Часть 2. Предание.
5 февраля 2026 г., 05:23
Хотелось нормально помыться, поесть, переодеться в чистое, а самое главное — оказаться в своей кровати, дома. Он даже ещё не смотрел в окно, опасаясь увидеть толпы чудовищ, стремящихся растерзать его тело, ходящих из стороны в сторону и бормочущих что-то абсолютно неразборчивое. Две свечи — почему-то весьма странным казалось, что они не чёрные, а обычного желтоватого цвета — так слабо освещали комнату, что одну из них Иллуги в проскочившем на секунду приступе страха взял в руки, так и сидя с ней, пока не смог прийти в себя. Вроде ничего днем такого не делал — побыл шутом с луком, посидел за столом, поговорил — а усталость навалилась жуткая, как только испуг немного отступил. Он даже свечу не стал убирать, только потушил её, отставляя куда-то на пол. И всё равно сон не шёл, и Иллуги, даже не раздевшись, ворочался на покрывале, не решаясь забираться под одеяло, вспоминая и вспоминая, отматывая в голове каждую секунду, что провёл в этом месте.
О каких-то бытовых вещах, которые дома выполнялись сами, он даже и не подумал. И не хотел сейчас пачкать простыни или, что ещё хуже, раздеваться — всё ещё было жутко холодно, чтобы снимать тёплую одежду. Стоило озаботиться этим завтра, спросив у Дурина, можно ли что-то придумать, или украсть царевича легче, чем чемодан его личных вещей. Мыслей было столь много, что слова в голове стали смазываться, превращаясь в какие-то тревожные образы внутри сна. Они имели клыки и страшные глаза, грозя растерзать и съесть, рвали его плоть когтями, скрываясь в лиловой дымке, позволяя проснуться лишь иногда. Каждый раз, когда образ оказывался слишком ярким, ему начинало чудиться, что он упал в глубокую яму — желудок чудовища — и он пытался выбраться, быстро-быстро убегая, тыкаясь, подобно слепому щенку, в невидимые стены тьмы. Тут же просыпался, подрываясь на кровати, тяжело дыша и пытаясь успокоиться. Иллуги казалось, что он больше дёргался и бодрствовал, чем нормально спал.
Под утро, когда оставшаяся на столе свеча уже давно погасла, темнота воспринималась уже естественной, незаметной в редкие минуты пробуждения. Просто ночь, как и дома, как и везде. И когда он проснулся снова, в комнате было оранжевое рассветное тепло. У уха что-то чирикнуло, и источник света будто переместился наверх, к изголовью кровати, оказавшись маленькой птицей, на которую Иллуги воззрился заспанными глазами, не решаясь двинуться, чтобы не спугнуть приятный сон. Птица сделала несколько неловких прыжков по изголовью, тут же раскрыв крылья и спланировав ему на руку, выставленную ладонью вверх, словно он ждал её.
— Привет, — тихо сказал Иллуги, сгибая пальцы и пытаясь коснуться ими мягкого золотого оперения. Птица казалась очень хрупкой, и он не решался как-то сжать руку, позволяя ей устраиваться, как ей самой нравилось. — Ты тоже Безднёвская?
Птица подняла крылья и замахала ими, щекоча кожу, показывая всем своим видом, как ей не нравится это предположение.
— Ладно-ладно, я понял, — со сна голос был сиплым. — Ты прилетела меня отсюда вытащить?
Птица — то ли воробей, то ли соловей, он не до конца понимал — вопросительно повернула голову и не больно клюнула Иллуги в ладонь, так, что он дёрнул рукой, немного подкидывая её. Видимо, что-то ей очень не понравилось, но ответить словами она не могла. Приподнявшись на локте, он сел, стараясь как можно медленнее шевелить рукой, чтобы птицу не сильно укачивало.
— Кто ты такая вообще? — спросил Иллуги. — Ты умная, по тебе это видно. Ты чья-то, да? Раз мы тут как в сказке, твоя хозяйка Куутар, да?
В ответ его ещё раз клюнули, тоже почти не больно, и в этот раз даже удалось удержать ладонь на месте.
— Хорошо, — медленно ответил Иллуги, пытаясь сформулировать вопрос, на который птица сможет ответить односложно. — А вывести ты меня отсюда сможешь?
Птица — воробей всё же, наверное — чирикнула, стрелой взлетая с руки и в пару секунд оказываясь на шкафу. Она издала заливистую трель, склонившись вниз, и пару раз прыгнула.
