Колыбель лилового тумана

      — Ты чёрт? — сухими губами едва-едва пошевелил Иллуги, рассматривая, как кончик хвоста выводил в воздухе восьмёрки.       Ему было страшно, как никогда в жизни. Он, признаться, был уверен, что его жизнь кончилась на моменте, когда его втянуло в лиловый смерч, но всё оказалось ещё хуже. Он, кажется, попал в ад, где его наказанием станет самый странный парень, которого он только видел в жизни. Такой до чудесного женственный, с пухлыми губами и нежным взглядом, почти испуганным и доверчивым. Возможно, это был тот друг, о котором он мечтал всю жизнь, и стоило его хотя бы перед смертью схватить за руку и потащить хоть куда-то, где они могли поговорить.       — Что? — переспросил он, совсем растерянно, и градус опасности снизился по меньшей мере вдвое. — Нет, кажется, не чёрт.       — Тогда откуда у тебя рога и хвост?       Совсем как настоящий кот, парень немного развернулся, пытаясь рассмотреть собственный хвост. Вместе с его жестами, такими неловкими и несобранными, приходило неясное ещё до конца понимание, что, кажется, этот человек — чёрт? — не слишком опасен. Место, в которое он попал, наверняка страшное, оно отталкивало тёмным камнем стен, тяжёлой мебелью, размерами. В той комнате, где они стояли, были только стол, стул, шкаф и кровать, но слишком далеко друг от друга, всё у разных стен, а посреди комнаты было сплошное ничто. Пустое пространство, его слишком много, отчего Иллуги, привычный к духоте замка, в котором постоянно много людей. Здесь же было эхо, стоило им что-то сказать, даже негромкое.       — У меня ещё и крылья есть, — скромно, но явно очень этим гордясь, сказал юноша, ведя плечами и расправляя их. Самые настоящие крылья, которые, видимо, были спрятаны под накидкой в прошлый раз.       Всё ещё довольно жуткое зрелище.       — Зачем я здесь? — осторожно спросил Иллуги. Ему очень хотелось не дрожать от страха слишком сильно.       — О, это я знаю, — Дурин кивнул пару раз, улыбаясь. — Но я неправильно могу пересказать. Может, лучше к господину Флинсу? А, ой…       Словно споткнувшись на слове, он нахмурился, будто что-то вспоминая. У этого парня выходило всё до жути искренне и даже по-детски. И как Иллуги только не обратил внимания на это в первую их встречу? Он тогда казался очень коварным, скрывающим что-то, а в действительности, кажется, ему просто было неловко от чего-то.       — К Кириллу Чудомировичу, — очень серьёзно, тщательно выговаривая все буквы, произнёс парень. — Он просил вас тут устроить, но он не будет против, если мы к нему придём. Вы же хотите познакомиться с ним, да?       — Да я и с тобой пока ещё не знаком, — с осторожностью произнёс Иллуги, пока ещё не зная, что ответить.       Стоило сразу узнать, в чём суть проблемы. Почему его украли, причём тут была его стрельба из лука, и не женят ли его, в таком случае, на ком-то ещё более ужасном, чем какая-нибудь вздорная Неточка? Отец говорил, что со стрелой это такая традиция, но, кажется, сам Иллуги не до конца понимал её важность, раз, выстрелив куда-то не туда, его забрали в мрачный замок. Могли идти к чёрту — хотя бы к тому, что стоял рядом — любые девушки, если в приданое к ним идёт страшный замок, крылатый парень-слуга и воровство людей. Хотя идти, когда у него настолько сильно тряслись коленки, никуда не хотелось совсем.       — Я Дурин, — сообщил парень, и за его спиной качнулись крылья. — Я тут живу.       — А по батюшке? — немного рассеянно уточнил Иллуги.       Вопрос поставил парня — Дурина, имя-то какое странное — в тупик. По нему вообще было видно, что с людьми он общался редко, и некоторые фразы, порой его очень путали и заставляли задумываться.       — У меня нет отчества, если вы об этом, — всё же ответил он. — Давайте просто Дурин, хорошо?       Замок был пугающим. В некоторых углах будто клубилась настоящая тьма, как будто все черти из ада все вместе смотрели на Иллуги в упор, а он чувствовал взгляд, но не видел его. Видимо, самый настоящий чёрт, сопровождающий его по указке кого-то более страшного, защищал его от реальной тьмы. Дурин, с рогами и шипастым хвостом, выглядел почти безобидно, если не стоял на месте, задумываясь о чём-то своём. В такие моменты из него проглядывало что-то адское, по-настоящему опасное, и оставаться в одном помещении с ним было некомфортно. Не то, чтобы Иллуги видел это часто, но и одного раза ему хватило увидеть подобное. Когда же он просто шёл, он мог тихонько мурлыкать себе под нос какой-то незамысловатый, явно придуманный им самим мотив из трёх-четырёх нот, но выходило всё равно мелодично. Слишком широким шагом, едва ли не размахивая руками, но порой затихал и старался идти степенно, будто подражая кому-то. Они шли коридорами, не очень запутанными, но и с первого раза Иллуги, наверное, не запомнил дорогу. Пару поворотов он точно пропусти, не запомнив, куда точно идти, а в одном месте и вовсе был перекрёсток.       — Кто такой Кирилл Чудомирович? — спросил всё же Иллуги, пока они недолго шли.       — О, он очень добрый, — заверил его Дурин. — Он много чего знает и любит красивые вещи. Монеты правда были его, но у него таких очень много.       — Они были старыми, — припомнил Иллуги. — Семьсот лет, если не подделка.       — Да, господин Флинс говорил про это. У него много старых вещей.       Кто этот загадочный Кирилл Чудомирович, он же господин Флинс, яснее не стало. И слова о том, что он «очень добрый» от того, кто вёл себя немного по-детски, не внушали доверия. Дурин выглядел человеком — чёртом, всё же чёртом — которого легко обвести вокруг пальца мнимой добротой, уверить в своей правоте, а потом использовать для странных целей.       В комнате средних размеров — тут всё казалось большим от отсутствия людей, но эта была действительно средней — за столом сидел человек. Даже похожий на самого обычного, на первый взгляд, с весьма тонкими чертами лица. В первую секунду Иллуги даже не совсем понял, что господин Флинс это действительно этот худощавый человек, с вытянутым лицом и странными глазами, уж больно он доброжелательно выглядел. И совсем поздно он заметил, что у человека были странные уши, заостренные на концах, а волосы не просто были тёмными, а имели глубокий синий цвет, с небольшим отливом в фиолетовый.       — Очень приятно с вами познакомиться лично, Иллуга Никитич. Я рад приветствовать вас в своём доме, — немного заторможено, но весьма вежливо произнёс он.       Они с Дурином вообще были похожи в своей скромной вежливости, кажется. Только Кирилл Чудомирович немного растягивал слова, говоря гораздо медленнее, размереннее, будто особое удовольствие ему доставляли неспешные разговоры. Таких людей Иллуги не любил.       — Иллуги, не Иллуга, — поправил он, хмурясь и коротко оглядываясь на Дурина. Тот тихо ойкнул, опуская взгляд и рассматривая пол.       — Дурин, видимо, немного ошибся с вашим именем, прошу нас простить, — примирительно произнёс Кирилл, разведя руками. — Присоединитесь к нам за ужином?       