Колыбель лилового тумана

      Это всё слишком напоминало семью Иллуги, где-то там, далеко, за занавесью тумана, под светом настоящего солнца. Как если бы он сам был единственным сыном. Где-то совсем отдалённо Кирилл Чудомирович был похож на старика, а Дурин, что уж тут скрывать, весьма походил на маленького Иллуги. Любопытный, не сидящий на одном месте, жадный до новых историй. Эти истории так лихо перемешивались в голове, что приходилось даже делать заметки на бумаге, чтобы случайно не спутать, когда господин Флинс рассказывал о временах Белого Царя, а когда о своих похождениях по Нод-Краю уже после его смерти. И там, и там он больше напоминал купца, чем воина, которым был на самом деле, говоря о разных вещах, которые видел, о нравах людей в удалённых уголках страны.       — Расскажите про Соловья ещё, — попросил за ужином Дурин. — Про него у вас всегда интереснее всего получается.       — Я уже всё, что помнил, рассказал, ты же знаешь, — мягко, чтобы не обидеть Дурина, повторил Кирилл Чудомирович. Подобный диалог даже на глазах у Иллуги происходил не раз и не два — и господин Флинс старался аккуратно отходить от него. — Спроси у Иллуги Никитича, гораздо больше узнаешь. Люди запомнили его совсем другим, я уверен. Я знаю, что он вёл дневники, здесь ещё начал, но дошли ли они до нашего времени, я уже не в курсе. Может, поделитесь тем, что знаете?       Про дневники Иллуги слышал в первый раз. Вряд ли они были такой тайной за семью замками, чтобы скрывать от него — всё, что он знал, было общедоступным. Как будто большая часть того, что дошло до людей, было скорее преданием, сказкой, чем настоящими событиями. Но очень красивыми, такими, что дети возраста Дурина заслушивались. Вряд ли выйдет рассказать так же, как могли сказители, в будоражащих кровь деталях, но он мог попробовать примерно передать дух самой известной сказки.       — У нас есть одна байка про него, — припомнил он, пытаясь скрыть улыбку — он и не ожидал, что будет так рано, ещё даже до свадьбы, пересказывать эту историю ребёнку. — Ты же в курсе, что было восстание тогда, да?       — Кирилл Чудомирович говорил, что… — он призадумался, нахмуриваясь, и, явно подражая тому, серьёзным голосом продолжил: — Как дурак увидел драку «стенка на стенку» и побежал в первых рядах участвовать, а потом ещё и корону надел.       С недовольным удивлением уставившись на господина Флинса, Иллуги уже хотел было начать возмущаться, но тот не дал, перебивая ещё не начавшийся спор:       — Я не со зла такое говорил. Но он правда полез во всё это, не разобравшись. Поверьте, он и сам потом признавал, что принял слишком поспешное решение.       — Ладно, — раздражённо продолжил Иллуги, растеряв всё желание рассказывать историю — всё-таки это был великий подвиг, а его предка выставили каким-то идиотом. — Тогда Нод-Краем правил боярский совет, а предыдущая династия отошла на тот свет сама по себе, и людям это не нравилось. Там ещё засуха была страшная, и дворяне налоги задрали так, что крестьянам вообще ничего не оставалось. И началось восстание. Бояре тогда заняли крепость, а на их стороне была армия. Вооружённые, готовы были всех подряд резать, и безоружных, и женщин, и детей…       — Откуда дети на восстании? — влез Дурин, ещё сильнее сбивая Иллуги с толку.       — Поэтому она и байка, там же не всё правда, — оправдался он, сбиваясь ненадолго и пытаясь вернуть то же настроение, немного торжественное, продолжая с гордостью рассказывать: — И армия уже начала давить со всей силы, но тогда Соловей встал во главу ополчения. То была страшная битва, в которой народ победил жадных бояр. Говорят, что когда они победил, он первый в крепость зашёл, забрался на стену, чтобы объявить о победе, и вместе с его криком с земли взлетела тысяча соловьёв, которые начали петь. Бояре тогда и поняли, что он избранный Куутар царь. С этого и началось его правление.       — Красивая история, но глупая, — скептически прокомментировал Дурин. — Откуда вообще там была тысяча соловьёв? Столько во всём Нод-Крае не будет, не то, что в Нашгороде.       — Это сказка, а в сказке и десять тысяч соловьёв может быть.       