— Так ты соловей, — Иллуги улыбнулся, обрадованный собственной догадкой, хоть чем-то хорошим. — Я просто надеюсь, там тайный проход прямо в Нашгород.
С большой надеждой на то, что там будет говорящее зеркало, какой-нибудь скатанный в рулон летающий ковёр или хотя бы тарелка с яблоком, он раскрыл дверцы шкафа. И разочарованно вздохнул, потому что там была только одежда — отдельной стопкой штаны, другой — что-то вязанное, два коричневых пальто с белым воротником, да пара сапог.
— Она же меня не перенесёт домой, да? — понятливо протянул Иллуги, вытягивая одну пару штанов. — Зато не в шутовском колпаке буду ходить, да, птичка?
Переодеться хотелось жутко — то ли отец решил сэкономить на одежде на один раз, то ли взял первое попавшееся, но он уже устал, что у шеи без остановки что-то чесалось, а кожа на запястьях покраснела от колющей шершавости сукна. То шерстяное, крупной вязки, похожее на кофту без рукавов, оказалось мягким, как пух, но очень плотным. Оно наверняка будет приятно прилегать к коже, Иллуги ещё раз провёл по ней ладонью, откладывая в сторону и стягивая с себя надоевшее сукно. После него шерсть казалась столь нежной, легла так по-родному, будто подобное он носил всю жизнь. И хотел остаток жизни надевать только что-то подобное. Оно было немного девчачьим, но столь приятным, что можно было закрыть глаза на это, стыдливо прикрывшись длинным плащом — такие он обычно не носил, но оно было из плотной коричневой кожи.
— Ты ради этого прилетел, да? — чуть грустно спросил у птицы Иллуги, когда она перелетела к нему на плечо. — Спасибо, мне пригодится.
Подняв руку, он пальцем почесал соловью перья на груди — вес одной маленькой птички совершенно не чувствовался, но было что-то уютное в том, чтобы видеть столь светлое существо в замке, полном нечести. Ещё и одежда так хорошо села — вот только на ум не приходило ни одной сказки, где птица создавала какие-то вещи. Хотя и неведомого Финиста она тоже не напоминала.
— Пойдёшь со мной к нечисти?
Иллуги снова потянулся к перьям соловья, чтобы почесать, но в ту же секунду он вспорхнул в воздух, коротко что-то пропев. Секунда — и он исчез в короткой вспышке жёлто-оранжевого света, режущей глаза. Ответ был красноречивым, но немного обидным.
— И за это спасибо, — уже в пустоту ответил Иллуги. — Прилетай ещё.
Утро было ранним — к окну всё ещё подходить было боязно, но по краям занавесок пробивались редкие лучи солнца. Наверное, стоило дождаться Дурина, если он вообще вспомнит о нём, чтобы не плутать самому по страшному замку, но он всё равно выглянул в коридор. Его с вечера испугала мрачность места, в котором он находился, но в рассветном свете всё выглядело не так страшно. И камень, оказывается, был не чёрным, а обычным серым. За порогом было такое же окно, как и в его комнате, слишком широкое для обороны, будто замок строился не как неприступная крепость, а как загородное поместье для отдыха, на которое никто нападать не будет.
Иллуги сделал несколько шагов в сторону подоконника, рассматривая вид за окном, сразу понимая, где он был — посреди того самого леса, границу с которым и охраняли ратники, когда он ещё был в армии. Граница порой отодвигалась чуть дальше или чуть ближе, но вглубь леса за многие годы никто зайти так и не смог. А он был здесь, где-то совсем далеко, что конца и края бесконечным полумёртвым деревьям не было, они уходили вдаль, застеленные серо-оранжевым туманом. Какая-то листва на них оставалась, серо-зелёная, но смерть ощущалась в каждом дереве. Где-то далеко, на юг — он не видел этого из окна — находился Нашгород, Пирамида, жили обычные люди. А он сейчас был единственным настоящим человеком посреди мёртвого мира.
Насилу оторвавшись от окна, он неловко сделал несколько шагов вглубь коридора — если он правильно помнил, то сначала надо было налево. Наверняка будь в замке комнаты, в которые не стоило заходить, ему сказали бы ещё с вечера, но открывать одинаковые двери он всё равно опасался. Только пытался по памяти добраться до трапезной, застывая на мгновение в ступоре на каждом повороте. Выйдя на лестницу, которую хорошо запомнил, Иллуги немного облегчённо вздохнул. Надо было повторить этот путь ещё несколько раз, чтобы запомнить, но хотя бы сейчас не потерялся.
