальные звуки. — Ты не мог видеть трёх на востоке, потому что я смотрел туда всю ночь, и там было пусто, — доказывал он, пока Карлос невозмутимо наливал себе чай. Олли со своего стола поддакивал обоим одновременно, не вникая в суть. Макс проводил их взглядом и повернулся к Шарлю. Тот продолжал есть, но теперь он выглядел расслабленно, и Макс подумал, что сейчас, наверное, можно... — Я вспомнил кое-что, — сказал он негромко. Шарль поднял бровь, не отрываясь от еды. — Нашу первую встречу, — продолжил Макс. — В клинике. Я тогда был под анестезией, но почти уверен, что кто-то сидел у моей койки. И мне казалось, что это был ты. Шарль отложил ложку и пожал плечами, не поднимая головы. — Анестезия часто вызывает ложные воспоминания, — сказал он. — Ты мог принять медсестру за кого-то ещё. Или вообще выдумать это, пока лежал без сознания. Голос был ровным, почти скучающим. Но Макс смотрел на него и видел то, чего Шарль заметить не мог: его щёки, бледные всего минуту назад, начинали розоветь, и это заставило Макса широко улыбнуться. Шарль приподнял взгляд от тарелки и увидел эту улыбку. — Что? — Ты лукавишь, — сказал Макс. — Просто признай, что запал на меня тогда. Шарль удивленно хмыкнул, на секунду задержав взгляд, такие резкие заявления от Макса были в новинку, и он покачал головой. — Я не буду это признавать, — сказал Шарль и вернулся к своей каше. — Потому что это не так. — Тогда почему ты сидел у моей койки? — спросил Макс. Шарль снова поднял взгляд и пристально посмотрел на Макса. — Это был не я, — сказал он твёрдо. А потом этот взгляд изменился. Строгость сменилась чем-то другим — изучающим, и Шарль резко отодвинул стул. Деревянные ножки скрежетнули по полу. Он перекинул корпус через стол, приближаясь, и теперь его лицо оказалось слишком близко к лицу Макса. Его глаза прищурились, и он смотрел на Макса так, как смотрел на своих пациентов. Макс вскинул бровь. — Что? Шарль поджал губы. Его взгляд скользнул по лицу Макса — по лбу, по глазам, по щекам, и задержался где-то у висков. — У тебя жар, — сказал он. — Не чувствуешь? Макс пожал плечами. — Тут всегда жарко. Шарль раздражённо выдохнул через нос. — Угу, — произнёс он, откидываясь обратно на спинку стула и скрещивая руки на груди. — В столовой в ранний час жарко. Конечно. А то, что ты бледный и почти не спал — это, видимо, тоже от духоты. Макс открыл рот, чтобы возразить, но Шарль уже не слушал, он поднялся, взял свою тарелку в одну руку и, не оборачиваясь, кивнул Максу. — Пойдём, — сказал он. — А то ты скоро отрубишься прямо здесь, а я не хочу потом объяснять Кристиану, почему его лучший боец лежит лицом в каше. Макс посмотрел на свою тарелку: каша почти съедена, хлеб надкушен. Он хотел взять его с собой, но мысль выскользнула и потерялась где-то по дороге от мозга к руке. На улице было пасмурно. Солнце уже медленно поднималось, но всё ещё оставалось скрытым за плотным слоем облаков, и свет, просачивающийся сквозь них, был серым. Воздух пах влагой и холодной пылью — кажется, собирался дождь. Первые капли ещё не упали, но в ветре уже чувствовался тот запах, который бывает перед ливнем. Макс вдохнул его и не почувствовал ничего, кроме лёгкой тяжести в груди. На вышке сменился дежурный: теперь там стоял кто-то из новеньких — фигура в униформе, опирающаяся на перила. Лагерь постепенно просыпался. У теплиц уже копошились Кармен и Кика, и до Макса долетали обрывки их разговора — что-то про рассаду и улиток, которые пожирали листья. Всё это доносилось до него как сквозь вату. Звуки были приглушёнными, краски — блёклыми, а собственные ноги — непривычно тяжёлыми. Он плёлся за Шарлем чуть пошатываясь, и каждый шаг отдавался в боку тупой болью. Швы натягивались, но он не морщился. Он вообще почти не чувствовал тела — только жар, который теперь, когда они вышли из душной столовой на прохладный воздух, стал заметнее. Лоб