Это была хорошая история, и хорошие дети — а Дурин был хорошим, но слишком уж вдумчивым ребёнком — не должны были задавать вопросов. Только представлять, как в небо взлетают соловьи, уже было самой частой мыслью перед сном, когда он долго не мог уснуть. А уж то, как он сам бы вёл в бой людей, чтобы свергнуть боярских захватчиков, стало едва ли не главной причиной, почему он вообще пошёл в армию, штудируя кучу трактатов по военному делу.       — Позвольте добавить, Иллуги Никитич, — попросил господин Флинс, необычайно весёлый. — Соловьёв всё-таки действительно была не тысяча, а только один. Аэдон, конечно, большая птица, но за тысячу всё же не сойдёт. Хотя он может быть весьма громким, если хочет, это правда. Но история красивая, мне она очень понравилась. Ваш предок действительно был таким, как описывали: храбрым, отважным и мог повести за собой в бой. Он даже здесь, едва только выходя за ворота, всё рвался помериться силой с умершими. Чаще, конечно, убегал от них, но очень героически.       — Как вообще можно героически убегать? — раздражённо спросил Иллуги.       Так испохабить любимую историю его детства, опорочить образ героя, ещё постараться надо было. И детей там не было, и птица только одна, и убегал Соловей от мёртвых, а не сражался с ними — Иллуги будто дурили. Но и сказать поперёк было нечего, пусть история с Аэдоном походила на правду — чего уж там, он сам поначалу подумал, что к нему прилетел посланник от Куутар.       — Просто поверьте, что даже убежать от них, когда они близко к своим могилам, уже подвиг, — мотнул головой Кирилл Чудомирович, потеряв всё веселье. — Хотя Соловей постоянно лез к ним. Лучше так не делать, даже если они кажутся поначалу мирными. А вам, Иллуги Никитич, вообще не стоит в одиночку даже не пытаться выходить. Я не пытаюсь вас принизить, но это слишком, слишком опасно. Вы же это понимаете?       — Я не дурак. Умирать здесь, — он выделил это слово, — я не собираюсь. Только в восемьдесят лет и дома. С внуками, правнуками и всей семьёй рядом.

***

      Возможно, он всё-таки был дураком.       Огромные двери замка не были заперты. И поддавались чуть труднее, чем казалось по невесомому касанию Кирилла Чудомировича, но открывались достаточно легко и без скрипа. Было бы весьма неловко, оповести он всех таким образом, что собирается делать что-то не до конца разрешённое. Это ведь была лишь рекомендация не выходить никуда, верно?       За пределами спальни Иллуги был мертвецкий холод. Солнце будто обходило стороной безжизненные леса, и он не удивился бы, встреть где-нибудь поглубже в лесу, под ветками неживых деревьев сугроб. Хотя, конечно, он уже понемногу отвык удивляться. И какой смысл в этом был, если самое пугающее — сердце, лежащее в фонаре, камни, забранные у мёртвых, мёртвые, ходящие туда-обратно под окнами — он уже встретил, и всё новое даже близко не сравнить с этим. Вот замок с почерневшим от драконьего огня фасадом и крышей. Вот мёртвые, что совершенно не обращали на внимания на Иллуги.       Он хотел подойти к ним поближе ещё когда в армии служил — хотя то было одно название. Его не подпускали даже близко к чему бы то ни было опасному, а очень хотелось стать героем, как Соловей. И чтобы тысяча соловьёв — пусть это и был один Аэдон — вела его войско в бой, поднимая боевой дух. А потом он бы встал повыше, чтобы каждый человек видел его, победителя, и слушал его речь. Тщеславие было не только у его брата, который выбрал жену из очень богатой семьи — сам Иллуги просто брал выше, не видя высокого смысла в золоте или одежде. Ему была нужна настоящая слава, слава героя.       Или хотя бы один маленький, не сильно героический побег от мёртвых.       Иллуги приближался к ним очень медленно, осторожно, не помня, честно говоря, как надо. Да и оружия — хотя кто бы ему дал здесь хотя бы хороший нож? — у него при себе не было, причём сразу по двум причинам. Он даже немного считал себя разбирающимся в тактике: во-первых, что там палка сделает этим тварям? А во-вторых, без баласта убегать было быстрее. Хотя взять любую длинную ветку с земли, чтобы потыкать в умерших — и это была хвалёная Дикая Охота? — он подумывал, но попросту не успел. Как и подумать о собственной глупости.       Пусть и мёртвые, бывшие ратники, на плечах некоторых до сих пор просматривались погоны с отметками о должности, имели более длинные ноги. И, питаясь в основном человечиной — тут Иллуги уже сомневался, не зная, ели ли они вообще — были порезвее живого человека.       