Почему-то он ожидал, что Кирилл Чудомирович будет здесь. Очень уж органично накануне он выглядел сидящим во главе стола. Но комната была пустой, только на столе лежала вчерашняя скатерть, очень узнаваемая по вывязанным с краёв узорам. В странном приступе благоговения, Иллуги провёл по ней рукой, с самого края, но так и не решился расстилать. Вчера это не выглядело сложным, но вдруг у него не выйдет сделать все правильно, и скатерть перестанет работать? Он отошёл к высокому деревянному буфету, выглядящему столь чужеродно в большой комнате, что стало очевидно, что принесли его сюда сильно позже. Вообще всю мебель, что видел Иллуги в замке, будто стащили с разных домов и разных эпох, вместив по принципу «эта вещь удобная». Покопавшись в нем недолго, он вытащил оттуда небольшую горелку, уже заправленную маслом, и чайник — кажется, они шли вместе. Хотел было заварить чай, чтобы ничего не перепутать со скатертью, но даже не успел ничего поставить, испугавшись голоса, раздавшегося позади.
— Здравствуйте, Иллуги Никитич. Как вы сегодня выспались? — очень учтиво спросил кто-то сзади — хотя даже гадать не стоило, кто это был.
Ровный, но без пренебрежения или равнодушия голос слишком легко узнавался, но Иллуги всё равно вздрогнул, рывком поворачиваясь к двери. Кирилл Чудомирович рассматривал его, совсем не так, как вчера. Нет, вчера он тоже пялился на него, высматривая что-то в лице, но не столь прямолинейно. Сейчас он будто подмечал все детали, возвращаясь взглядом к каждой по нескольку раз, особенно задерживаясь на едва заметном кусочке кожи, проглядывающем между вязаной безрукавкой и воротником пальто. Невольно Иллуги запахнул его посильнее, жалея, что сразу не застегнул на пуговицы, но с утра замок не казался таким ледяным.
— Хорошо, спасибо, — терпеливо ответил он, не решаясь садиться за стол или как-то сближаться с господином Флинсом.
— Я очень рад, что одежда вам подошла, — продолжил Кирилл Чудомирович, сам по-видимому не чувствуя никакой неловкости или скованности. Он сел за стол так привычно, уже не ощупывая Иллуги своим этим липким взглядом, от которого хотелось сжаться, спрятаться подальше. — Она весьма старомодна по вашим меркам, наверное, но очень крепка и практична. Ткань за несколько сотен лет почти не стёрлась, не отсырела. Для меня было удивлением, как хорошо она сохранилась. Надеюсь, вас это не смущает, но если хотите, можем попросить Дурина принести что-то из города.
Он говорил все так же много и подробно, как описывал вчера самого Иллуги — на щеках невольно проявились алым воспоминания его вчерашних слов, и пришлось отвернуться обратно к буфету, делая вид, что он что-то ищет.
— Нет, всё нормально, — прикладывая холодную руку к щеке, зажато ответил Иллуги. — Спасибо за такую заботу.
— Мне весьма отрадно видеть вас в этом, — поделился с ним Кирилл Чудомирович. — Такие цвета вам больше к лицу, чем белое. В них вы выглядите так мужественно, я бы даже сказал, очень по-боевому. Вы как будто собираетесь прямо сейчас выступить в одиночку против целой армии. А ваше лицо…
— Спасибо, хватит, пожалуйста, — выдавил из себя Иллуги, все ещё оставаясь спиной, надеясь только, что его уши, воспылавшие со всей силы, не видно за волосами.
Что-то, тянувшееся ещё со вчерашнего вечера, вновь вернулось. Не было ни единой мысли, как объяснить Кириллу Чудомировичу, почему не стоит так говорить — если он говорил это от чистого сердца. А если в действительности лишь издевался над его внешностью, в этот раз говоря о какой-то мужественности, то и смысла объяснять не было. Только желание сбежать без завтрака в свою комнату и остаться в ней умирать, надеясь, что к нему иногда будет заглядывать такой безопасный и невнятно разговаривающий Дурин. Главное, чтобы не Флинс — вообще оставаться с ним в одной комнате было чревато чем-то опасным.
— Извините, я, видимо, не очень хорошо вас понимаю, — после небольшой паузы сказал Кирилл Чудомирович. — Живые, с которыми я общался, обычно принимали мои слова чуть менее… Близко к сердцу, да, наверное так. Я сказал что-то лишнее?