горел, а пальцы рук, наоборот, были ледяными. Странное сочетание. Шарль шагал впереди быстрым, чётким шагом, и его спина в серой футболке была напряжена. Он не оборачивался, но Макс знал, что он слушает его шаги — сверяет, идёт ли он следом. Они дошли до медотсека. Шарль набрал код на двери, и створки разъехались с тихим шипением. Внутрь хлынул знакомый запах антисептика и лекарств. Макс переступил порог. На столе лежало тело. Живот был вспорот аккуратным Y-образным разрезом, грудная клетка разведена в стороны, и в тёмной полости поблёскивали остатки внутренностей. Лицо было прикрыто тканью, но Макс узнал его по униформе. Кажется, это был ещё Джеймс, а может, и тот другой мужчина, чью жену укусили. Он не помнил. Да и какая разница. — А ты не некрофил? — спросил Макс, указывая подбородком на тело. Собственный голос показался ему чужим, а слова выскочили раньше, чем он успел подумать, зачем вообще это говорит. Шарль замер. Он поставил тарелку на ближайший столик, и только потом развернулся. — Ты такой придурок, когда не контролируешь себя, — сказал Шарль. Он схватил Макса за руку и дёрнул к стулу. Макс пошатнулся, и на секунду комната поплыла перед глазами: лампы размазались в жёлтые полосы, тело на столе стало чёрным пятном. Шарль удержал его и усадил на стул. Макс резко вскинул голову. Движение вышло слишком сильным — корпус качнулся назад, и он бы наверняка опрокинулся вместе со стулом, если бы Шарль всё ещё не удерживал его за плечо. — Не дёргайся, — приказал Шарль. — Я вколю тебе антибиотики, и мне нужно будет осмотреть рану. Шарль начал что-то делать у инструментального столика, но все звуки доносились до Макса как сквозь толщу воды. Он смотрел на Шарля, на его сосредоточенные брови, на складку между ними, на то, как его губы шевелились, произнося какие-то слова, но видел не его. Видел свет лампы, который дробился в стекле шкафа, видел собственные руки на коленях, слишком бледные, видел край простыни, свисающей со стола. — Макс, — позвал Шарль. — Ты меня слышишь? Он слышал. Где-то далеко. Где-то за слоем ваты и гула в ушах. — Слышу, — ответил он, но губы почти не шевелились. Шарль наклонился к нему, и что-то кольнуло в предплечье. — Сиди, — сказал Шарль, выпрямляясь. — Я сниму повязку. Макс моргнул. Веки были тяжёлыми, и закрыть их казалось самым простым и правильным решением. Он ещё раз моргнул, и комната поплыла, и последнее, что он услышал, был недовольный цокот Шарля. А потом всё стихло. Сирена взвыла над больницей, как раненый зверь, и не замолчала. Она билась под сводами коридоров, отражалась от кафельных стен, ввинчивалась в голову, и Макс открыл глаза не сразу — сначала он просто слушал, пытаясь понять, что происходит. В военном госпитале к сиренам привыкаешь, но эта звучала иначе: не учебная тревога, не отбой, а что-то непрерывное, почти истерическое. За дверью палаты слышались шаги — слишком быстрые, слишком громкие, а потом женский крик, высокий и резкий, который оборвался на середине. Макс сел на койке. Тело сразу отозвалось болью в боку, рана после операции ещё не зажила, швы натянулись, и он на секунду замер, пережидая горячую вспышку. Капельница дёрнулась вместе с ним, игла потянула кожу на левой руке. Он выдернул иглу одним движением, почти не заметив боли. Оружия не было. Он обвёл палату взглядом: койка, тумбочка, пластиковый стул, на котором висел его армейский ремень, но все оружие осталось у охраны. В углу, под стулом, стояли его армейские ботинки. Он сунул в них ноги, не завязывая шнурков и встал. Дверь в палату была приоткрыта. Он подошёл к ней бесшумно, стараясь не делать резких движений, и выглянул в коридор. Хаос. Коридор, когда-то стерильный и тихий, теперь был полон людей — пациентов, медсестёр, врачей, и все они бежали в разные стороны. Кто-то кричал, кто-то звал на помощь, кто-то просто толкал каталку, на которой лежало тело, накрытое