Героического побега не вышло. Его нагнали едва он успел пробежать несколько саженей, и это точно было бы позорной смертью. Даже думать о смерти Иллуги не успел, испугавшись, когда крючковатые, землистого цвета пальцы ухватили его за плащ, дёргая на себя. Сколько угодно он мог воображать себе, что достаточно ловок, чтобы скинуть его на ходу и, кувыркнувшись, продолжить бежать. Реальность оказалась куда как проще.       Его повалили на землю. В мертвецах, ещё минуту назад едва-едва волочивших ноги, было столько прыти, сколько Иллуги и не снилось. Сразу вспомнился Кирилл Чудомирович и его настойчивый совет не лезть на рожон, и тут же забылся. По руке выше локтя горячей волной прошёлся обжигающий жар боли такой силы что Иллуги закричал, на сколько его вообще хватило, до рези в горле, почти незаметной на фоне разодранной руки. Они не грызли его, не ели — пытались растерзать на маленькие кусочки, разорвать плоть, что слишком легко поддавалась даже подобиям человеческих пальцев и ногтей, изничтожить, не оставив от него ни кусочка. Мёртвые драли и драли, заливая всё вокруг живой кровью, а Иллуги пытался сипеть, не имея сил на полноценный крик.         Поначалу он пытался отпихнуть их рукой, которая ещё была цела. Очень смехотворно наверняка выглядело со стороны — он больше махал рукой, потеряв словно всю силу, что у него была. Пытаясь ухватиться за надорванную в разных местах одежду того, что было когда-то ратником, его подчинённым, за его руку ухватился второй, настигнувший его немногим позже первого. Вблизи Иллуги мог разглядеть даже скомканный мех на воротнике, в свалявшейся шерсти которого застряли иссохшиеся листики и мелкие ветки. И всё время боль, боль и боль, невероятно яркая, собирающаяся в кровавые лужи на земле, обрастающая стонами и попытками закричать громче. В его короткой жизни он не чувствовал ничего хотя бы отдалённо напоминающее это. Иллуги только пытался свернуться на грязной земле, пропитывая плащ кровью, которая липко затекала под него через разодранные рукава. И всё началось заново, только с ногами. Мертвецы разрывали его плоть там, куда могли дотянуться, а Иллуги только помогал им, пытаясь дёрнуться, перевернуться как угодно, лишь бы защитить себя. Зажмурившись, он мог только молить Куутар о прощении, о том, что в логово Бездны он попал совсем не по своей воле — хотя и тут слова пропадали из головы, а все мысли приходили к одному застывшему на губах «пожалуйста».       Всё кончилось быстро, кроме боли — она всё продолжалась и продолжалась, а в голове не становилось яснее, только наоборот хотелось провалиться куда угодно, лишь бы оно прекратилось. А его, как большую игрушку, только ворочали с места на места, будто мёртвые ратники обыскивали его. Запоздало вспомнилось, как Флинс приволок котомку, полную различных блестящих украшений. Не сам же он их снимал с погибших? Дал наверняка какую-то бесчеловечную команду, чтобы они обшаривали ещё живых, находили у них все ценные вещи. Его тряхнули ещё раз, и над ним склонился тёмный силуэт — перед глазами стояла такая пелена из слёз, что не видно было ничего. Из последних сил Иллуги попытался со стоном защититься рукой, от которой наверняка остался один лишь обрубок, закрывая хотя бы голову.       — Не засыпайте, только не спать, — Иллуги даже почудилось, что он уже отдал душу Куутар, и остатки боли оказались его наказанием за связь с нечистью.       Фиолетово-лиловая пелена, вставшая перед глазами, ощущение песка в лёгких — всё это уже было, но он не помнил, когда именно. Всё потемнело вокруг, и это точно был ад, в который он попал за все свои прегрешения, за каждую дурную мысль и действие. Иначе почему было так больно? Разве что черти решили не сразу насаживать его на вилы, и этими же вилами закидывать в котёл, оставив его окончательно испустить дух с покачиванием на каких-то волнах.       — Не спать, — по щеке прилетела лёгкая пощёчина, от которой Иллуги дёрнулся, распахивая глаза шире — хотя зрение всё никак не возвращалось, спрятанное за пеленой слёз.       — Очень больно, — прошептал он, снова жмурясь, сам не зная, от чего — света нигде не было, только беспроглядная тьма.       — Потерпи, сейчас закрою раны и лучше станет, — ответил знакомый голос.       