Дурин, такой неловкий в общении, не всегда понимающий, что и как говорить, путающийся во всём, оказывается, был столь близок к своему господину. Иллуги знал, что он сгорит от стыда, если ему придётся это ещё и объяснять, рассказывать, почему по отношению к нему такие фразы использовать не стоило. И даже так он мог всё равно не понять, кто их, тварей из Бездны, знал, что они думают по поводу таких мерзких мужеложских сношений. Думать о том, что именно их и хотел Кирилл Чудомирович от него, было ещё страшнее. Пока что его не тащили насильно в спальню, пусть и говорили развязные комплименты.
— Мужчина не должен такое говорить другому мужчине, — как-то поломано, совсем косноязычно объяснил он, не вдаваясь в подробности. — Это… Неприемлемо.
Он бы и хотел объяснить, высказать, как неудобно это слушать, сколько разных мерзостей связано с подобными разговорами, и что обычно должно следовать за ними — так, как Иллуги видел это сам. Рассказать, почему ему обидно, почему такое вообще несправедливо по отношению к нему, но не мог выразить это словами, стыдливо варясь в этих ощущениях. Его тянуло как-то гадко высказаться в ответ, сказать Флинсу, что волосы у того совсем девчачьи, а плащ больше тянул на юбку, что столько деталей и украшений могла носить только какая-то зазнавшаяся девка, вроде Сталановой, не знающая меру. И если он продолжит и дальше говорить такое, Иллуги обязательно всё это выпалит, только из глубокого чувства обиды.
— Для меня это новость, — поделился Флинс, немного помедлив с ответом. — Я достаточно редко в прошлом общался с живыми людьми и, возможно, зря, но мои знакомые мужчины никогда не были против, чтобы я говорил нечто подобное. Разве такие слова не приятны всем, вне зависимости от того, мужчина или женщина их слышит?
— У нас такое говорят только женщинам, — возразил Иллуги, коснувшись щеки ещё раз и решив, что цвет его щёк больше не может соревноваться в цвете со свеклой. Он повернулся, стараясь смотреть всё же куда-то не на господина Флинса, а хотя бы на чудесную скатерть. — И только тем, с которыми вы хотите повенчаться, понимаете? И не так открыто.
Он так явно поставил Кирилла Чудомировича в тупик, что тот склонил голову к плечу, что-то обдумывая или, возможно, припоминая. Язык так и чесался спросить: а что он вообще имел в виду, когда говорил про живых людей? И как давно это случалось в последний раз? И так ясным было, что он, с фиолетовыми волосами, ушами невообразимой длины, акульими глазами — две бездонные трубы, уходящие вглубь черноты зрачков — не являлся человеком в полном смысле слова. Но тот же Дурин с человеком имел ещё меньше сходства, с его рогами, хвостом и, помоги Куутар, с крыльями. Только они оба были тварями, нечистью, с которой ему стоило бороться. И что же он делал сейчас? Краснел, как девица, не решаясь высказать всё в тех выражениях, что использовал бы, будь они среди людей.
— Вы смогли меня удивить, Иллуги Никитич, — после недолгого раздумья заключил Кирилл Чудомирович. — Извините, если какими-то словами я вас задел. Могу ли я как-то загладить свою вину?
«Отпустите меня домой» — чуть было не сказал он, и сам же услышал, с какой тоской прозвучала эта невысказанная фраза. Господин Флинс наверняка в очень витиеватых выражениях начал бы объяснять, почему это никак невозможно, извинился бы ещё раз, но чем это могло помочь? Вряд ли даже его в сопровождении Дурина хоть раз выпустят из этого замка, и стоило просить что-то скромное, от чего ему самому не станет неловко.
— Откуда у Дурина такой костюм? — припомнил он, внезапно даже для самого себя. — Я хотел сказать, что у него на одежде такие камни красивые. Можно мне ненадолго одолжить у него несколько? Я бы хотел на них посмотреть поближе.
Наверное, стоило просить у самого Дурина — он бы никак не отказал. Но, возможно, его одежда была напрямую связана с Бездной, имея тот же цвет, и те камушки в изобилии водились на этой мёртвой земле. Если бы ему дали хотя бы несколько на какое-то время, Иллуги мог развлечь себя долгим разглядыванием такого непривычного цвета — в природе он его почти нигде не видел. И это, наверное, было просьбой, в которой ему не откажут, а значит можно было свести в ноль какие-то обиды и извинения. А если Кирилл Чудомирович и правда прекратит говорить какие-то неприемлемые вещи, то станет ещё лучше.