Это, кажется, ещё и было сигналом для Дурина, потому что он охотно занял один из стульев, по правую руку от Кирилла Чудомировича. В голове не укладывалось, как звать его просто по имени, без отчества — с виду обманчиво-мягкий, но он казался очень властным, ему принадлежал весь замок и казалось, что без его ведома ничего в нём не могло произойти и измениться. И что было отвечать? Как будто отказ не предполагался, и пришлось кивнуть, тоже садясь за стол, на котором лежала только сложенная несколько раз тряпка. Только по левую руку. Отсаживаться на другой конец стола казалось совсем глупым — его бы самого разложили на столе, если бы желали съесть, но, кажется, он всё же был подобием гостя.       За время, что они с Дурином шли, ему не попалось ни одного человека. Никаких слуг, стольников, ситников, вообще никого. Только они и клубившаяся по углам тьма, безумно пугающая. Кирилл Чудомирович самостоятельно дотянулся до ткани, лежащей на столе, аккуратно и всё так же раздражающе медлительно стал её раскладывать. Иллуги вжался в стул спиной, когда рука господина Флинса разглаживала ткань у его стороны стола. В ту секунду, когда скатерть легла ровно, без единой складки, одно за одним, на ткани стали появляться блюда, возникая будто из ниоткуда. Без каких-то звуков или эффектов, ожидаемых, но за несколько секунд стол был заставлен разной едой и несколькими кувшинами.       — Скатерть-самобранка. Такая только в сказках бывает… — сам себе, шёпотом пробормотал Иллуги, пальцем касаясь узорной ткани очень плотной вязки, которая немного свисала с его края стола.       — Подобные вещи были весьма популярны несколько столетий назад, — немного, самую малость удивлённым тоном прокомментировал Кирилл Чудомирович, придвигая один из кувшинов поближе к себе (и, кажется, подальше от Дурина). — Я удивлён, что такие полезные в хозяйстве вещи вышли из моды за столь короткий срок.       Иллуги чувствовал себя лишним за этим столом. Его выкрали из Нашгорода весьма сомнительным способом — мешок на голову казался более приемлемым вариантом — и сейчас он сидел напротив рогатого мальчика, который положил себе на тарелку несколько больших кусков мяса, в которых с упорным видом пытался ковырять ножом и вилкой. И, кажется, пытался резать мясо вилкой. Флинс, наоборот, лишь налил себе… Куутар Великая, спирт? Судя по запаху, это был именно он, даже не какая-то брага или вино, а что-то безумно крепкое, что в замке отца на попойки даже не выставляли, опасаясь, что гости начнут буянить. Сам Иллуги только смотрел на еду, не решаясь к ней притронуться. Что Дурин, что Кирилл Чудомирович были весьма дружелюбны. Его не пугали, не выдвигали требования — да и что младший сын царя не самой богатой и успешной земли мог сделать? Насильно женить, судя по всему, его тоже не собирались, разве что на том же Дурине, но это было совсем смешным, и хотя бы на один страх стало меньше. Им, наверное, будут шантажировать Никиту, расстроенно думал Иллуги. В горле так и стоял ком, и никакая еда точно не полезла бы в рот. Он и не пытался, исподтишка лишь рассматривая нечисть, в чьих гостях он невольно оказался. Слово «нечисть» подходило как нельзя кстати, уж кем-кем, а людьми они точно не были.       — Если вы не голодны сейчас, у нас есть некоторые сладости и чай, — ненавязчиво предложил Кирилл Чудомирович, нисколько не опьяневший, хоть и весьма часто прикладывался к чашке — Куутар, он пил водку из чашки. — Их, правда, не очень много, но голодным вы не останетесь. Вы запомнили дорогу от вашей комнаты?       Так учтиво и вежливо, будто Иллуги и не пленник. Он всё же дотянулся до корзинки с хлебом, доставая оттуда горбушку.       — Вы можете объяснить, что происходит? — видимо, способности к дипломатии он унаследовал от отца в полной мере. — Зачем я здесь?       Вопрос был несложным, но от него даже Дурин прекратил есть, по нескольку раз переводя мельтешащий взгляд с Иллуги на Флинса. Молчание было каким-то тяжелым, будто на самом деле его всё же должны были принести в жертву прямо на этом столе, но пока что откладывали по какой-то неясной причине.       — Я думаю, что стоит заключить мир с Нод-Краем, — всё так же размеренно, подливая себе ещё водки, произнёс Кирилл Чудомирович, будто избегая зрительного контакта. — Вам, Иллуги Никитич, просто не повезло, и вы пока что будете проживать у нас. Пока ситуация не разрешится ко всеобщему удовольствию.       — Но мы же ни с кем не воюем, — непонимающе сказал Иллуги, совсем теряясь. Последний раз война была поколения два назад, даже его отец не успел её застать в осознанном возрасте. Выходило, что похитил его настоящий псих, уверенный, что ведёт какую-то войну против Нод-Края. Неосознанно он начал щипать кусок хлеба, который так и держал в руках, но крошки в основном падали в пустую тарелку.       — Вы, кажется, не называете это войной, — смягчив голос, будто пытаясь как-то осторожнее преподнести эту новость, пояснил Флинс. — Вы постоянно держите свою армию на границах и называете моё войско… Как там… Страшная Охота?       — Дикая Охота, — поправил его Дурин. — И, кажется, Бездна ещё.       — Да, спасибо, — кивнул Флинс, улыбнувшись. — Мне нужны только небольшие уступки по территориям, и Дикая Охота, как вы её зовёте, перестанет наступать. Вашему отцу незачем отказываться.       Всё встало на свои места. Чёрт с лиловыми украшениями и розово-фиолетовыми волосами, длинноухий мужчина мрачного вида — он и правда был в аду, без всяких преувеличений. Отец точно не даст добро. Иллуги, конечно, был любимым младшим сыном, которому дозволялось многое, но при такой постановке вопроса, им пожертвуют без колебаний.       — А если он откажется?       Самый актуальный на данный момент вопрос. Иллуги был в теории готов пострадать на благо государства — только умирать всё ещё очень не хотелось. Хотелось быть живым, пусть и женатым на первой попавшейся девушке, не имеющим своего дела или угла, но продолжать жить хотя бы так, чем умирать бесславной смертью. Вряд ли его жертва будет воспета в сказаниях, скорее будет небольшая запись где-то в летописи, мол, младший сын Никиты полёг в войне с Дикой Охотой. Он же читал эти летописи, и было весьма грустно, что некоторые его предки не успели сделать за жизнь ничего выдающегося, умирая и не оставляя за собой никакого следа.       — Тогда пошлём дипломата и будем договариваться, — как будто это было естественным, пояснил Кирилл Чудомирович.       Или он останется в живых, но навечно заточённым в мрачном замке. Наверное, это было ещё хуже.       — Почему вы сначала не отправили дипломата, а сначала меня забрали? — вышло совсем как-то жалобно. Технически, сейчас дипломатом от Нод-Края выступал сам Иллуги, но из его головы вылетели все хоть сколько-нибудь красивые слова или интонации.       — А разве не все так делают? — ответил своим вопросом Кирилл Чудомирович, удивляясь столь искренне, что ему даже можно было поверить. — Вы, Иллуги Никитич, являетесь гарантом сделки. Вас не будут трогать, но зато ваш отец всегда будет вежлив и учтив с моим посланцем.       — Это буду я, — неловко влез в диалог Дурин, продолживший ковырять мясо. — Господин Флинс, вы же отправите меня?       — Я пока что думаю, что лучшим вариантом будет направить туда Аэдона с письменными пожеланиями благополучия и скорого разрешения войны. Попробуем наладить переписку, возможно, так мы будем… — Кирилл Чудомирович немного замялся, улыбнувшись, и добавил: — Немного дальше от провала в переговорах, если позволишь.       