То ли боль становилась слабее, то ли Иллуги к ней привыкал, но он даже сощуриться смог, понимая, что до ада ему, кажется, ещё было далеко. Или очень близко, тут как посмотреть, потому что он уже мог видеть господина Флинса, который быстро вышел из комнаты. Это он решил его бросить? Что ж, было ожидаемым, но уж больно обидным. Его ведь даже смогли спасти, но просто бросили умирать в чужой комнате. Сразу вспомнилась комната с костями — возможно, Кирилл Чудомирович просто подождёт, когда он окончательно умрёт, и начнёт свежевать для своей коллекции. Стало до ужаса жаль себя — мог ведь сидеть сейчас дома, размышляя, что будет на ужин, радуясь, если это не кислые щи. Их Иллуги уж больно не любил.       — Помоги ему привстать и держи так, — приказал господин Флинс зашедшему вместе с ним Дурину. А он-то как успел дойти? Наверняка же сидел как обычно в библиотеке или в своей комнате что-то делал, связанное с алхимией.       — Ужас какой, — только и пробормотал тот, усаживаясь на кровать рядом, с легкостью подталкивая Иллуги и вынуждая спиной опереться на его грудь. — Вы что делать будете?       — Молчи и держи, — слишком резко, как он обычно не разговаривал, сказал господин Флинс, нагибаясь за чем-то.       Понемногу сознание возвращалось — а ведь он едва не уснул, сквозь боль пробираясь к темноте и тишине, в которой мог найти спасение. На полу стояло жестяное ведро с водой, которую Кирилл Чудомирович набирал в небольшой кувшин.       — Потерпи сейчас, — предупредил он, и на раны полилась вода.       Поначалу, в первое мгновение Иллуги даже подумал, что она холодная и стало ненамного легче. Но почти сразу же боль вернулась, сменившись с тупой и сильной на жгущую, будто ему огненную воду в раны заливали. Даже очень стараясь, он не смог бы сдержать крик, да вот только горло отказывалось издавать звуки громче обычных стонов. Попытавшись дёрнуться, он всё равно остался на месте, крепко удерживаемый Дурином.       — Дурак ты, Иллуги Никитич, — раздражённо сказал Кирилл Чудомирович, даже не пытаясь перебить стоны, не крича, только вымещая так собственную злость. — Сказал же, не выходи. Теперь терпи.       Имей Иллуги хоть каплю сил, огрызнулся бы в ответ — это было его войско, его мёртвые. Не будь их вовсе, не пришлось бы умирать на мокрых от воды и крови простынях, и не было бы так, помоги Куутар, больно. Но он только пытался дёргаться, очень вяло, лишь бы уйти от холодной, ледяной боли, словно руку в прорубь окунул.       — Ссади ниже, — это тоже было адресовано Дурину, который понятливо — а главное молча — отодвинулся чуть дальше, а Иллуги сполз ниже.       И всё повторялось. Холод, боль, бесполезные попытки вырваться. Дурин наверняка держал его даже не со всей силы, только придерживал на месте, пока господин Флинс, как мог, промывал его раны. Иллуги и сам знал, насколько это необходимо, слышал и про смерть от заразы, и про гной в ранах, но это было сильнее него. Совсем вяло, как он делал в лесу, пытался прикрывать грудь, на которой были не такие и глубокие, но на вид пугающие раны. Кирилл Чудомирович, даже не комментируя ничего, чуть дёргано отводил его руки в сторону, лил воду сверху.       — Сейчас бинтами перетянем, но потом придётся их отмачивать, — то ли для себя, то ли для Дурина сказал он, отставляя на пол кувшин. — Невообразимый дурак, я других слов подобрать не могу.       — Дурак, — шепотом согласился с ним Иллуги, тяжело дыша.       — Молчи, — в этот раз это адресовано было Иллуги, и Кирилл Чудомирович быстро отошёл ко второму шкафу, в который Иллуги не успел заглянуть, и достал оттуда плетёный ящичек. — Сначала на груди закроем, так что будешь его поворачивать иногда, а потом руки и ноги.       Он скинул перчатки, окунув быстро руки в остатки воды из ведра, наскоро ополоснув их от крови. Они вроде и выглядели так же, как те, которые были на руках у Иллуги, но ближе к запястью словно уплотнены, прошиты плотнее, как если бы их дошивали. В прошлый раз ему было не до разглядывания рук Кирилла Чудомировича, но сейчас видел длинные худощавые пальцы, с очень выделяющимися суставами, очень широкими для таких узких пальцев. Вертели Иллуги как угодно, туго бинтуя, так что когда они с Дурином закончили с грудью, даже дышать тяжелее стало, а на рёбра ощутимо давили повязки. Как ни странно, от этого боль немного утихла, и Иллуги сам для себя облегчённо решил, что уж после такого точно не умрёт. Конечно, она ушла не до конца, но он хотя бы мог разобрать, что варилось в киселе, которым представлялся собственный разум. В руках и ногах ещё была боль, но как только бинты плотно обхватили его раны, становилось всё легче и легче.       — Посиди с ним, — скомандовал господин Флинс, даже без попытки изобразить дружелюбие. — Я за шпороцветником. Не бог весть какое лекарство, но лучше, чем ничего.       — Да, конечно, — пробормотал Дурин, и сам весь мокрый, но не двигающийся. — Мне перестелить постель?       Напоследок, уже от дверей, Кирилл Чудомирович окинул взглядом кровать, и всё же произнёс, хмурясь:       — Пусть полежит так. Будет ему наказанием.       Дурин — тревожная обеспокоенность в каждом неловком жесте — так и сидел позади него, невольно подрагивая, держа его поперёк груди одной рукой. Другой же вцепился в руку Иллуги — ниже запястья, где лишь кожа была слегка содрана о землю — в поистине драконьей хватке, будто тот по-настоящему умирал, а не был всего лишь поцарапан. Плёвое дело, он бы даже посмеялся, если бы каждый вдох не отдавался болью по всему телу.       — Не волнуйся, — говорить тоже было нелегко — грудь от дыхания приподнималась, тревожа раны, и это тоже было болезненно. Голос совсем пропал, и удавалось только хрипло сипеть, сам боясь своего голоса. — Я крепкий.       — Вы такой дурак, Иллуги Никитич, — сердито повторил за Кириллом Чудомировичем Дурин, жмурясь. — Я думал, вас прямо там на кусочки порвут. А если бы господин Флинс вас не увидел?       — Увидел же, — вышло легкомысленно, но на деле Иллуги хотел потихоньку подвывать от того, как всё тело болело. — Меня таким не взять. Всё хорошо.       — Господин Флинс ещё Соловушку дураком называл, а вы хуже.       Конец фразы он договаривал совсем невнятно. До того смазано вышло, что Иллуги показалось, что ему послышалось, как он назвал Соловья. Но даже спросить не успел, услышав тихий всхлип. Дурин, склонив голову так, что уперся лбом в затылок Иллуги, тут же отпустил его руку и отстранился, по-видимому утирая лицо рукавом, наверняка неприятно пройдясь его бесконечным бездневскими камнями по нежной коже.       — Эй, ты чего, — силы в руке почти не было, но он попытался поднять её и положить поверх ладони Дурина, что так и лежала у него на груди. — Ты же не маленький плакать.       — Кирилл Чудомирович говорит, что плакать не стыдно, — упёрто сказал он приглушённо, в нос. — И я не маленький. Это вы как маленький куда-то убежали. Он же говорил, что нельзя.       Иллуги был готов согласиться со всем, что скажет Дурин, лишь бы он не плакал. Ещё и из-за кого — из-за дурака, которого потянуло на подвиги вслед за умершим шесть сотен лет назад предком. Стыдно, было очень стыдно, и вот он точно не должен был становиться причиной, по которой взрослый дракон — пусть и четырёхлетний на деле — сейчас утирал нос, шмыгая им.       — Расскажи, что там Кирилл Чудомирович говорил раньше о Соловье, — немного тяжело было произносить такие длинные предложения — в горле кололо уже на втором слове, и хотелось свести имя к одному короткому «Кирилл» или хотя бы «Флинс». Ему всё чудилось, что он услышал какое-то странное «Соловушка», что он никогда раньше и не слышал. Отвлечь Дурина очень хотелось хотя бы так, пока он помнил о странной оговорке.       Да и в сон клонило — и тут же бодрила эта мысль. Иллуги знал: раненным нельзя спать, потому что это означало скорую смерть. Даже если раны были не смертельными, умирать очень не хотелось. Не здесь, как он же сказал Кириллу Чудомировичу, и не сейчас. Не таким молодым и не из-за собственной глупости, не так, чтобы родные не увидели его могилу и не знали, по какой причине он умер. Он был отвратительным больным, болтая без умолку, насколько сил хватало, но за это перед Дурином он извинится позже.       — Да много чего, — с сомнением, словно сам не уверенный, что говорить это стоило, сказал Дурин. Скрывать что-то он совсем не умел, но очень хотел.       — Я всё равно тебя уболтаю. Расскажи. Говорить больно.       Изображать усталость не пришлось — глаза сами закрывались, Иллуги как мог уговаривал себя не спать, тревожась возможно, бессмысленно, но уж очень сильно. Ещё и болела каждая часть тела, не только открытые раны, наспех прикрытые бинтами, но и вообще всё — он чувствовал, что, если осмотрит себя со всех сторон, то вряд ли найдёт много светлой кожи, не затронутой синяками.       — Он говорил, что они были очень близки, — повторяя чужие слова, с тяжелым вздохом сказал Дурин, поднимая глаза вверх и припоминая. — Что это были его лучшие несколько лет за последнее тысячелетие. А тысяча лет даже для господина Флинса это очень, очень много, понимаете? И что Соловей был очень тёплым.       — Для него все тёплые. Он же… — Иллуги замялся, не зная, как оправдать то, что он успел почувствовать его ледяные руки на себе, что никогда не сможет забыть их мертвецкую холодность. И тут же уцепился за эту мысль, пробормотав немного смущённо: — Он как мёртвый.       — Нет, вы не поняли, — Дурин, волнуясь, никак не мог перейти на обычное их общение, где они были равны или хотя бы близки по возрасту. — По-другому тёплый. Как когда он приходит ночью, если что-то плохое приснилось, или даёт спать у себя, когда мне страшно. Или когда в библиотеке занимается со мной, а потом по голове гладит, если я всё правильно понял. Он имел в виду вот такое тёплое.       Понять этого Иллуги не мог, как и представить, что это такое: тысячу лет быть одному в этом мрачном замке, где в округе ни единой живой души. Когда-то Кирилл Чудомирович говорил, что порой к нему забредали случайные путники, но надолго ли они оставались в замке? Сойти с ума можно было, живя от одного собеседника до другого, дожидаясь их годами, в компании одних лишь книг из маленькой библиотеки. Иллуги казалось, что вот оно, руку протяни, и он совсем поймёт всё, что на душе у одинокого альва, так долго и бессмысленно живущего, не знающего, что он делает, но знающего, что вся его жизнь это быть привязанным к замку Кипумаки. И всё равно был бесконечно далёк от того, что он думал.       — А ещё он его «Соловушка» всегда называл, пока вы не появились, — несмело продолжил Дурин. — Когда вы пришли, он его стал звать только Соловьём. Но он и просто почему-то не хочет вам этого рассказывать, хотя мне не запрещал. Он вообще очень боится вам что-то не то сказать.       — Он чего-то боится?       Его печалило от мыслей об одиноком Кирилле Чудомировиче, а ещё без остановки всё болело. А ещё постоянно чувствовалось что-то мокрое под тугими бинтами, будто раны не собирались покрываться даже тоненькой корочкой. Чуть он двигался, даже случайно, края каждой из ран словно расходились ещё немножко, разрываясь, как тонкая ткань. Было жалко и Кирилла Чудомировича, и себя, стоящего в шаге от смерти, и Дурина, который только что ревел от глупости Иллуги.       — Господин Флинс очень смелый, но всегда видно, что он расстраивается, если вы ругаетесь. И слова лишнего вам не говорит, потому что вы можете не понять. У вас, людей, слишком много дурацких правил, которые не дают поговорить по-человечески.       — Я говорю по-человечески, — чуть только он попытался сказать это громко, как в горле вновь запершило и он тяжело закашлялся, ощущая, что ещё немного, и начнёт откашливать собственные лёгкие. — Это он говорит много лишнего.       — Зато он говорит это от души. А не как вы.       Крыть было нечем — Иллуги не хотел вообще разговаривать с господином Флинсом, утаивал всё, что только мог. И этот альв — всё же человеком его назвать язык не поворачивался — прямо сегодня его спас. Да, из рук мёртвых, которые фактически подчинялись ему самому, но ведь мог и не спасать. Мог оставить прямо там, но прибежал, не им дав совсем уж сильно подрать дурака, который не слушал наставлений от старших. От этого было какое-то странное ощущение, словно что-то в голове не до конца сходилось — и не удивительно, она работала совсем неважно.       — Как он меня нашёл? — ухватив, наконец, нужную мысль, спросил Иллуги.       — Мы в библиотеке сидели, и он вскочил и сказал, чтобы я шёл к нему в комнату, — очень кратко рассказал Дурин. Но перед глазами всё равно легко появился образ взволнованного Кирилла Чудомировича, который едва ли не подпрыгнул — но очень статно, конечно. — А потом через погосты до вас добрался. Я даже не успел дойти до комнаты, а вы уже там были.       — Какие погосты?       Никаких захоронений Иллуги не видел. Ни крестов, ни могильных плит, которые и так редко встречал в жизни. Только бесконечный лес, да ходящие туда-обратно мёртвые, защищающие его.       — Это вроде как… — Дурин запнулся, пытаясь понять, как вообще рассказать. У него на лице наверняка отразилось что-то хмурое, как когда он не понимал, что ему нужно было рассказать, путался в словах. — Был здесь, но может быть и где угодно, но где есть мёртвые. Это вроде как не совсем через Бездну, но и не по-обычному тоже, — немного путанно пояснил он и добавил смущённо: — Я вас так же забрал сюда. С кладбища.       — И с любого можно?       Он ещё не знал, как они вообще смогли уговорить золочёную стрелу привести его на кладбище, и как он вообще оказался столь близко к мёртвым. Это звучало как очень хитрый и проработанный план, где любая деталь могла пустить по ветру все усилия.       — Изначально мы хотели вас забрать с того, что у церкви за площадью, — пробормотал Дурин, словно стыдился этого. — Вы меня наверное не запомнили, я всё-таки хорошо прячусь. Но я к вам с монетой подходил…       — Помню, — перебил его Иллуги, ужасаясь, как на самом деле было легко его украсть. И ведь почти повёлся тогда, сам не знал, что его дёрнуло отказать красивому мальчику, которого он поначалу даже принял за девушку — будто Куутар отвела. — А стрела?       — Аэдон подменил, — признался Дурин, паталогически не умеющий врать. — Он только выглядит как маленькая птичка. Если надо, он и пуд, наверное, дотащит. А над стрелой Кирилл Чудомирович пошептал.       Наверняка тоже было какой-то погостным колдовством, как окрестил его Иллуги. Он бы ещё поспрашивал, но сил было совсем мало. Легче оказалось лежать, пытаясь рассмотреть плечо Дурина, на котором завораживающе поблескивали камешки.       Так их и застал Кирилл Чудомирович, пришедший с широкой деревянной миской, полной зелёной каши. Наверняка опять пользовался своими пугающими силами, раз так быстро смог обернуться, да ещё и в кашу перетереть.       — Сейчас сниму бинты. Только посмотреть пока что, — сказал он, развязывая узел, затянутый на боку. Его разматывали точно так же, как и накладывали бинты — Дурин понимающе приподнимал его, стараясь не давить на раны, но всё равно это было больно.       Раны выглядели откровенно плохо, так, что Иллуги, видевший раненных, и не один раз, затошнило. В некоторых местах проглядывали куски мяса, что-то белое, а по краям свисали шматы кожи, покрытые подсохшей кровью. Он бы предпочёл не смотреть вообще, но оторвать взгляд не мог, и чем больше видел, тем больше его мутило.       — Сильно болит? — господин Флинс протянул было руку к одной из ран, той, что шла поперёк груди, но не коснулся. — Всё нормально, сейчас может даже зашьём.       — Почему просто нельзя зашить?       Он даже не задумывался об этом, хотя знал, что нужно быстрее закрыть рану, чтобы в неё не попадал мусор. Дальше должно было как-то само затянуться, или, если всё плохо, сделать несколько стежков. Раненных в армии почти всегда старались предварительно усыпить, чтобы не мешали криками, да и лучше переносили все процедуры. Ну а если не удавалось, то финал часто оказывался печальным.       — Сначала надо травы наложить, чтобы заживление пошло лучше. И обеззаразить, — стягивая перчатку, пояснил Кирилл Чудомирович. Как-то очень ярко представлялось, как он своей мертвецки-холодной рукой полезет ему в рану, копошась там, вытаскивая через рёбра сердце. — Может загноиться. Заранее прошу простить меня, но вам придётся немного потерпеть.       Обмотав руку плотным слоем бинтов, он опустил руку в миску, густо набирая растолчённые травы, толстым слоем нанося эту жижу прямо по ранам. Сначала по ним прошлось холодом, как воду снова лили, но лишь на секунду. Сразу после всю грудь обожгло, закололо мелкими и редкими травинками, и это чувство прокатывалось по свежим ранам колючками, словно по ним ножом проходились. Иллуги вскрикнул, тут же сжимая зубы до скрипа. Только всё равно, сколько он их не пытался проглотить, стоны вырывались, порой сходя на скулёж, будто он собака побитая. Это было очень, ну очень больно, так, что предыдущая боль, уже привычная, казалась лишь щекоткой — тогда он с трудом, но всё же мог дышать, а не как сейчас, захлёбываясь в слезах, забивших мгновенно нос. Кажется, кричал ещё что-то, но быстро снова переставало хватать воздуха. Точно слышал, как господин Флинс что-то говорил, но смысла совсем не понимал, заходясь в очередном стоне, хватаясь за всё подряд.       