My Model, Muse and Love

      Затвор фотоаппарата щёлкает — и лицо Сонхва озаряет яркая вспышка, почти слепит, так что хочется зажмурить глаза, но мужчина терпит и, как только строгий голос говорит «снято», промаргивает крохотные слёзы. Он поворачивается боком, и процедура повторяется по кругу, пока его глаза вновь не смотрят в чёрный объектив. Меньше, чем через неделю он вылетает в Париж на показ. Один. Сонхва тяжело вздыхает, пока стилист снимает диковинный реквизит с его головы. Девушка отшатнулась от неожиданности, глядя на него обеспокоенно.       — Прошу прощения…       — Нет-нет, всё хорошо! — Сонхва замахал ладонями. Это он о своём.       Хонджун зачем-то спросил его, в каком отеле Сонхва остановится. Потом, он зачем-то спросил время начала показа. Сонхва тряхнул головой, позволяя короткой чёлке упасть на глаза.       — Почему ты спрашиваешь?       — А почему не должен? — Хонджун мягко улыбнулся, коснувшись прохладной ладони. Он потянул Сонхва к себе, и тот поддался, вмиг оказавшись в облаке бергамота, который всё же слегка горчил темным перцем — интересное сочетание терпкости и свежести, которое весьма напоминало самого Хонджуна — своевольного, но в то же время невероятно нежного. — Я хочу знать, с кем ты, где и когда будешь.       Сонхва шумно усмехнулся, кладя голову на предложенное плечо. И всё-таки его домашний Хонджун сильно отличался от того, каким тот представал на экранах. Раньше его колкие шутки раздражали, а то и расстраивали чувствительного Сонхва, но со временем он понял, что именно так Хонджун защищал их от сплетен и людей, вечно желающих сунуть нос в чужие дела. Теперь, Сонхва знал, что Хонджун отыгрывал роль, нарочно отводя остальных от мысли (пусть все и догадывались), что связь между ними может быть теснее: Хонджун любил приватную жизнь. И это совершенно не делало его плохим любовником. Наоборот, иногда за ним Сонхва просто не успевал и слова «Хонджун, прекрати!» звучали чаще, чем соблазнения. Ругани от неудовлетворенности стены их квартиры не слышали: Хонджун справлялся с этим «на ура».       Постепенное привыкание Сонхва к поведению своего парня на публике было лишь одной частью монеты, поскольку другой так же учился, принимая восприимчивость Сонхва за дар, нежели за его слабость. Хонджун зализывал царапины на сердце с усердием, напоминая каждый раз, что верить его словам на публике не стоит.       — Ты — моя муза. Я писал THANK U, думая о тебе, ты же помнишь? — шепот лился из-под мягких губ, что едва ли касались кончика чужого уха. Сонхва не переставал дуть губы «уточкой», даже не удостоив возлюбленного взглядом.       Это было три дня назад, после шоу, где они отвечали на забавные вопросы зрителей. Сквозь года одной из самых популярных тем для разговоров оставалась история написания THANK U, и Хонджун в очередной раз отшутился, что «не помнит, чтобы писал эту песню для Сонхва». А ещё он в тот же день целовался с Уёном. Не по своей воле, конечно, и в щеку, и целовал его скорее Уён, пока Хонджун стоял истуканом с такой гримасой, будто бы ему предложили съесть дождевого червя, но Сонхва всё равно посчитал эти события достаточными, чтобы по прибытию домой устроить красавчику бойкот. Проблема была только в том, что Хонджун охотно играл в эти игры и был, в придачу, шулером.       В тот день долго обижаться Сонхва не удалось: слова Хонджуна струились сладостным ручьем по его телу, пока сам Хонджун умело касался его в нужных местах, так что обида растворилась в тихих вздохах и больше не возвращалась.       Вдыхая с чужой шеи знакомый щекочущий аромат, Сонхва печально улыбнулся.       — А я уже подумал, ты приедешь…       Говорить об этом у них было под запретом. О том, чтобы так явно выставить трепещущее восхищение Хонджуна напоказ. Он этого ужасно боялся, прятал, открывая лишь единственному человеку в своей жизни — Сонхва. И Сонхва этому был благодарен, пусть иногда грустил, что им нельзя было афишировать свою любовь. Но уважение к любимому возвышалось над этим жалким разочарованием, что растворялось, как только Хонджун обнимал его за талию так, как делал это сейчас.       Хонджун промычал что-то неразборчивое в ответ — Сонхва не слышал. Медленно покачиваясь из стороны в сторону, он думал о том, как было бы здорово, если бы у другого получилось приехать к нему. Это была дикая, безобразная идея, но Сонхва всё же страстно желал её. Ему казалось это ужасно романтичным, то, как Хонджун приедет к нему на показ вопреки расписанию, делам, менеджеровскому «я крайне не рекомендую» и, в конце концов, своим принципам. Но это были невозможно. И внутри Сонхва разрасталось чувство, отдаленно похожее на скорбь.