— Не думаю, что Дурин согласится, но у меня лежали похожие, — задумчиво сказал Кирилл Чудомирович, дотягиваясь до краёв скатерти и начиная педантично её раскладывать, приглаживая каждую маленькую складочку. — Они ему весьма дороги как память. У меня есть много разных камней: драгоценные, полудрагоценные, совсем не имеющие цены. Я могу отдать часть из них вам, если вас интересуют камни.
— Нет, мне только те понравились, — покривил душой Иллуги — брать ещё что-то он считал уже излишним. — Спасибо.
— Присаживайтесь за стол, пожалуйста. Вы же вчера совсем ничего не съели.
Ему стало немного проще, когда он понял, что всё, услышанное от Флинса, было лишь вежливостью в понимании тварей из Бездны, красивыми словами, не имеющими подоплёки. Он слишком накрутил себя, придумал то, чего не было, и старался вообще больше не думать о том, что с ним просто пытались, видимо, подружиться. В своей манере, местами унизительно, но без злого умысла.
— Дурин иногда любит засидеться до ночи с какой-то книгой, — улыбнувшись, совсем как отец, Никита, ещё когда Иллуги был маленьким, Кирилл Чудомирович дотянулся до кувшина, придвигая его ближе к себе. — Из-за этого он зачастую пропускает завтраки и иногда даже обеды. Мне кажется, ночью ему жить гораздо удобнее, чем днём, и даже не знаю, стоит ли его приучать к какой-то дисциплине. Иногда он выбирается в город, но он может даже не спать накануне и пойти ужасно сонным.
Про Дурина было всегда интересно послушать — он был совсем странным, и причину такого поведения Иллуги никогда не видел. Но и спрашивать казалось излишним; вряд ли кто-то будет по своей воле делиться секретами с врагом, пусть и временно живущим бок о бок. Себя Иллуги считал именно врагом этих двоих, идейным — они принадлежали разным сторонам и, чуть их дороги разойдутся, только появится возможность, он всадит копьё в грудь нечисти. Сейчас не было ни копья, ни возможности всадить его куда-то, и приходилось молча есть кашу. Хорошую, кстати, щедро сдобренную маслом, немного сладкую, как Иллуги и любил.
— У вас много книг? — спросил он, чтобы сказать хоть что-то, что не перерастёт в разговоры, над которыми нужно будет много думать, вычленять правду и сомневаться в ней до конца времён.
— Здесь довольно обширная библиотека, — охотно поделился Кирилл Чудомирович. — Большая часть книг, правда, весьма старые, но Дурин покупал для себя что-то. Он в основном читает сказки пока что, если не учится, но так он надеется приблизиться к пониманию человеческой души.
— А можно я возьму что-то? Почитать.
— Да, конечно.
На этом, слава Куутар, разговор не продолжился. С Кириллом Чудомировичем было очень тяжело говорить, верно выхватывая из вороха слов самую суть. Он жил и говорил какими-то ощущениями, воспоминаниями о мелочах, вылепливая из них что-то единое, придавая им форму лишь к середине рассказа.
— Кто такой Дурин? — решился всё же Иллуги, не рассчитывая получить честный ответ. Его устраивало считать того чёртом — без разницы, всё равно человеком он не был.
— Я не знаю, — ответ был слишком простым, и Флинс не разочаровал, продолжив: — Там что-то сложное с ним. Столько всего намешали, что даже не знаю, с какой стороны подступиться. Что-то из бездны, потом приложил руку человеческий маг, а отполировали будто алхимией.
Пару раз Иллуги хотел было возразить, что магов не существует, алхимия — лишь способ смешать лекарство для больного, но быстро прикусывал язык. У него прямо перед носом стоял котелок, в котором не кончалась каша, оставалась горячей, а Кирилл Чудомирович всё подливал и подливал себе что-то из кувшина, и дна там будто не было. Это было, наверное, самым обидным — и ведь даже не проверить, тут всё как-то шиворот-навыворот было, не как в нормальном мире. Весь короткий опыт Иллуги, все знания будто обесценились, и сейчас это Дурин, немножко непонятливый и местами глупый Дурин, мог над ним смеяться.
— Я посмотрю вам какую-то литературу, — добавил Флинс. — У вас, наверное, каша в голове. Я очень давно не общался с живыми людьми, и не знал, что сейчас столь многое уже забыли.
— Буду благодарен.
Он бы сбежал прямо сейчас, доев кашу, вернулся в комнату, никогда больше не выходя. Основная проблема была в еде и чудовищной скуке. Уже на второй день он ощущал её, бессильный перед обстоятельствами, без возможности выбраться куда-то за пределы двух комнат и витиеватого коридора.
