Cordyceps

      Чонгук не приходил в себя уже больше сорока минут. Как энигма и сказал, надо было довериться и выждать свои два–три часа, пока кожа снова не станет нормальной, пока иммунитет не сделает своё, выталкивая кордицепс из крови и цепляясь за право остаться человеком. Для Тэхёна всё это оставалось теорией: альфа видел только синие, с белёсым оттенком губы, едва приоткрытые при дыхании. От этого можно было окончательно тронуться, потому что тревога перехватывала горло, перекрывая доступ к кислороду, хотя того в лесу было вдоволь.       — Чонгук, — Тэхён, увидев, как сползает край пледа, опустился рядом на сырую землю, подоткнул упрямое полотнище, которое по непонятным причинам никак не хотело держаться на теле. — В какой момент я стал от тебя зависеть? Раньше всё было просто. Вышел бы с отрядом, положил партию тварей, потерял парочку новеньких, имён которых даже не успел толком выучить, вернулся бы в свою передержку и считал, сколько ещё осталось до закономерного финала. А сейчас, на этой смертельной прогулке с тобой, вдруг пришло в голову, что, оказывается, жить хочется. Не просто дотягивать, а по-настоящему жить. С кем-то дружить. Может, даже с тобой, раз ты летишь грудью на любую огромную гниль, чтобы прикрыть человека, который тебе, откровенно говоря, не особо приятен. К слову, о таком геройстве...       Тэхён уже не вспоминал, что где-то рядом бродит стая зомбаков, которая вполне могла сбежаться на звук голоса. От стресса было настолько плевать, что слова сами вырывались наружу: ненужные, лишние, до которых и самому раньше не было дела.       — С какой радости ты вообще меня защищаешь? Сдох бы я — ну и ладно. В твоей части меня никто не знает, а в моей… ну, списали бы.       Тэхён убрал прядь длинных чёрных волос с его виска, нахмурился и придвинулся ещё ближе, прижался, пытаясь согреть, хотя сам едва мог поделиться хоть каплей тепла. Его уже не было. Альфа чувствовал себя ничтожным и беспомощным в этих попытках принести хоть какую-то пользу. Перед ним лежал человек, казавшийся неживым на первый взгляд и на ощупь, но по какой-то упрямой причине продолжавший дышать.       Тэхён медленно провёл пальцами по укусам на левой руке и заметил, что они затягиваются. При внимательном взгляде можно было заметить, как серебристые крупинки, напоминающие споры, на глазах подъедают обрывки кожи. Рваные отметины от человеческих зубов постепенно сужались и становились более аккуратными, возвращая Чонгука к его изначальному состоянию. Наблюдать это и осознавать, что процесс происходит прямо сейчас, странно успокаивало.       Альфа вдруг поймал себя на мысли о том, что готов поверить в другое чудо: однажды весь этот мир, который он почти не застал живым, станет другим. Что можно будет ходить туда, куда захочется, есть то, что нравится, спать не там, где безопаснее, а в собственном углу, куда никогда не нагрянут толпы хрипящих, выбирающих, поглотить тебя или добавить в свою жуткую коллекцию. В его мысленной картинке нормального будущего люди смеялись, спокойно рожали детей, обсуждали что угодно, а не патроны и пайки. Там не было серых лиц, считающих часы до очередной волны. Не было и Чонгука, который, даже несмотря на свою неуязвимость, оставался в конечном счёте таким же смертным, как и все остальные.       Смотрел на восстанавливающуюся руку и думал, что вся эта необычность не превращала энигму в поистине уникальный экспонат. Это всего лишь пара бонусов, которые приносили больше проблем, чем пользы. Его обходили стороной, записывали в идиоты, хотя идиотом он никак не был — это Тэхён успел понять за пару дней почти непрерывного соседства.       Чонгук был готов прикрывать, разбавлять его серое существование нелепыми шутками, не обращать внимания на разницу в возрасте, статусы и дисциплину. Он родился уже в том мире, где человечество стояло на краю гибели, не помнил другого, поэтому не выживал, а просто жил в данных условиях, находя свои радости. Поэтому было так сложно понять его мотивы, осмыслить весь этот странный, порой даже неприятный флирт. Зависть шевельнулась внутри: Тэхён давно забыл, каково это — что-то чувствовать, а перед ним лежал человек, который вопреки всему умел смеяться.       