простынёй. Простыня сползла, и Макс увидел лицо — старуха, седая, с открытым ртом, из которого текла струйка черноватой жидкости. Одна из медсестёр бежала к нему и почти врезалась в стену рядом с дверью. Её глаза были дикими, расширенными от ужаса, а руки дрожали так, что она едва удерживала поднос с какими-то ампулами. — Что случилось? — спросил Макс, вглядываясь в ее глаза. Она посмотрела на него так, будто увидела призрака, и, не ответив, побежала дальше. Её шаги стихли где-то в конце коридора, и через секунду оттуда донёсся грохот — что-то упало, что-то разбилось, и новый крик. Макс пошёл в другую сторону. Туда, откуда бежали люди. Потому что если все бегут оттуда, значит, эпицентр там. Этому его учили: в случае паники — двигаться навстречу источнику. Он придерживал халат одной рукой, потому что тот постоянно распахивался на ходу, и чувствовал, как швы в боку натягиваются при каждом шаге. Боль была тупой, ноющей, не острой — идти можно. Первый зомби появился из-за угла, когда Макс проходил мимо приоткрытой двери операционной. Дверь была выбита и внутри кто-то был. Макс заглянул туда, ведомый скорее инстинктом, чем разумом, и увидел инструментальный столик, всё ещё накрытый стерильной тканью, а на нём — набор хирургических инструментов. Скальпели, зажимы, ножницы. Он схватил скальпель и в этот момент услышал шарканье за спиной. Зомби был бывшим пациентом. В таком же больничном халате, как у Макса, только грязном и порванном на плече. Его кожа была серо-зелёной, с тёмными прожилками, расходившимися от раны на предплечье, а изо рта текла густая слюна, смешанная с кровью. Он двигался неровно, будто забыл, как работают ноги, и его руки были вытянуты вперёд, скрюченные, как птичьи когти. Увидев Макса, он открыл рот и издал низкое шипение. Макс ударил первым. Скальпель вошёл в горло, и зомби пошатнулся, но не упал. Чёрная кровь хлынула из раны, заливая его грудь и пол, а он всё тянулся к Максу скрюченными пальцами, и его рот открывался и закрывался с мерзким щёлкающим звуком. Макс выдернул скальпель и ударил ещё раз в висок. Лезвие хрустнуло о кость и застряло. Зомби обмяк и рухнул на пол. Макс упёрся ботинком в его голову и с трудом выдернул скальпель. Лезвие было все в черной крови, непохожей на человеческую. Он вытер его о халат зомби и двинулся дальше. За углом была кровища. Она была везде: на стенах, на потолке, на полу, и в этой крови лежали тела. Много тел. Кто-то ещё подавал признаки жизни, кто-то уже нет. Три зомби стояли на коленях над трупом и рвали его зубами. И звук, который они издавали, был хуже всего остального: влажное чавканье, перемешанное с хрустом костей. Макс не думал. Он просто двинулся вперёд, перехватив скальпель поудобнее, и первого ударил сзади, в основание черепа. Лезвие вошло туго, но он надавил сильнее, чувствуя, как хрустит позвоночник, и зомби обмяк. Старик обернулся на звук и тут же получил скальпелем в глаз. Женщина вскочила и бросилась на него с вытянутыми руками. Он попытался ударить её в голову, но промахнулся, и её ногти полоснули его по плечу, оставляя четыре рваные царапины. Он оттолкнул её ботинком, ударил снова, и она упала на спину, а он навалился сверху и бил, пока она не перестала дёргаться. Шарль выскочил из-за поворота и почти врезался в него. Он был в белом халате, заляпанном кровью, и в руках держал хирургический молоток, явно схваченный в последний момент. Его волосы торчали в разные стороны, как будто он только что проснулся или пробежал через весь корпус, а лицо было бледным, с неестественно яркими пятнами румянца на щеках. — Боже, — выдохнул он, увидев Макса. — Ты жив. Он не сказал это как облегчение. Скорее, как констатацию факта — удивлённую, почти недоверчивую. Макс не нашёлся, что ответить, и просто смотрел на него. Сзади, оттуда, где Шарль только что пробежал, донёсся грохот и чей-то голос перешёл