— А если Дурин придёт? — Иллуги кивнул на скатерть, когда Кирилл Чудомирович стал её складывать, а продукты начали понемногу пропадать.
— Я чувствую небольшую вину, что не объяснил вам, как ею пользоваться, — прокомментировал тот, с любовью оглаживая ткань. — Её достаточно просто разложить, но лучше расправить, чтобы не было складок. Они как-то влияют на вкус, и то недосолено, то пересолено выходит. Может, у вас есть какие-то вопросы по жизни здесь? Я не совсем представляю, что может быть нужно юноше вроде вас в быту.
— Горячая вода, — тут же выпалил Иллуги, даже не сомневаяась. — И другая одежда. Можно ведь?
— Водопровод тут есть, — начал размышлять вслух Флинс, вставая из-за стола. — Дурину не составит сложности её погреть. С одеждой… А что вам не хватает? Извините, что повторяю, но эта вам весьма к лицу, и отрицать этот факт только от того, что такие комплименты не говорят мужчинам, я не собираюсь.
Наверное, господин Флинс был очень старым. Люди поговаривали, что все эти твари из бездны, бесцельно бродящие преимущественно на севере, бессмертны — кто-то слышал, как кто-то видел одну и ту же нечисть с разницей в пару десятков лет и она никак не изменилась. Иллуги не понимал, верить этим слухам или нет, но по сему выходило, что и Кирилл Чудомирович мог, например, застать рождение пра-пра-прадеда Иллуги, и быть к тому моменту уже взрослым. Да и как он там про одежду сказал? «Старомодная по вашим меркам», кажется. По покрою плаща он был не уверен даже, из чьей кожи он сделан, чья шерсть использовалась для воротника — ни одну белую пушистую живность, которую он знал, не напоминало. Но, может, какие-то белые пушистые животные водились далеко за пределами Нод-Края.
Так возможно ли было перевоспитать такое старое существо, чтобы не говорил лишнего?
— Да нет, спасибо, всего хватает, — мотнул он головой, решив, что проблему с нижним бельем и чем-то более домашним обсудит лучше напрямую с Дурином — тот же выходил в люди.
— Вы всегда можете обратиться ко мне, — напомнил ему Флинс, и отчего-то это звучало жутко. — Пойдёмте, я покажу вам библиотеку, если вы ничем не заняты.
Чем Иллуги вообще мог быть занят, когда его жизнь теперь была в двух комнатах, он так и не придумал. Смотреть в окно, за которым мёртвый лес шелестел остатками пожухших листьев? Ждать, когда Дурин проснётся и расскажет по глупости что-то новое или тайное?
— А просто на улицу мне можно выходить? — спросил Иллуги, идя за Флинсом столь неспешным шагом, будто у них обоих было всё время мира — хотелось его обогнать и повести самому, пусть он не знал, куда идти, но лишь бы не так медленно.
— Лучше не стоит. Если вам очень захочется прогуляться, позовите меня или хотя бы Дурина — за пределами замка иногда бывает опасно для живых, так что я бы вас попросил не рисковать понапрасну.
— Почему вы постоянно говорите «живых»? Вы мёртвый? — решился спросить Иллуги, хотя ответ будто лежал на поверхности.
Они — в мире мертвых. Скатерть-самобранка, мёртвые деревья вокруг, старые вещи — он только надеялся, что они не были сняты с кого-то умершего, от одной только мысли об этом его передёрнуло. Флинс же остановился, раздумывая о чём-то и рассматривая гобелен, висящий на стене — просто кусок тёмно-красной ткани, какие висели по всему замку, ставшие почти привычными, без каких-то узоров. Для тепла повесили, или просто, чтобы серый камень не навевал совсем уж унылых мыслей?
— Это в какой-то степени даже философский вопрос, — сказал он, немного погодя и смотря уже на Иллуги. Под его взглядом всегда было странное ощущение, будто его оценивали или пытались как-то рассмотреть в подробностях. — Я похож на живого человека, но не совсем жив по некоторым признакам. Но и мёртвым меня назвать нельзя.
— По каким признакам?
— Если позволите, — Флинс сказал это извиняющимся тоном, но улыбнулся так, что ясно стало сразу: ему совсем не жаль. Очень осторожным и бережным жестом обхватил запястье Иллуги лишь двумя пальцами, которые почти сомкнулись вокруг его руки, и потянул его за руку, укладывая ладонью куда-то себе на рёбра. Иллуги чувствовал их твёрдость, но больше, кажется, ничего не было. В его собственной груди билось сердце, немного неровно от подобных интимных жестов, от того, как его руку накрыли сверху, придерживая. — Чувствуете, что бьётся?