Как-то странно всё было. Если переговоры провалятся, то его следовало бы убить — владей Иллуги своим государством, так бы он и сделал. Отец, наверное, тоже. Но оттого и были они ужасны во внешней политике. Тем лучше всё поворачивалось для него самого, потому что пытать его, кажется, тоже не собирались, кормили — он посмотрел на скатерть, уставленную едой — вполне сносно, и даже комнату свою выделили, а не в подвале поселили. Это было как-то совсем по-человечески, будто он попал не к страшной нечисти, безостановочно ведущей войну на истребление, а к обычным людям, причём довольно скромным.       — Почему именно меня? — всё-таки спросил он, пусть это и не было важно совсем.       Ответил, как ни странно, не Кирилл Чудомирович. Дурин как-то неестественно выдохнул, явно скрывая смех, тут же прикрывая рот рукой, будто не выдал себя сразу же.       — У меня было очень много критериев выбора, мало относящихся к вашей личности. Сначала я предполагал, что заберу вашего самого старшего брата, чтобы ваш отец был сговорчивее, — начал повествование Кирилл Чудомирович ровным тоном, будто вёл урок или рассказывал давно выученную им историю. Очень успокаивающе, на самом деле — Иллуги хотел бы, чтобы ему рассказывали сказки или читали книги таким голосом. — Честно говоря, я почти не знал ничего о вашей семье, до меня только доносились некоторые слухи, и выбирать приходилось вслепую. Всех троих из вас видел только мой давний помощник. Нет, не смотрите на Дурина, я про Аэдона.       У него удавалось как-то растягивать любой ответ, облепливая неважными деталями, но всё равно выходило если не заслушаться, то воспринять всё с интересом.       — И почему всё-таки я? — задал он тот же вопрос. — Что стало решающим?       — Вы просто необыкновенной красоты юноша, Иллуги Никитич, — очень кратко по его меркам ответил господин Флинс, миролюбиво улыбаясь. — Мне интересно узнать вас ближе.       В мире, где жил Иллуги, такие комплименты говорили только девушкам. Преимущественно незамужним. Он бы понял, скажи Кирилл Чудомирович о слухах, ходящих в народе про избалованность младшего сына Никиты — надо сказать, довольно преувеличенных. Или что он самый неважный сын, но все-таки сын, и совсем портить такой дипломатией отношения с Нод-Краем ему не хотелось. Но внешность как основная причина была несколько унизительной. Особенно это сказанное явно свысока «юноша», будто он не царевич вовсе. Раздражение, какой-то неведомый раньше стыд вперемешку с отчаянием прокатились по щекам, наверняка снова заставляя его отвратительно краснеть — а покраснеть он, кажется, мог от чего угодно. Вообще то, что внешностью он совсем не пошёл в отца — пусть и невысокого, но статного мужчину, хорошо вписывающегося в понятие «воин», а в свою нежную и прекрасную по рассказам других людей мать, попортило Иллуги много крови. Видимо, и краснел совсем как девица от всего, что его злило, радовало или смущало. Хотя смутить его последние годы мало что могло, на его щеках красными пятнами отражалась чуть ли не любая эмоция.       — Я сам лично вас не видел раньше, нечасто удаётся выбраться из дома, — продолжил размеренно Кирилл Чудомирович, и его улыбка из дежурной будто начала превращаться в по-настоящему теплую, — но Аэдон и Дурин видели вас, и говорили, что вы напоминаете солнечный зимний полдень, когда снег…       — Я просто сказал, что он красивенький, — тихонько перебил его Дурин в момент, когда Иллуги, наверное, уже был готов умирать от стыда, не зная даже, что сказать.       Не говорят такое мужчинам. В особенности другие мужчины. Происходи такое дома, у отца в замке, он бы уже бросился на нахала, который посмел так в открытую бросаться подобными словами, с голыми руками, желая придушить или хотя бы выколоть глаза. Если бы раньше него это не сделала стража, оскорблённая таким обращением к царевичу. И потом уже ему бы отрезали язык, чтобы не смел больше такие гадости говорить. А сейчас Иллуги мог только терпеть, не зная, какие нравы приняты в этом замке, какие у него вообще есть права, хотя больше всего хотелось взорваться и высказать всё, что он думал.       — Это больше Аэдон показывал, — Кирилл Чудомирович посмотрел на Дурина с небольшим упрёком, явно недовольный, что его перебили. — У него немного тяжело со словами, вы ещё поймёте, Иллуги Никитич, что я имею в виду. Но я думаю, что более верно и сказать нельзя. Вы выглядите как будто ночью шёл снег, а наутро на небе ни единого облака, только солнце. И его свет отражается…       — Хватит, — не выдержал Иллуги, даже прикрикнув, и голос дал петуха, что было ещё обиднее. Он же не какая-то девица, смущающаяся от комплиментов — да и девицей такие слова могли быть приняты неблагосклонно. — Перестаньте. Хватит.       Стоило это произнести, и жар немного отошёл от щёк. Дышать даже стало легче, пусть злость и обида всё ещё заставляли что-то внутри кипеть от несправедливости. Да, он оставался пленником в этом месте, не имевшим никаких прав. Он сам позволил себя украсть, он мог не идти за той стрелой сам, отправить кого-то другого, но пошёл. Он хорошо знал, что ставить себе в вину, за что корить себя, и этот гадкий господин Флинс мог сколько угодно насмехаться над ним за это. Но зачем его так оскорблять именно за внешность? По-детски хотелось от этого покричать, потопать ногами, ударить по столу так, чтобы тарелки и кувшины зазвенели, но, кажется, он уже успел сказать достаточно, просто попросив перестать.       С лица Кирилла тут же ушла та немного мечтательная улыбка, весьма тёплая, нежная, будто он по-настоящему начал обхаживать красивую девушку, а не разговаривал с сыном правителя соседнего государства. От этого обида в груди всколыхнулась ещё сильнее — не могли же его в действительности принять за кого-то подобного? Кого-то, кому нравились бы такие слова, или кому не было бы унизительно от них, как сейчас Иллуги. Он знал, что такое бывало, но где-то далеко, не рядом с ним. Что мужчины тоже говорят подобные излишне нежные слова другим мужчинам, но это проходило всю жизнь мимо него, лишь в слухах и шутках упоминаемое.       — Прошу прощения, я, видимо, позволил себе сказать лишнего, — Кирилл Чудомирович снова улыбнулся как и раньше, очень осторожно, едва-едва приподнимая уголки губ. — Не принимайте на свой счёт, пожалуйста.       — Ничего, я тоже вспылил, — пытаясь затолкать куда-то поглубже собственную вспыльчивость, кивнул Иллуги, рассматривая крошки, в которые превратилась горбушка хлеба в его руках. Даже и не заметил, что так теребил ее, слишком нервничая о своей судьбе. — Извините, я совсем не запомнил, куда мне идти. Скажете, сколько поворотов и куда, если вам не сложно?       Колени потряхивало, как в самом начале, когда его только вышвырнуло в той комнате. И лучше было остаться наедине с собой, своими мыслями, чтобы вновь не сказать что-то грубое, из-за чего положение могло стать весьма плачевным. Стоило лучше следить за своими словами, не нарываться на неприятности.       — Дурин, тебе не очень сложно будет проводить нашего гостя до его спальни?       — Да, не сложно, — немного застенчиво сказал парень, заводя одну из прядей за рог на голове — и Иллуги это всё ещё казалось пугающим. — Пойдёмте?       Он немного тоскливо смотрел на недоеденный кусок мяса, кажется, четвёртый, не меньше. Он так незаметно подъедал его, борясь с вилкой и ножом, что Иллуги порой забывал, что он тут есть. И прихватил напоследок с одной из тарелок несколько маленьких пряников, сунув их себе в карман.       — Да. Спасибо за ужин, Кирилл Чудомирович.       — Доброй ночи, — кивнул тот в ответ.       Отойдя на безопасное, как казалось Иллуги, расстояние, когда его будет не слышно, он всё же окликнул Дурина.       — Ты можешь мне кое-что объяснить про него? — как-то само по себе общение перешло «на ты».       — М-м-м? — протянул Дурин, медленно жуя на ходу пряник. — Про господина Флинса?       — Да. Почему он ко мне обращался… так?       Когда они перешли в коридоры, то напряжение, что держало его в тисках в трапезной, немного отошло, и даже ноги почти не тряслись. Только стало ещё более обидно, когда Иллуги вспоминал себя, краснеющего, как девица, выслушивая какие-то совершенно гадкие вещи от нечисти, что его выкрала. Хотелось просто спрятаться куда-то в уголок, и пожалеть себя — он же не заслуживал подобного.       — Но вы правда красивый, — непонимающе сказал Дурин, пожимая плечами. — Просто господин Флинс умеет описывать всё такими словами, что не сразу понимаешь, о чём он. Мне кажется, что про снег это было про волосы, они же у вас почти белые, вот он и…       — Я не про это, — резковато ответил Иллуги, который чувствовал, что сходит с ума — или сойдёт в ближайшее время, потому что только он, видимо, видел, как всё неправильно. — Нельзя такое говорить. Я не девка какая-то, чтобы мне такое говорили, понимаешь?       Дурин, кажется, не понимал. Он даже остановился, рассматривая Иллуги так, будто видел в первый раз. Только сейчас вспомнилось, что на нем был этот шутовской костюм, в который его обрядили ради дурацкого представления. В замке совсем не ощущалось, что сейчас лето — ему было весьма тепло, и даже раздражающе-колющее сукно почти не напоминало о себе.       — Господин Флинс говорит, значит, можно, — очень просто ответил Дурин, пожав плечами и снова двинувшись вперёд. — Он же не оскорблял вас. Просто говорил то, что видит. А он всегда много видит и много говорит.       Было ещё столько вопросов — кто такой Дурин на самом деле, что за загадочный Кирилл Чудомирович владел этим замком. Иллуги же почти ничего не успел спросить, а его уже довели, едва ли не за ручку, как маленького, до его комнаты, пугающе большой, оставляя в ней.       — Возьмите, пожалуйста, — сказал напоследок Дурин, выкладывая пару пряников на стол. — Вы же ничего не ели совсем. Я могу с утра за вами зайти, чтобы вы точно не потерялись, хотите?       Иллуги так и тянуло сказать «нет», но он не был уверен, что правильно запомнил все ходы. А замок его сильно пугал своей темнотой, Бездной, проникшей во всю его суть, которая ощущалось при каждом шаге по старым камням.       — Да, если можно, — кивнул он, подходя к кровати. — Я… Можно мне тут зажечь свечи?       С языка едва не сорвалось наглое «если не боитесь давать мне огниво в руки». Но обижать как-то Дурина, такого славного и наивного, было постыдно — он ведь ни слова плохого ему не сказал, даже пряники дурацкие с собой принёс.       — А, да, — Дурину хватило только коснуться кончиков двух свечей, как на фитилях зажёгся маленький огонёк. — Я могу у вас посидеть, если вам страшно.       — Нет, не надо, — излишне резко ответил Иллуги, тут же пытаясь смягчиться. — Я предпочитаю спать один, хорошо?       Дурин весело улыбнулся, будто его действительно радовало, что Иллуги такой смелый, раз не боится остаться один в комнате, и сказал:       — А я первое время боялся. Со мной господин Флинс по ночам сидел. Спокойной ночи!       — Спокойной ночи, — повторил за ним Иллуги, опускаясь на мягкую перину и впервые за вечер стаскивая с себя дурацкую стрелецкую шапку. И ведь даже за столом не снял, поморщился он про себя, кляня собственное невежество.