***

      Яркие вспышки от фотоаппаратов, которые множились зеркалами, и блеск страз заполонили эту крохотную гримерную комнату вместе с голосами и шипением лака для волос, сливаясь в один утомляющий шум. Сонхва в своём отражении наблюдал за стилистом, торопливо поправляющим его липкие от лака волосы и что-то кричащем коллеге по соседству. В этом бесконечном водовороте криков его голос поник, так что оставалось лишь читать по губам. Но Сонхва это было неинтересно. Он пытался настроиться на предстоящий показ, но мысли всё продолжали бежать от него к Хонджуну, который не отвечал ему уже приличное количество времени.       «Он занят, — пишет ему Минги, когда на двенадцатый час у Сонхва начал заметно дёргаться левый глаз. — Ты же знаешь его: закрылся в студии и хуй до него достучись».       Сонхва был с этим не согласен. Хонджун должен был отвечать на его сообщения. Ведь они договаривались. Но, похоже, его трудолюбивому любовнику закон был не писан.       Он тяжело вздохнул, в очередной раз проверив телефон. В Сеуле как раз сейчас семь утра, так что он надеется, что Хонджун просто ещё спит. Сонхва вновь смотрит в своё отражение, наблюдает за тем, как крохотная кисточка поправляет коричневые тени. По команде визажиста он поднимает глаза к потолку, чувствуя, как щетинки щекочут его нижнее веко. Пора.             Сонхва смотрит в пол, слушая музыку, аплодисменты и голос ведущего. Казалось, эти звуки вибрируют в нём самом, посылая всплеск адреналина по всему телу. Он вдыхает запах одеколона с охранника, стоявшего совсем рядом, разглядывает носки своих ботинок, проговаривает в голове успокаивающую мантру, едва ли шевеля губами, и вспоминает Хонджуна, поцеловавшего его на прощание. Сонхва делает шаг навстречу ослепительному свету, публике и, в каком-то смысле, самому себе. Он идёт уверенно, напрягая каждую часть своего тела, включая лицо, немного угрюмое, но сочетающееся с костюмом, на него надетым.       Воздух, казалось, изменился. Сонхва чувствовал на себе взгляды, но будто бы их было больше, чем он ожидал. Он твердил себе «это просто с непривычки», но ощущение не уходило, сгущаясь над ним, когда он на долю секунды остановился на подиуме, озарив глазами зал. Он что-то увидел. Нет, ему просто показалось. Знакомый блеск серёжки в ухе и берет, натянутый посильнее на лоб. Сонхва разворачивается спиной, прячась за шторой. Кто-то кладёт руку на его плечо.       — Отличная работа, — это главный дизайнер — относительно молодой парень с хищным лицом, которое на удивление принимало добродушный вид, когда тот улыбался. — Полчаса перерыва перед вторым проходом и мы закончили.       Это не могло не радовать. Сонхва любил показываться на подиуме, честно, но отдых после пятнадцати часов на ногах он тоже любил. И ещё лучше, если отдых будет в любимых объятиях. Мужчина разочарованно поджал губы: в центре оповещений были все, кроме самого желанного. Кто-то позвал его.       — Пак Сонхва! — Сонхва повернул голову на звук, сквозь толпу моделей разглядев худощавого парня, который чем-то размахивал над чужими головами. — Где здесь Пак Сонхва?       — Я здесь, — Сонхва вздрогнул от собственного голоса, что прозвучал необычайно низко от бурлящих в голове мыслей.       Где запропастился его Ким Хонджун?       — Это вам передали, — парень, чье имя Сонхва никак не мог запомнить, протянул ему какую-то записку. Сонхва неуверенно взял листок в руки, но прежде чем он успел хоть что-то сказать, в разговор встрял чужой голос:       — От кого это?       — От какого-то мужчины, — пожал плечами парень.       От какого-то. Сонхва улыбнулся, с замиранием сердца вдохнув запах бергамота с потёртой бумажки. Это было от самого любимого мужчины на Земле. Он отдёрнул руку, когда дизайнер попытался забрать у него письмо.       — Здесь все гости приглашены. Принимать что угодно от незнакомцев может быть опасно.       — Я знаю этого человека, — Сонхва мягко улыбнулся, повернувшись к другому. Но письмо так и не отдал. — Он не опасен, поверьте.       Он видел, как лицо напротив светилось скептицизмом, но на своём стоял твёрдо. Теперь он понял, что ему не показалось. Хонджун был здесь.       Развернув листок, Сонхва охнул. Ну, конечно, эти штрихи он узнал бы из тысячи. У Хонджуна хранилось много таких зарисовок, но эта была первая, где у модели было начертано лицо. Сонхва узнал себя. И как у Хонджуна так быстро это получилось? Размашистые твердые линии вполне правдоподобно повторяли силуэт угловатого костюма, хотя в некоторых местах было видно, что создатель додумывал. Но черты лица были переданы безупречно: Хонджун рисовал его по памяти. Сонхва пришлось закусить губу, чтобы его глаза перестали слезиться. С нежностью он коснулся кончиками пальцев инициалов K. H.       Сзади кто-то тихо присвистнул.       — Поразительно точно. Да ещё в такой короткий отрезок времени. У этого человека явно есть талант!       Сонхва кивнул, складывая письмо и откладывая его на столик. Ему нужно было готовиться ко второму выходу. Обида испарилась в нём моментально. Теперь понятно, почему Хонджун не отвечал ему. Сонхва улыбается, пока визажист отворачивается от него, чтобы поменять кисточку. Хонджун приехал к нему. В это было трудно поверить, но подписанный рисунок, аккуратно сложенный на столе, доказывал обратное.       Необычное возбуждение заполонило его грудь, пока он вновь стоял в ожидании своей очереди на выход. Аплодисменты, голоса и музыка вновь стали одной мелодией, но она больше не давила на виски. Ажиотаж и предвкушение бурлили в его груди, немного стянутой плотно сидящей тканью, и казалось, она стала немного больше от переполнявших его чувств. Сонхва ещё раз улыбнулся, опустив взгляд. Он всё ещё не мог поверить, что Хонджун сделал это. И ему поскорее хотелось увидеть другого собственными глазами. Он прошёлся по подиуму вновь, надеясь, что блеск энтузиазма в его глазах не так заметен и не выбивается из общего образа. Но Сонхва просто не мог ничего с собой сделать. Исчезнув за шторой под шквал аплодисментов, он почувствовал знакомый прилив адреналина, обжигающего его горло и подгоняющего быстрее собираться.       «Я буду ждать тебя у западного выхода», — гласило одно единственное сообщение. Сонхва чуть не подскочил от радости.       — Ты же помнишь, что в семь у нас запланирован ужин? — догоняет его мягкий вопрос, когда мужчина вот-вот готов вырваться из душной гримерной комнаты. Губы Сонхва плотно сжимаются: он забыл.       Теряя блеск восторга в глазах, Сонхва поворачивается к подходящему мужчине, чья широкая улыбка отчего-то не приносила удовольствия. Чужая рука вновь ложится на его плечо, немного сжимая, и Сонхва кивает, пытаясь не выдавать своего смятения.       — Да, конечно. Можно мне десять минут?       Мужчина напротив прищуривается, словно пытаясь в чем-то его уличить, но всё же кивает, разжимая пальцы.       — Будь аккуратен.       