Чувствовал. Но не чужое, а только своё, которое от подобных фокусов нечисти пропускало удар, конечно же от страха, а потом стучало так, что в ушах отдавалось. Очень хотелось самому вдавить пальцы чуть сильнее в ткань чужой одежды, попытаться услышать биение не только своего сердца, но и чужого. И всё ещё — ничего.
— Нет, кажется, — тихо ответил Иллуги, понимающий, что ему пытаются показать. Такая простая вещь, очевидная — у тварей нет сердца, и от этого стало как-то печально, что напротив него был кто-то, очень похожий на нормального человека, но столь же колоссально далёкий от него.
— Потому что его там нет, — улыбнулся Флинс, отпуская его руку и даже отходя на полшага, держа дистанцию. — Есть ещё вещи, отличающие меня от людей, но они не столь заметны. Хотите послушать?
Иллуги не хотел. Понимал, что надо, обязательно надо узнать, какие слабости имел не-человек напротив него, но подобное пугало до чёртиков. В руке было фантомное ощущение, что под пальцами бьётся сердце, которого на самом деле не было, лишь участившийся пульс самого Иллуги. Чувствуя некую неловкость, он завёл её за спину, пытаясь скрыть, спрятать, чтобы не касаться ещё раз.
— Потом. Можно потом? — малодушно попросил он, опуская взгляд.
— Для обычного человека это может быть немного… слишком, — мягко прокомментировал Флинс, делая пару шагов дальше по коридору. — Я отвечу на все ваши вопросы, если буду знать на них ответ, обращайтесь в любое время.
Руку из-за спины Иллуги так и не смог отвести, нервно трогая её пальцами другой, пытаясь понять, как это вообще было возможно.
***
Библиотека была не большой, и не маленькой — Иллуги и не знал, как ещё её охарактеризовать. Только книги казались столь старыми, что касаться их было немного боязно. Спасибо господину Флинсу, кажется, немного в людях он всё же понимал, понятливо оставляя его одного, не давя и, видимо, оставив на попозже обещание просветить по поводу происходящего здесь. Некоторые книги Иллуги видел и дома — например, сборник лекарственных трав. Он всё никак не мог запомнить имя женщины, которая его написала, но помнил, что ему было по меньшей мере восемьсот лет — тогда, правда, только перепечатали рукописную книгу, а вот сколько ей, Иллуги уже не знал. Ведя пальцами по корешкам, он порой натыкался на неизвестные ему буквы, которые, однако, встречались в словах, отдалённо похожих на те, что он знал. Он никак не решался взять что-то — в детстве его пугали, что есть проклятые книги, которые нельзя открывать, иначе будешь умирать очень страшной смертью. И тех, от которых было подобное ощущение, он старался избегать даже касаться, выбрав, по итогу, что-то очень знакомое — какая-то старая, но понятная летопись, очевидно копия, причём не рукописная. Сколько ей было? Пятьсот лет? Шестьсот? Но она даже не стремилась рассыпаться в руках, а переплёт не трещал, угрожая развалиться. Все вещи были в этой летописи знакомы — даты, известные люди, только она обрывалась на самом интересном — и, признаться, любимом — месте Иллуги. В ней не было появления Соловья, родоначальника их династии, пришедшего к власти семьсот лет назад в ходе народного восстания против прошлого царя. Каждая история о нём читалась как самая настоящая сказка, а в некоторых местах даже дух захватывало. Возможно, летописец, который вёл записи в период правления Соловья, очень любил рассказывать истории. Некоторые доносились до Иллуги в других книгах, не летописях, но посвящённых истории, и там разных баек было ещё больше, даже совсем фантастичных. Вроде той, как тысяча соловьёв своей трелью воодушевила восставших, позволив победить царя-тирана и его опричников. Написано было очень витиевато, но так красиво, что косяки птиц, парящих над главной площадью Нашгорода, представлялись как наяву. Но и почитать то, что было до, оказалось полезным — в версии, что лежала дома, не было некоторых подробностей, в которых Иллуги, правда, сомневался, уж больно это было похоже на слепое поклонение царям прошлого. Летопись он утащил с собой, когда читать стало почти невозможно — свеч в библиотеке не было, а солнце слишком быстро село. Оно и понятно, никто не хотел, чтобы из-за какого-то дурака потерялось много старых