в истошный вопль. — Что происходит? — спросил Макс. Его голос прозвучал хрипло и глухо, как будто он не говорил несколько дней. — Я ни черта не понимаю, — ответил Шарль. Он оглянулся на шум за спиной, и его пальцы на рукоятке молотка сжались сильнее. — Но нужно бежать. Сейчас. — Там могут быть живые, — сказал Макс, кивая в ту сторону, откуда бежал Шарль. — Я должен проверить. Шарль замер. Его лицо дёрнулось — боль, страх, сожаление, и он покачал головой. — Нет, — сказал он. — Там никого. И они побежали. Коридор уходил в полумрак, где-то отключили свет, и только аварийные лампы горели тусклым красным, превращая всё вокруг в декорацию к фильму ужасов. Макс старался не смотреть по сторонам, но всё равно видел: женщина на каталке, которая только что звала на помощь, теперь вставала с пустыми глазами и тянула руки к своему мужу, сидевшему рядом. Медсестра с седым пучком лежала на полу, а её пациент, старик в пижаме, стоял над ней на коленях и рвал зубами её плечо. Медсестра открыла глаза, и начала подниматься. У выхода из отделения им встретился ещё один человек — молодой парень, сидевший в углу на полу и прижимавший к груди раненую руку. Увидев Шарля, он протянул к нему здоровую руку, и его лицо исказилось отчаянием, смешанным с надеждой: — Помогите... Пожалуйста, помогите... Я не хочу умирать... Шарль остановился и шагнул к нему, уже наклоняясь, чтобы подхватить под плечо, и вдруг замер. Его глаза упёрлись в рану на предплечье парня. Рваная, свежая, с неровными краями. И чёрная кровь. Та самая. Слишком тёмная, маслянистая, непохожая на человеческую. — Он заражён, — сказал Макс. Он не хотел это говорить. Слова вырвались сами, и он тут же пожалел о них, но было поздно. Шарль всё ещё держал парня за плечо, и его пальцы медленно разжимались. Парень посмотрел на Шарля, и в его глазах что-то изменилось. Надежда исчезла, сменившись ужасом, и он вдруг задёргался, забился в руках Шарля, издавая звуки, похожие на всхлипы. Его тело изгибалось неестественно, позвоночник хрустел, а глаза начали стекленеть. Шарль отпустил его и отступил на шаг. Парень упал на пол и затих, но через секунду уже начал подниматься, как сломанная игрушка, которую кто-то пытается завести. Шарль попятился. Макс схватил его за плечо и потянул за собой в пожарную лестницу. Дверь захлопнулась за ними, отрезая шум коридора, и стало тихо — только их дыхание, тяжёлое и частое, разрывало эту тишину. Макс прислонился к холодной бетонной стене и сполз вниз, чувствуя, как ноги подкашиваются от слабости. Шарль стоял рядом, всё ещё сжимая молоток, и смотрел куда-то в темноту лестничного пролёта. — Здесь есть вертолётная площадка? — спросил Макс, когда дыхание немного восстановилось. Его голос звучал уже твёрже, почти как обычно. Шарль посмотрел на него и кивнул. — На крыше. Грузовой лифт в конце этого коридора. Макс кивнул в ответ и закрыл глаза. Всего на секунду. Но темнота уже накрывала его, и последнее, что он почувствовал, была холодная рука Шарля на его плече. Или это был сон. Или воспоминание. Или жар, который всё ещё жег лоб и заставлял путать прошлое с настоящим. Где-то далеко, за слоем ваты и гула в ушах, раздался знакомый цокот. Недовольный, резкий. А потом всё стихло. Неприятно возвращаться в сознание и первым увидеть лицо трупа рядом с тобой, но нельзя сказать, что у Макса был выбор. Где-то на границе между сном и явью он почувствовал запах, и этот запах вытянул его из темноты, как вытягивает на поверхность утопающего, который уже почти сдался. Он открыл глаза медленно, с трудом разлепляя веки, и первое, что увидел, было изувеченное лицо мертвеца на соседнем столе. Труп лежал в метре от него, на такой же металлической кушетке, и от лица там не осталось почти ничего: кожа была содрана с одной стороны, обнажая серую кость и остатки мышц, свёрнутые в жгут, а в пустой глазнице застыла тёмная жидкость, похожая