Сонхва игнорирует наставление, потому что уже выскакивает за порог и несётся по темному коридору в сторону западного выхода, стараясь не пропускать указатели. Он держится тени, чтобы не попасться на глаза назойливым папарацци или, прости, господи, фанатам. Сонхва любил своих фанатов и был безгранично благодарен им за поддержку, но у каждого есть свои границы, верно? И границы Сонхва начинаются там, где слышится запах бергамота. И виднеется чёрное пальто. И блестят многочисленные серебряные серёжки. Хонджун пришел. Сонхва узнает его фигуру из тысяч, даже в хорошей маскировке. Его Хонджун был здесь.       Пальцы касаются чужих широких очков, когда мужчина поворачивается к нему, услышав шорох. Сонхва снимает ненужный аксессуар — и сразу оказывается во власти тёмных глаз, в которых штормовыми волнами плещется вся та нежность, что есть в этом человеке. Хонджун улыбается ему. Оглянувшись по сторонам, он делает шаг навстречу, невесомо щекоча чужие бока кончиками пальцев. Сонхва слегка розовеет, но этого не видно под слоями макияжа. Ему ужасно хочется броситься другому на шею, но он знает, что нельзя. Здесь было слишком много людей.       — Ты приехал, — шепчет Сонхва, вдыхая чужое дыхание и задумчивый бергамот с чужой шеи. Хонджун кивнул, поправив его съехавшую на глаза чёлку.       — Хотел тебя увидеть, — так же шепотом отвечает любимый голос, обволакивая напряженного Сонхва в терпкой Хонджуновой любви. — И хотел увидеть тебя на подиуме, набраться вдохновения. Ты ведь моя муза, Сонхва, — сердце дрогнуло, посылая рябь по всему телу. Сонхва читал по губам, потому что в ушах странно зазвенело: — моя первая модель, моя муза и любовь.       Хонджун улыбнулся, позволив другому отвернуться, промаргивая назойливые слёзы. Неподалёку он заметил фигуру, стремительно приближающуюся к ним.       — Ну, конечно, это же Ким Хонджун, — мужчина лет тридцати говорил с ним голосом слащавым и, как показалось Хонджуну, немного топорным. — Моё имя Джэй Сонг, я главный дизайнер этого модного дома.       Хонджун пожал протянутую ему руку с неким недоверием. Откуда этот человек знал его имя? Его смятение, похоже, хорошо отразилось на его лице, ведь мужчина тут же заговорил, когда они расстались:       — Я немного изучал группу, где работает Сонхва, — Джэй широко улыбнулся и это весьма сгладило неловкость. — Очень приятно с вами познакомиться.       — Взаимно, — Хонджун отвечает натянутой улыбкой. Сложно ему давались эти неожиданные знакомства. Он мельком взглянул на Сонхва, но тот смотрел в другую сторону.       — Это вы передали рисунок Сонхва? — Хонджун кивает. — Очень профессионально! Вы занимаетесь дизайном?       — Скорее, увлекаюсь, — мужчина улыбнулся чуть шире, когда чёрные глаза, наконец, взглянули на него. — Возможно, я заберу у вас эту модель ненадолго, — он положил руку на чужое плечо, не переставая улыбаться. — Она очень мне нужна.       Никто больше не развивал этот       диалог: каждый понял ответ Хонджуна по-своему.       — У нас ещё автерпати, Сонхва, — мягко напомнил дизайнер и замечтавшийся Сонхва вдруг спохватился. Взглянув круглыми глазами совы на Хонджуна, он виновато кивнул.       — Господин Сонг прав, Хонджун.       — Конечно, Сонхва, — Хонджун широко улыбнулся, убрав руку. Сонхва сразу же постигло удручающее чувство пустоты. — Я подожду тебя за баром, в отеле.       — Ты не возвращаешься?       — Нет, это было бы дикостью, — тут Хонджун прав: выдержать по двенадцать часов полёта в две стороны чуть больше чем за сутки было бы самоубийством. — Я пробуду здесь ещё два дня.       