Может, это привычная вонь энигмы снова начала пробиваться сквозь сладковатый запах смерти, а возможно, в его иссохшей душе пробудился какой-то порыв, и Тэхён склонился немного ниже, решившись всё же прикоснуться обветренными губами. Язык тут же занемел, холод просочился в рот, сведя зубы и горло. От кожи энигмы тянуло не живым телом, а пустой морозильной камерой, которую вырубили, но внутри ещё держится стужа. Чонгук дёрнулся, распахнул глаза, и привычная чёрная бездна исчезла. Зрачки стали серебряными, с тусклым металлическим отливом, как куски шлифованной стружки. Он не говорил, не шевелился — на пару секунд, казалось, перестал даже дышать.       Из чуть приоткрывшегося рта вырвался странный звук, больше похожий на хрип ходячих мертвецов. Тэхён успел испугаться, когда рука взлетела и стиснула его запястье, но пальцы легли уверенно и спокойно, а Чонгук медленно покачал головой, давая понять, что не причинит вреда. После последних двух дней альфе было несложно в это поверить. Да и если бы тот внезапно вцепился ему в глотку, Тэхён вряд ли бы стал сопротивляться. В конце концов, это была бы самая приемлемая смерть из возможных — от зубов того, кого весь уцелевший мир считал единственным в своём роде.       — Я тебя сам поцеловал. Докатился, да? — альфа устало усмехнулся, стягивая с себя кобуру с пистолетом.       Отщёлкнув замок, он снял вторую кобуру и аккуратно отложил всё в сторону, передвинув туда же рюкзак. Затем почему-то начал расстёгивать молнию и пуговицы на форме, а на лице появилась кривая гримаса, напоминающая неуклюжую попытку улыбнуться. Чонгук, со всей своей дебильностью и ледяным взглядом, сейчас выглядел откровенно ошарашенным, безуспешно открывая рот в попытке выдавить хоть звук. Человек, который не умолкал даже рядом с кучей свежих трупов, молчал. Тот, кто спокойно шёл в лоб на любую тварь, лишь бы второй остался жив, сидел и не находил слов.       — Я столько времени лелеял мысль, что все беды той вылазки — твоя вина, а теперь вдруг стало ясно, что ты ни при чём. Как так получается, энигма? Хочешь что-то сказать? Подожди. Теперь моя очередь говорить. Все мои странные поступки можно будет обсудить потом.       Тэхён поднялся, начал снимать брюки, стянул сапоги, с которыми обычно не расставался даже во сне. Без них шанс улизнуть по заражённой зоне был практически нулевым, но сейчас это странным образом волновало меньше всего. Внутри росла непоколебимая уверенность, что, в случае чего, Чонгук всё равно прикроет. Даже в таком полуживом состоянии. Уникальная форма доверия, граничащая с идиотизмом.       В убежище с генератором, который вот-вот выйдет из строя, над этим бы долго ржали. Над командиром, которого спасли как принцессу, успели привязать к себе, подсадили на дозу феромона энигмы. Сказали бы, что ничем от омег не отличается. Он бы и оправдываться не стал. Лучше один день прожить так — в наполовину благодарной, наполовину презренной привязанности, — чем не узнать из этого ничего.       — Хочу согреть тебя, и единственный способ, который пришёл в голову... — он хохотнул уже над собой, оставаясь голым перед мёртвым взглядом, совершенно того не стесняясь, — Смотрю в твои офигевшие глаза, которые сейчас вывалятся из орбит, и чувствую, что делаю всё правильно.       — О… б… е… ш… — вырвалось у Чонгука совершенно нечленораздельно.       Белёсая кожа, с серебристым отливом на половину лица, приоткрытый рот, удивлённо поднятые брови, которые наконец ожили, и ладони, которые он то сжимал, то разжимал, восстанавливая чувствительность. В таком Чонгуке было что-то особенно притягательное — тихая уязвимость, лишённая привычной язвительности и вечных советов, как альфе поступать дальше.       — Я раньше никогда этого не делал, веришь? — не понимая, зачем вообще объясняется, — Ну, если точнее, с омегами пару раз было. Но чтобы с альфами спать… А ты ещё и необычный случай. Так что, если всё пойдёт через одно место, а оно, как водится, пойдёт, — ты потом просто забудь, ладно? Решим, что я чокнутый, и ничего этого не было.       Тэхён присел на корточки, чувствуя, как ноги начало сводить от холода, и принялся стягивать с Чонгука камуфляжные штаны. Энигма замычал интенсивнее, настойчиво пытаясь произнести одно единственное слово. Звуки выстраивались в «о», «е», «ё» и ещё какую-то непонятную дребедень.       — Хватит мычать. Мог бы хотя бы раз в жизни побыть джентльменом и заткнуться, — наконец избавив его от одежды, Тэхён машинально скользнул взглядом вниз, чуть приподняв брови и указав пальцем тому между ног, затем снова посмотрел в лицо, — Ну, ни хрена себе, явление народу! Я, признаться, был уверен, что максимум на сегодня — это потереться бок о бок. Но раз ты такой везунчик...       Он ещё раз представил, как это выглядит в потенциале, поднял свой рюкзак и стал рыться в запасах. Из всего полезного нашёл только бутылку подсолнечного масла, которую берег для жарки какой-нибудь дичи, если та вдруг попадётся по дороге. С учётом того, как часто по лесам шарились такие же голодные, шанс был ничтожным, поэтому бутылка масла лежала нетронутой. Никакого оленя, кроме самого Тэхёна, в радиусе километров пятидесяти точно не наблюдалось.       — Р… н… е… ш… — к бессмысленным звукам наконец добавились согласные, за что альфа тут же его похвалил, опускаясь на ледяные колени и ощутив все оттенки озноба.       — Давай так. Я сам до конца не понимаю, зачем мне это, но, кажется, всё как-то к этому и шло. Или нет?       Тэхён на секунду замер, еще раз вспоминая о своем возрасте за тридцать. Затем перевёл взгляд на Чонгука, которому было чуть за двадцать, и прикинул, насколько происходящее вообще вписывается в рамки осознанного согласия и не тянет ли на сомнительную историю, пусть и без принуждения. Ну, альфе так показалось, во всяком случае, у Чонгука глаза искрились. Словно на миг, в них что-то вспыхнуло: и азарт, и тепло, и какая-то дикая, совершенно неподходящая к ситуации нежность.       — Если ты согласен, кивни хотя бы, а то я сейчас выгляжу как последний извращенец, который полез к ребёнку в трусы, а тот, может, и не собирался вовсе ничего такого...       — Ох, — выдохнул Чонгук уже куда внятнее, закатывая серебристые глаза и цепляясь за него ледяными ладонями, подтягивая ближе.       Получалось с трудом, неловко, но на согласие это было похоже безо всяких сомнений. Тэхён смазал его обледеневший член, распределяя масло ладонью, задержался на внушительной выпуклости у основания, невольно сравнил со своим достоинством и отметил, что, в общем-то, не так уж страшен чёрт, как его малюют. Краем уха уловил хрип — скорее, сорвавшееся дыхание, чем полноценный стон.       — То есть, тебе приятно? — на лице Чонгука сейчас отражался полный спектр отборной брани, которую он успел освоить за свои годы, не произнеся при этом ни единого звука, — Тогда я могу продолжить?       Энтузиазм Тэхёна на этом не закончился. Альфа ловко прокрутил ещё немного тёплые пальцы вокруг головки, оттянул крайнюю плоть ниже, стараясь чуть более щедро смазать то, чему совсем скоро предстояло оказаться внутри него самого. Мысль об этом с трудом укладывалась в голове, ровно настолько же, насколько и в собственном теле. Он отвёл руку назад, оставив пальцы едва смазанными маслом, и медленно размял себе сфинктер указательным, надеясь, что тот поддастся на подобные уговоры.       Чонгук всё ещё внимательно следил за каждым его движением. Губы его постепенно возвращали себе нормальный цвет, ладони уже ощутимее сжимали бёдра, а холод, до этого беспощадно державший его в своей хватке, отступал куда-то на второй, если не на третий, план. Тэхён наклонился чуть вперёд и попробовал поцеловать энигму ещё раз, и теперь тот даже попытался ответить, неуверенно шевеля губами в такт его движениям.       — Сейчас не смейся, но ощущение такое, будто я решил переспать с грибком, — прыснул Тэхён, уткнувшись лбом в холодное плечо энигмы и пытаясь унять в себе что-то откровенно истерическое. Тело мелко дрожало, откликаясь даже на самые слабые признаки жизни. — Ты вообще поразительно равнодушен, тут командир почти пляшет вокруг твоего члена, а ты даже спасибо выдавить не в состоянии.       Альфа чуть отстранился и заглянул в глаза, которые и без слов выдавали слишком многое. Первый палец вошёл медленно, до основания. Тэхён прикусил губу, получив именно то, на что и рассчитывал: саднящая задница не проявляла ни капли благодарности. Где-то глубоко в душе он, пожалуй, мог бы назвать происходящее ошибкой, но вернувшийся дурманящий запах энигмы очень кстати смещал всё в область чистой иррациональности, когда глава разведки мог оказаться сверху и извлечь из происходящего вполне осязаемое удовольствие.       