на машинное масло. Рот был приоткрыт, и в нём виднелись обломки зубов, тёмных и острых, как у животного. Макс не поморщился. Не отвёл взгляд. Он просто лежал и смотрел в это лицо или в то, что когда-то было лицом, и чувствовал, как реальность медленно собирается вокруг него заново, фрагмент за фрагментом. В помещении воняло лекарствами, спиртом и, конечно, этим трупом. Запах был плотным, он оседал на языке и въедался в одежду, и Макс знал, что его собственная кожа теперь пахнет так же. Но он продолжал лежать неподвижно, позволяя сознанию догнать тело. Воспоминания возвращались обрывками: сирена в больнице, молоток в руке Шарля, кровь на линолеуме, жар, который сжигал его изнутри, когда он сидел на стуле в этом самом медотсеке, и укол, после которого всё исчезло. — Как ты себя чувствуешь? Голос донёсся откуда-то сверху и сбоку, и Макс не сразу понял, что он обращён к нему. Голос был ровным, но в нём проскальзывало что-то ещё — может, усталость, а может, сдержанное напряжение. — Как будто не умер, хотя должен был, — хрипло отозвался Макс. — Не в первый раз. Макс повернул голову в другую сторону, пытаясь найти обладателя этих саркастичных высказываний. Движение отозвалось болью, но голова больше не кружилась, и это было приятно. Шарль стоял почти вплотную к кушетке, сжимая в руках планшет с какими-то показателями, которые он считывал с прибора, прикреплённого к стене. Его лицо было сосредоточенным, а пальцы, державшие стилус, чуть подрагивали. — Я очистил рану, вколол тебе антибиотик и анестетик. Температура спала, так что должно стать получше. Он опустил планшет и перевёл взгляд на Макса, будто проверяя, услышал ли тот его. Но Макс всё ещё смотрел как будто сквозь Шарля — не потому что не хотел видеть, а потому что сознание ещё плавало где-то на границе, и картинка перед глазами слегка расплывалась по краям. Шарль шагнул ближе и положил руку на шею Макса, чуть ниже челюсти, прижимая два пальца к сонной артерии. Его пальцы были холодными, они всегда были холодными, сколько Макс его помнил, и от этого прикосновения по коже пробежала дрожь, которую он не смог скрыть. — Сколько времени? — спросил Макс, пока пальцы Шарля считали пульс. Голос всё ещё звучал хрипло, но его язык хотя бы слушался. — Девять вечера, — ответил Шарль, не убирая руки. — Ты отрубился почти на двенадцать часов. Макс перевёл взгляд на окно. За стеклом было темно — не просто сумерки, а глубокая ночная темнота, и только свет прожектора на вышке иногда прорезал её, скользя по стене. Пальцы Шарля всё ещё лежали на его шее, прохладные и точные, и Макс вдруг подумал, что сейчас, наверное, действительно ночь. Не вечер — ночь. И Шарль провёл здесь все эти двенадцать часов. Или нет? Может, он уходил. Может, спал пару часов в своём кабинете. Но почему-то Макс не верил в это. — Ты ел? Вопрос вырвался раньше, чем он успел его обдумать. Шарль замер. Его пальцы на шее Макса дрогнули, а свободная рука, державшая флакон с таблетками, остановилась на полпути к столу. Он явно не ожидал этого вопроса — или ожидал чего угодно, но не этого. — Я... нет, — начал он неуверенно, а потом прокашлялся и отвёл взгляд, возвращаясь к инструментальному столику. Его движения стали чуть более резкими, чем раньше, когда он собирал инструменты и распаковывал таблетки. — Я собирался. — Хорошо, — сказал Макс. Он приподнялся на локтях, и комната слегка поплыла перед глазами, но он удержался и сел на кушетке, свесив ноги. Пол был холодным, и он только сейчас заметил, что кто-то снял с него ботинки. Они стояли рядом, аккуратно поставленные у ножки кушетки. Шарль. Больше некому. — Мне можно двигаться? Шарль развернулся и пробежался по нему взглядом. Затем он преодолел расстояние между ними в два широких шага и оказался вплотную, буквально встав между разведёнными бёдрами Макса. В руке у него откуда-то появился маленький