и ценных трудов. И когда он вернулся в трапезную, с первого раза найдя дорогу — один поворот в тупик не считается, Иллуги быстро исправился — застал там даже Дурина, лениво тыкавшего вилкой в кашу. Почему не ложкой? — Добрый вечер, господин Иллуги, — меланхолично, будто он был совсем не в духе, сказал он, выводя вилкой какие-то узоры по каше. — Дурин, — словно напоминая о чём-то, предупреждающим тоном сказал Кирилл Чудомирович, настолько же лениво ощипывая гроздь каких-то мелких ягод, лежащую у него на тарелке. — Ну так ведь проще, — возразил он. — Зачем запоминать столько разных имён, если можно говорить просто «господин Иллуги»? — Так принято в Нод-Крае, — пожал плечами Флинс, улыбнувшись чему-то своему. — Присоединитесь к нам, Иллуги Никитич? — Да, спасибо, — не находя себе места до этого момента, он уселся за стол, всё ещё жалея, что не мог сесть хотя бы на пару стульев дальше. Положил книгу рядом немного поодаль от тарелки, чтобы не запачкать, и коротко глянул на господина Флинса. Под пальцами словно снова закололо, когда он понял, что сидит слишком близко Кириллу Чудомировичу — не-живому не-человеку без сердца. — Нашли что-то интересное? — поинтересовался Флинс, с интересом наблюдая, как Иллуги перетаскивал себе на тарелку кусок мяса. От этого взгляда мурашки по коже шли. Он чувствовал себя лягушкой, за которой наблюдали дети, пытаясь понять, как именно она прыгала, что она сделает дальше. Чувствовалось неправильное любопытство в том, как он смотрел, давящее на плечи, заставляющее следить за собой больше, чем когда бы то ни было. — Старую летопись, — отозвался Иллуги, смотря на книгу, лежащую рядом — это казалось безопаснее, чем смотреть на Кирилла Чудомировича. — Она отличается от того, что читал я дома. — Это нормальная практика после прихода новой династии, — господин Флинс отвлёкся от ягод, откидываясь на спинку кресла. — Очень грубо, конечно, вот так переписывать историю, но в некоторых ситуациях подобное может быть… Необходимо, пожалуй. Соловей был не в восторге, но он тогда опасался, что после его смерти не удастся закрепить престол за кем-то из его детей. Ответ на вопрос, который ещё с утра интересовал Иллуги, кажется, был найден. Значит, минимум семьсот лет — вряд ли где-то на самом деле писали о таком, а Кирилл Чудомирович мог наблюдать это лично. — Вы были с ним знакомы? — уточнил всё же Иллуги, лишь надеясь, что знакомство его предка и нечисти было не столь близким, чтобы это как-то влияло на историю его рода. Ответил, как ни странно, на этот вопрос Дурин. Он шумно фыркнул, немного развеселившись, и успел сказать раньше, чем его заткнули: — Господин Флинс с ним были лучшими друзьями, — заявил он, и тут же осёкся под взглядом Кирилла Чудомировича. — Ну вы же вечно про него говорите… И истории с ним рассказываете. А можно я не буду доедать? Последнее было произнесено так жалобно и сопровождалось печальным взглядом на горшочек с кусками мяса, что даже Иллуги стало его немного жаль. Он бы обязательно разрешил. — Умел бы ты, Дурин, молчать, и по имени-отчеству меня звать, было бы гораздо лучше. Можешь не доедать, только мучаешь кашу, — хмыкнув, прокомментировал Флинс, переводя взгляд, на удивление серьёзный, на Иллуги: — Назвать нас лучшими друзьями было бы неверно, пожалуй, но мы действительно были знакомы. Я был в курсе некоторых его решений и действий, и могу что-то, наверное, пояснить из того, что он делал тогда. Это было совсем неправильно. У Соловья — настоящего героя, самого лучшего правителя за всё время существования Нод-Края — в друзьях была какая-то нечисть. Которая ещё и украла его внука. Как-то очень обидно стало за предка, ведь наверняка его попросту обманули, обвели вокруг пальца, раз он даже делился такими вещами с господином Флинсом. — Да нет, — вмиг расстроившись, ответил Иллуги, надеясь только, что по нему это не сильно заметно. — Я сам, наверное, разберусь. Спасибо. Вечер был сильно подпорчен, и даже к летописи притрагиваться не было особого желания в этот же день. Всё казалось настолько сложным и неправильным, что, даже слушая разговоры Дурина и Кирилла Чудомировича, вступать в них не хотелось — только быстро поесть и отправиться к себе.