Разработав себя наспех двумя пальцами и досадливо взглянув на бутылочку с маслом, он решил, что пятая точка вполне способна пережить вторжение, а вот редкую жидкость для приготовления чего-то вкусного ещё попробуй найди. Поэтому, ещё раз растянув выход, который через несколько минут вполне можно будет называть входом, Тэхён приподнялся, подвигаясь вплотную к ледяному изваянию. Чонгук всё мычал, иногда сводил брови, будто пытался донести до него какую-то невероятно важную мысль, мотал головой из стороны в сторону. Ну, альфа же спросил, не против ли он, и тот выразил очень даже активное согласие, да и сейчас его ладони холодом проминали бёдра, не отталкивая, а наоборот прижимая ближе. Взяв в руку член Чонгука, который по всем законам должен был быть тёплым, но оставался просто нереально ледяным, он приставил его к своей заднице, мысленно прикидывая, насколько сильно отморозит всё, что будет контактировать с этим куском льда.       — Ты потом обязан всё это забыть, хорошо? Называй это волонтёрством. Просто твоя жизнь мне дороже, — поджав губы, он начал насаживаться, ловя на себе вполне довольный и жутко наглый взгляд; у энигмы даже язык в щёку упёрся при разглядывании стоящего члена Тэхёна, — Закрой свои глаза, чудик.       — Д... да... — Чонгук закатил глаза, увереннее взял его за бёдра, помогая опускаться ниже, закусил губу. — Ммм...       — Это тебе хорошо, — просипел альфа, прикрыв глаза. — А у меня ощущается, как кусок льда в заднице. Долго так, явно, не протянем.       Тэхён начал двигаться на нём, хватило нескольких фрикций, как внутри вдруг стало не холодно, а жгуче горячо. Всё тело Чонгука начало накаляться, цвет кожи приходил в норму, бледные оттенки сменялись привычными. Тэхён уже не знал, чего от него ещё ожидать, но через секунду ойкнул, когда пальцы энигмы сильнее сжали ягодицы, вгоняя член с заметным утолщением до основания.       — Ты безумно нетерпеливый. Никогда не слушаешься. А я тебя предупреждал, чтобы ты не слезал с дерева. Поэтому, Тэхён, — Чонгук вернул себе возможность и говорить, и поучать. — С этого момента у тебя начнутся тяжёлые времена. Я старался тебя предупредить: в таком состоянии я являюсь переносчиком. Я заражён. Любой контакт со мной может передать тебе споры. Ты понимаешь, о чем я говорю?       — Горячо... — альфа шикнул, пытаясь привстать, но Чонгук только сильнее насадил назад. Над губой, а следом и на лбу, выступили капли пота. Серебристые глаза окрасились в привычный чёрный. Тело почти дымилось, жар уверенно поднимался куда-то под сорок с лишним градусов, выжигая кордицепс и даря Тэхёну невозможный контраст: минуту назад было зябко, а теперь невыносимо жарко. Температура скакала почти каждую минуту, пока энигма вбивался всё чаще и чаще, получая уже и всхлипы, и стоны. — Чонгук, я...       На пике ощущений Тэхён кончил, отметив финал вязкой белёсой жидкостью, которая тут же разжижилась и потекла по животу Чонгука, вызывая у энигмы откровенный восторг. Тот крепко схватил его за талию, приподнял, а потом сам поднялся следом, легко поменял их местами и прижал к дереву лицом, сжав волосы у корней и оттянув голову назад.       — Если ты будешь громким, альфа, сюда сбегутся. И пусть тебе не так долго осталось — ты сам выбрал свою судьбу. Мне жаль, но и не закончить я не смогу. Понадеемся, что твою порцию кордицепса я тоже выжгу, — Чонгук прошёлся языком по шее и вошёл снова, сразу увеличивая темп, пока у Тэхёна голова отказывалась думать — от напора, от феромона энигмы, от температур, которые сменяли друг друга. — Готов?       — К чему? — машинально попытался обернуться, но рука энигмы крепко держала его, чуть наклоняя и открывая шею. — Ты что удумал?       Чонгук, вцепившись намертво клыками в шею, замычал, кончая в него и сцепляясь узлом, вызывая крик. Тэхён дёргался, пытался вырваться, но тело само шло навстречу каждому едва заметному толчку округлости внутри. Привычно впалый живот ощутимо выпирал, кожа горела и тут же покрывалась мурашками от холода, температура прыгала из крайности в крайность. Альфа не улавливал логики происходящего, и от этого становилось по-настоящему не по себе. Со смертью всё было ясно и просто. А вот Чонгук и то, что он делал в этом мире и с ним самим — оставался тем, кого понять здравым умом никак нельзя.       Сон втягивал в себя, как трясина, границы далеко не лучшего мира стерлись, пока длинные клыки рвали кожу и не отпускали. Может, так действовали дикие скачки температуры, а может, просто организм сдавал позиции, когда единственным внятным желанием оставалось одно: забыться.