фонарик. — Да, но... Он замешкался, направляя луч фонарика прямо в глаза Максу, и яркий свет ударил по зрачкам, заставив его зажмуриться. Шарль убрал фонарик, но остался стоять на месте, всё так же окружённый бёдрами Макса. Их лица теперь разделяло всего несколько сантиметров, и Макс видел каждую деталь: тёмные круги под глазами, мелкую сеточку лопнувших капилляров на веках, едва заметную щетину на подбородке — Шарль, кажется, не брился пару дней. От него пахло антисептиком и тем самым шампунем, который он оставил Максу в душевой. И кофе. Он всё-таки выпил кофе. — Тебе нужен постельный режим, — продолжил Шарль. — Предлагаешь мне спать тут с трупом? — Макс повернул голову, чтобы выразительно посмотреть на тело за соседним столом. — Спасибо, но я предпочитаю более уютную компанию. Шарль ухмыльнулся уголком рта, однако в глазах это не отразилось, они оставались серьёзными, и отошёл на шаг назад, возвращая себе профессиональную дистанцию. — Я отвезу его в лабораторию и принесу ужин, — сказал он, кивая на труп. — А ты пока... — Я тебе помогу, — сразу же заявил Макс и уже начал сползать с кушетки. — Боже, успокойся. — Шарль вскинул руку, останавливая его. — Посиди хотя бы пять минут спокойно. Ты только что пришёл в себя после двенадцатичасовой лихорадки. Дай своему телу шанс не отключиться снова. Макс вздохнул и опустился обратно. Шарль уже собирался отойти к каталке, когда Макс протянул руку и коснулся его локтя. Прикосновение вышло неловким, пальцы скользнули по ткани халата и замерли на сгибе. — Составишь мне компанию за ужином? Шарль замер. Медленно, очень медленно, он проследил взглядом от своей руки — туда, где пальцы Макса всё ещё касались его локтя, до его лица. Это был долгий взгляд. Слишком долгий для простого врача, проверяющего состояние пациента. В нём читалось что-то, что Макс не мог расшифровать до конца, но что заставило его сердце пропустить удар. Затем Шарль поднял глаза и встретил взгляд Макса. — Да, — сказал он, сдаваясь. — Но больше меня не хватай. Иначе я вколю тебе снотворное и ты проспишь до следующего конца света. И это не шутка — препарат уже готов. Макс неловко улыбнулся и отпустил его локоть. — Прости. Я не совсем отошёл от викадина. Шарль кивнул и отстранился. Он подошёл к каталке с трупом и взялся за её ручки, и его спина снова стала прямой, а движения — точными и выверенными. Доктор вернулся. Никаких лишних эмоций, только работа. Но когда он выкатывал каталку из медотсека, Макс заметил, что его щёки снова чуть порозовели. Совсем немного. Почти незаметно. Но Макс заметил. Он остался сидеть на кушетке в полумраке, прислушиваясь к удаляющемуся стуку колёсиков и к собственному пульсу, который всё ещё отдавался где-то в висках. В помещении пахло смертью и лекарствами, а он всё ещё думал о том, как Шарль стоял между его бёдер с фонариком в руке и смотрел на него так, будто видел что-то, что не мог объяснить даже себе. «Не в первый раз», — сказал он. И Макс знал, что это правда. Не в первый раз он возвращал его с того света. И, возможно, не в последний. Макс спрыгнул с кушетки. Рана в боку отозвалась тупой, но уже привычной болью. Он поморщился, пережидая секунду, а потом выпрямился и огляделся. Медотсек был почти таким же, как в первые дни, когда они сюда попали. Тот же запах — антисептик, лекарства, что-то сладковатое от трупов, которые Шарль регулярно вскрывал. Тот же жёлтый свет лампы, который горел, кажется, круглые сутки. Те же металлические стеллажи, те же шкафы с инструментами, тот же стол в центре, на котором сейчас никого не было. Макс редко бывал здесь в последнее время. Раньше — в первые недели после того, как они наткнулись на лагерь Кристиана, он заходил чаще. Не только по медицинской необходимости, а просто так. Проверить, как Шарль. Перекинуться парой слов. Тогда они ещё разговаривали. Он медленно двинулся вдоль стеллажа, ведя пальцем