В один момент его ещё и перевернули на бок, и Дурин придерживал его, когда всё то же самое повторялось на боку. К тому моменту боль на груди успела утихнуть, но всё началось заново. Всё такая же жгучая, но с большей части тела она понемногу сходила, меняясь на тупую, ноющую. Только в тех местах, где господин Флинс поспешно — Иллуги, едва начавший нормально мыслить, только-только понял, что на самом деле это всё делалось быстро — размазывал травы по его спине. Его вообще крутили как хотели, в основном, правда, Дурин, то приподнимавший его, чтобы что-то сделать за спиной. То, как его обматывали бинтами, он совсем упустил, только тихо постанывая, когда их затягивали слишком быстро — глаза открывать было выше его сил, так что он не знал, кто именно его бинтовал, Кирилл Чудомирович или Дурин.       — Утром повторим, — на выдохе произнёс господин Флинс, разматывая перепачканный зелёным с красным бинт с руки. — Давно такого не видел, честно говоря. Уже и не припомню, когда в последний раз так тяжело было.       Слова Иллуги понимал, но в голове они не срастались в какой-то единый смысл. Хотя в разговоре с Кириллом Чудомировичем такое часто происходило, но сейчас совсем трудно было напрягаться. Ещё и перед глазами плыло, а проталкивать в лёгкие воздух удавалось с трудом — в некоторые моменты казалось проще и вовсе не дышать, чем напрягаться.       — С ним всё хорошо будет? — тихонько спросил Дурин, осторожно убирая прилипшие к мокрому лбу волосы. Иллуги бы и сказал, что всё нормально будет, он крепкий, но сил не хватало даже сказать что-то, только промычать неразборчиво. — Да помолчите вы.       — Скорее всего. Обычно выживали в прошлые разы, — господин Флинс тоже провел рукой по телу Иллуги, но совсем близко к бинтам на груди. — Молодой и сильный, всё должно быть хорошо. Но шрамы останутся. Поспите, пожалуйста. Мы тут с вами посидим, ладно?       Дурин, сидящий по другую сторону от Иллуги, кивнул. Ему чудилось, что он в каком-то кошмаре, в таком, где ноги слишком медленно бегут, тело не слушается, а монстры всё ближе и ближе. На самом деле они сидели прямо здесь, рядом, а Иллуги никуда не мог убежать.       — Простите, я не знал, что вам будет настолько больно, — господин Флинс поправил бинты ещё раз, но боль, как ни странно, это не вызывало. — У вас глаза красные.       — Я не плакал, — сипло вытолкнул из себя Иллуги.       — Нет, не так красные. Порой так бывает, что из-за перенапряжения они краснеют… Я не силён в медицине, извините. Практика ещё куда ни шло, но вот объяснить, как работают некоторые вещи в вашем теле не смогу.       На врача господин Флинс и правда похож не был. Иллуги видел врачей: в армии они все, как один, были здоровыми мужиками, которые в одиночку любого раненного могли на месте и удержать, и всё, что надо, сделать. А вот дома были в основном пожилые мужчины, которые менялись слишком уж часто на его памяти. И все были разными, но весьма почтенными и медленными. Ещё бы, им же не надо было зашивать раненных, в их работу входили разве что сопли лечить, да успокоительные капли прописывать.       — Расскажите, — из последних сил прошептал Иллуги, готовый отключиться прямо сейчас. Он даже не знал, что именно хотел услышать: про то, почему глаза у него красные, или где господин Флинс успел попрактиковаться. На трупах что ли учился?       — Это просто очень полезный навык, — понизив голос — и как только понял, что Иллуги безумно хотелось спать? — начал мерно рассказывать Кирилл Чудомирович. Под боком зашуршали и матрас, набитый чем-то очень мягким, немного прогнулся — Дурин устраивался. — Я уже рассказывал, что раньше служил при дворе Белого Царя. В моём подчинении порой бывали и люди, а медики в дальних походах не имели привычки относиться с пиететом к разного рода чинам. Так что приходилось и мне помогать, как почти не пострадавшему. Так что я и раны зашивал, и людей держал…       Иллуги лежал, слушая тихий голос, который всё больше и больше расплывался, оставляя за собой самые капли смысла. Он никогда не путешествовал на корабле, но качать должно было точно так же. Ещё и мокро вдобавок — а Дурин так и сидел, не двинувшись, терпя то, что сам промок. Надо будет потом их обоих поблагодарить, совсем запоздало понял Иллуги, ни слова хорошего за вечер не сказав — стыд-то какой.