***

      — Каннын, — Тэхён толкнул носком камень, тот отлетел в сторону поросшего кордицепсом тела. Труп дёрнулся только от удара, но так и не увидел источник. — Тебе на Н…       — Намъянджу, — Чонгук шёл рядом, усмехаясь. Альфа теперь так развлекался постоянно, по двести раз на дню проверяя свои новые способности.       — У… Ульсан? — на ходу обернувшись к энигме. — Мы вообще когда-нибудь осядем? Невозможно всю жизнь шляться по развалинам.       — Ульсан уже был, это раз. Два — если мы хоть где-то задержимся, тебя очень быстро упакуют в лабораторию, делать из тебя живую сыворотку. А я этого допустить не могу, — Чонгук окинул взглядом местность, прикидывая, где у него тут спрятаны очередные патроны, выменянные когда-то на чужие спасённые жизни. Хороший, полезный Чонгук. Только морализировал он до сих пор так, что хотелось врезать. — Кто ж знал, что всё обернется именно так?       — И что у нас по плану? Просто дотянуть свой недолгий век, наблюдая за тем, как дохнут остальные? Раньше хоть какая-то цель была — выжить. Теперь и её нет, — проходя мимо бредущего зомби, он шандарахнул того рукояткой по черепу, поморщился и, не удовлетворившись эффектом, добил выстрелом. — Ну вот! Всё равно скучно!       — Тебе обязательно, чтобы скучно не было? Бегать как ошпаренному, лазить по деревьям и знать, что в любой момент всё закончится твоей гибелью? Людей не поймёшь. То подавай спасение, то адреналин на грани, — покачал головой энигма.       — Тебе под семьдесят? Почему ты такой ворчун? Брал щенка, а получил ветерана псарни.       Иногда казалось, что за последние два года они поменялись ролями. Получив иммунитет, Тэхён окончательно сорвался с цепи. И всё равно оставался невыносимо обаятельным — по крайней мере, в глазах одного Чонгука, который заприметил его для себя ещё в первый день. Он тогда пытался спасти каждого, терял веру после каждой новой смерти, был совсем другим. Не таким, как все, кого энигма встречал прежде.       Чувств, вроде безумной любви, там не было. Но если бы кто-то приказал Чонгуку умереть за него, он бы не стал спорить. Глядя сейчас на испачканное, но по‑прежнему красивое лицо с первыми морщинами, с едва заметной сединой в волосах, на этот взгляд, выискивающий цель, чтобы уничтожить её в следующую секунду... Нет, это не про любовь. Просто теперь Чонгук не один. А этот альфа — его семья.       — Подожди, ещё и не такое увидишь. Тэхён, стой, — останавливая его движение ладонью. — Смотри.       Тот поднял взгляд, сначала закатив глаза, а потом довольно усмехнувшись, подтягивая к плечу дальнобой.       — Как ты его тогда назвал? Штабной гриб? Ну, хоть на моём веку праздник намечается, — сняв предохранитель. — Куда потом рвём когти?       — Тэхё-о-о-о-он, — Чонгук простонал уже в полный голос, глядя, как массивная туша разворачивает к ним голову на звук. — Ну твою ж…       И даже если когда-нибудь кордицепс дожмёт этот мир до конца, оставив из всего человечества пару упрямых идиотов, одинокими они не останутся. Можно валить ходячих по одному или косить сразу кучами, наблюдая, как целая группа гниющих тел проходит мимо и не видит их в упор — лишь бы Тэхён оставался жив и не оказался на столе у тех, кто бредит идеей создать вакцину, не думая о самих людях. Чонгук это понимал лучше других, поэтому и взял себе за правило — не спускать глаз с этого глупого старшего, который уже во всю драпал от очередной мерзкой громадины.       С трудом можно было назвать подобное существование жизнью. О спокойном «потом» они не думали вовсе. И всё же, где-то на краю памяти упрямо цеплялась мысль: в Кёнсане можно построить поселение. Они ведь проверили это два года назад. Люди, насколько можно было понять по обрывкам слухов, действительно ушли туда строить новый город для живых.       Вдруг, через пару лет, если никто из них не помрёт по дороге, и им найдётся там место?