по краю металлической полки. Пыли почти не было — Шарль поддерживал здесь порядок. На полке стояли банки с образцами, подписанные аккуратным почерком, и Макс пробежался по ним взглядом, не вчитываясь. Ему нужно было чем-то занять себя, пока Шарль не вернётся, и он выбрал это: бесцельное изучение помещения, которое он и так знал наизусть. Им с Шарлем, можно сказать, повезло. В первую неделю всего этого безумия, когда города ещё горели, а военные ещё пытались навести порядок, они каким-то чудом добрались до вертолётной площадки. У них был вертолёт — маленький медицинский борт, который Шарль знал, как запустить, потому что проходил когда-то курс эвакуационной медицины. У них были все шансы на выживание, пока военные его не подбили. Вертолёт рухнул где-то в лесу, и они выбрались из-под обломков чудом — Макс с разорванным плечом, Шарль с треснувшим ребром. Но они справлялись. Лес оказался безопаснее, чем города, где правительство массово зачищало население, и безопаснее, чем военный лагерь, куда Макс мог попасть по распределению. В военном лагере всё закончилось бы тем, что один заражённый появился бы на КПП, за ним второй, и зараза растянулась бы как чума, пожирая людей одного за другим. Власти ещё пытались защищать свои объекты, и какие-то даже уцелели и, возможно, существовали до сих пор, но в основном всё скатилось в одно и то же: заражение, паника, борьба за власть, смерть. А они двое выживали. Первые два месяца, до того как наткнуться на лагерь, они вдвоём прочёсывали лес, находили ручьи с чистой водой, ставили силки на кроликов, разводили костры и довольно быстро добыли оружие — сначала ножи, потом пистолет, снятый с мёртвого военного. Работали слаженно, почти без слов понимая, кто что делает. Шарль разбирался в том, что можно есть, а что нельзя, и мог перевязать любую рану. Макс обеспечивал безопасность и охоту. Можно сказать, они стали друзьями — впрочем, выбора особо не было. Но Максу нравилось это время. В нём была странная, почти мирная простота: они вдвоём против всего мира, и мир пока что проигрывал. Животные начали вымирать примерно через месяц. Сначала исчезли олени, потом лисы, потом даже птицы стали попадаться реже. Им пришлось идти дальше, на юго-восток, где, по словам Шарля, были заброшенные фермерские угодья. Так они и наткнулись на лагерь Кристиана — старый военный объект, обнесённый решёткой и колючей проволокой, который тот со своими людьми отбил в первые дни. Кристиан когда-то был военным, как и Макс, и хорошо понимал цену дисциплины. Но ему нужны были люди: его отряд потрепало в первые недели, и пополнение из бывшего солдата и практикующего хирурга он принял с распростёртыми объятиями. Вот уже месяцев восемь они существовали в этом новом доме, и Макс почти привык к его стенам. Он не знал, почему та история так задела Шарля. История с заражённым, которого Макс не пустил в лагерь. Это случилось месяца три назад, и с тех пор всё изменилось. Шарль тогда назвал его бессердечным, и Макс не стал спорить — не потому что согласился, а потому что не видел смысла переубеждать человека, который уже принял решение. Но он до сих пор не понимал, что именно так задело Шарля. То, что он отказал незнакомцу? То, что оказался прав насчёт укуса? То, что даже не колебался? Он не спрашивал. И никогда не спрашивал. Может, зря. Не то чтобы Макс скучал по их общению. Они никогда не делились чем-то по-настоящему личным, даже в лесу. Никогда не говорили о том, что было до. Но с Шарлем всегда было приятно провести время — обсуждать что-то, спорить, даже молчать. Он был одним из немногих, с кем Макс мог поделиться какими-то переживаниями, не называя их переживаниями вслух. Просто поговорить о том, что его беспокоило, так, чтобы это звучало как обычный разговор. Шарль слушал. И отвечал. И иногда этого было достаточно. Но это было раньше. — Сегодня у нас салат и рис. Терпимо. Голос Шарля вывел его из воспоминаний. Макс обернулся и увидел, как Шарль заходит в медотсек с двумя тарелками в руках. Он толкнул дверь спиной, потому что руки были заняты, и теперь балансировал с посудой, стараясь не пролить содержимое на пол. Выглядело это почти комично: доктор, который только что вскрывал трупы и вкалывал антибиотики, теперь нёс ужин, как официант в плохом ресторане. От тарелок поднимался пар, и в воздухе поплыл запах варёного риса и чего-то овощного, свежего, наверное, того самого салата из тепличных помидоров и зелени. — Салат, — повторил Макс, всё ещё стоя у стеллажа. — Никогда не думал, что буду радоваться салату. — Ты и не особо радуешься. Макс хмыкнул и отошёл от стеллажа, опускаясь на стул, который Шарль предусмотрительно пододвинул к нему ещё до ухода. Рис был горячим и чуть пересоленным, а салат действительно оказался из помидоров и каких-то листьев — то ли шпината, то ли молодой капусты, Макс не разбирал. Но это было вкусно. Гораздо вкуснее, чем консервы, которыми они питались в первые недели после падения вертолёта, когда ещё не научились охотиться. Шарль поставил свою тарелку на край инструментального столика, предварительно сдвинув в сторону пробирки и упаковку с таблетками. Макс заметил, что его порция была заметно меньше — или так просто казалось. — Ты опять не доложил себе, — сказал Макс, не глядя на Шарля. Он говорил в тарелку, но знал, что Шарль услышит. — Я не голоден. — Ты ведешь себя как выскочка. Шарль не ответил. Он сел на стул напротив и начал медленно есть, и на несколько минут между ними повисла тишина. Макс думал о том, что сегодня они ужинают вдвоём уже второй раз за сутки, и это странно, и непривычно, и что-то в этом определённо изменилось. Может, Шарль просто устал сопротивляться. Может, он решил, что злиться на Макса — это слишком энергозатратно, когда вокруг полно других поводов для злости. А может, ему тоже не хватало этих разговоров. — Знаешь, — сказал он, не поднимая головы, — я тут подумал. Когда мы только попали сюда, я думал, что ты долго не протянешь. Шарль поднял бровь: — В каком смысле? — В прямом. Ты был хирургом в частной клинике. Привык к стерильным операционным, к ассистентам, к тому, что всё работает. Я думал, что после леса ты сломаешься. Но ты не сломался. Шарль хмыкнул и вернулся к своему рису. — Ты меня недооценил. — Да, — легко согласился Макс. — Видимо. Снаружи, за окном медотсека, лагерь затихал: прожектор на вышке мерно гудел, где-то далеко переговаривались часовые, а в теплицах, наверное, уже гасили свет. Макс доел рис и отодвинул тарелку. — Ты не боишься, что он укусит тебя? — спросил он вдруг, кивая на пустой стол, где ещё час назад лежал труп. — Он мёртв, Макс. Мёртвые не кусаются. — Ну, некоторые кусаются. Мы видели. — Только свежие. Этот был мёртв уже давно. Шарль доел последнюю ложку и тоже отставил тарелку. Их взгляды встретились, и Макс вдруг подумал, что сейчас, в этом тусклом жёлтом свете, Шарль выглядит почти как тогда, в лесу, — уставшим, но всё ещё уверенным. Только тогда они сидели у костра на поваленном бревне, а теперь — в медотсеке, в окружении пробирок и старых медицинских карт. — Ладно, — сказал Шарль, поднимаясь, и его голос снова стал деловым. — Я заберу посуду и вернусь. А ты пока проверь швы, убедись, что повязка не промокла. И ради бога, надень наконец нормальную футболку. Ты сидишь с голым торсом уже час, и мне это надоело. Макс опустил взгляд на свою грудь — и правда, футболка так и осталась разрезанной, и повязка белела на рёбрах, и усмехнулся. — Я думал, тебе нравится. — Я врач, — отрезал Шарль, разворачиваясь к выходу. — У меня профессиональная деформация. Я вижу не твои мышцы, а потенциальные объекты для хирургического вмешательства. — Конечно, — сказал Макс ему в спину. — Конечно. Дверь закрылась, и он остался один, всё ещё улыбаясь краешком рта.