Лицо Сонхва просияло улыбкой. Хонджун останется с ним, а значит они смогут провести остаток его пребывания в Париже вместе. Но ему уже было пора. Распрощавшись с любимым в неловком скованном прощании, он ушёл за своим нынешним боссом, не переставая думать о теплой руке Хонджуна, которая коснулась его напоследок.       Вперемешку с радостью Сонхва чувствовал теперь горечь вины, возникшей в его груди из-за того, что ему так некрасиво пришлось оставить человека, который ради него обогнул пол мира да ещё и вывалил неплохую сумму, чтобы увидеть его на сегодняшнем мероприятии. Хонджун не был приглашен — это было очевидно. Поэтому он и стоял под стенкой, что немного злило. Когда Сонхва спросил у знакомых, сколько мог стоить ему незапланированный вход, каждый назвал разную цифру.       — Я думаю, около семи тысяч евро, — последним был господин Сонг, ответивший задумчиво, при этом потирая свой острый подбородок.       Сонхва приоткрыл рот в изумлении. Семь тысяч евро! И это не включая цену перелёта и проживания. И всё ради того, чтобы увидеть из-за толпы людей и поговорить с ним пять минут. И всё же, Хонджун был отчаянным романтиком. Поэтому Сонхва сбежал к нему на второй час, вопреки удивленным возгласам и просьбам «остаться ещё ненадолго». Он просто не мог. Сонхва нужно было к своему Ким Хонджуну.       Ноги стали будто ватными, когда он зашёл в свой номер. В воздухе витал успокаивающий аромат лаванды, который Сонхва вдохнул с легким нетерпением, пока раздевался. Может, позвонить Хонджуну, чтобы тот поднялся с лобби к нему? Сонхва тряхнул головой. Нет, это ему нужно спуститься на бар. А потом они вдвоём поднимутся. Горячая вода приятно смыла пот и пыль, скопившиеся на его теле за весь день. Сонхва запрокинул голову, представляя чужие руки, мягко пробирающиеся к нему из толщи воды. Он скучал по Хонджуну. Сонхва не любил, когда у него не было постоянного доступа к любимому, чего не скажешь о Сеуле, где он может заявится в студию в любое время.       Губ коснулась улыбка, когда Сонхва вспоминал, как ночь перед его вылетом они провели без сна — целовались до потери пульса, но губы онемели быстрее. Хонджун держал его в своих руках, водил ладонями по обнаженной коже и шептал, как будет скучать. Водил за нос Сонхва, зная, что сам приедет.       — Засранец, — тихо смеётся Сонхва, поправляя чистые шелковые волосы. От прежнего ощущения лака не осталось и следа и новое ощущение свежести не могло не радовать.       Он спускается вниз торопливо, надеясь, что Хонджун никуда не ушел или хотя бы ещё трезвый. Ему повезло: Сонхва находит знакомую макушку за баром, издевающуюся над одним-единственным стаканом скотча.       — Красавчик, познакомимся? — Хонджун тихо смеётся, узнавая голос, который он с слышит над своим ухом уже семь лет и только три из них — в своей постели. Он поворачивается к другому, цепляя своим коленом чужое, и Сонхва отмечает, что тот был в знакомых ему брюках. Они нравились ему тем, как они плотно облегали крепкие бёдра, но в то же время он знал, что не только он это видит, и поэтому в такой же степени они ему не нравились. — Только не говори мне, что ты показал всему Парижу свою задницу в этих брюках.       — Не волнуйся, только половине Парижа, — улыбнулся Хонджун, пригубив своего напитка. — Будешь что-то?       — Dirty Martini, пожалуйста, — бармен принял заказ кивком и удалился, а Сонхва вернулся к разговору. — Прости, если не при параде сейчас. Я хотел сходить в душ.       Хонджун лишь улыбнулся. Сонхва наблюдал за тем, как он переплетает их пальцы, чувствуя, как в груди вспыхивает знакомая щекотка, словно крылья бабочки касаются его изнутри.       — Ты же знаешь, что я больше всего люблю тебя таким, — это правда. В памяти Сонхва, даже сексом они занимались чаще, если он оказывался в поле зрения Хонджуна без макияжа, не говоря уже о вечных комплиментах и влажных поцелуях, которые другой вперемешку оставлял на его шее, стоило ему после долгого рабочего дня снять всю косметику.       Сонхва почувствовал, как румянец приливает к его щекам и немного отвернулся, чтобы это было меньше заметно. Он любил комплименты Хонджуна. Они узнали об этом случайно, когда он однажды бурно покраснел, после того, как другой внезапно ляпнул, что не любит, когда они работают друг напротив друга, потому что губы Сонхва его отвлекают. Это было на первом году их отношений. Если быть точнее, то на десятом месяце. С того времени Хонджун почти не изменился, разве что, стал более открытым в выражении своих чувств через слова, и теперь интимные и, иногда даже пошлые, комментарии перестали быть редкостью.       — К тебе здесь никто не клеился, пока меня не было?       Сонхва меняет тему абсолютно беспардонно, делая вид, что комментарий Хонджуна не осел теплом у него в животе. Другой шумно усмехнулся, показав на знакомое кольцо.       — По мне видно, что я занят, — Сонхва пожал плечами.       — Оно всё равно не выглядит как обручальное. У нас у восьмерых такое.       Хонджун засмеялся с этой манерной интонации. Сонхва сделал глоток мартини, наблюдая за тем, как другой любовно крутил плетённое кольцо на своём безымянном пальце и о чём-то думал.       — Всему своё время, любовь моя, — шепчет он с нежностью, от которой у Сонхва щемит сердце. Ему нужно перевести всё в шутку, пока он не начал думать, что Хонджун говорит серьезно.       — Если надумаешь делать мне предложение, я хочу, чтобы оно случилось на Комо.       — И что ты ответишь?       Между ними виснет пауза. От Хонджуна пахнет виски, чёрным перцем и брутальностью. А Сонхва теряется во взгляде, в котором застревает уверенность, и губах, с которых готово сорваться обещание.       — А ты сначала сделай, — он выкручивается, запинаясь и краснея под пылким взглядом и грудью, вздымающейся толчками.       Выпитый мартини в его животе начал нагреваться, превращаясь в жгучую, вязкую и томную массу желания, которая росла с каждым мгновением, пока Сонхва скользил взглядом по знакомому профилю. Они не касались друг друга, не целовали, и даже беседу вели осторожно, чтобы не привлекать лишние уши, но Сонхва казалось, что он горит. Горит от сладостного ожидания, нередко поглядывая на медленно исчезающий в стакане Хонджуна скотч. Ну почему же так долго? Он хочет уйти. Он хочет выпустить зверя, прячущегося в этом человеке, на свободу.       Хонджун чувствует чужое настроение феноменально, будто всеми фибрами своего тела, и, если можно так сказать, разума. Рассматривая приоткрытые блестящие губы, он выдерживает короткую паузу перед тем, как опрокинуть в себя остатки обжигающего скотча и кивнуть:       — Пошли.       Мужчины торопливым шагом покинули бар настолько душный, что воздух в лобби показался им лесной свежестью.       — К тебе или ко мне? — немного прищурившись, Хонджун приподнял каждую из бровей по очереди, будто жонглируя ими. Сонхва это позабавило.       — Придурок, — он хлопнул ладонью по чужой груди, что оказалась плотнее, чем он ожидал: господи, Сонхва уже успел отвыкнуть от своего парня! Это нужно было срочно исправлять. — Ко мне.       Они стояли в ожидании лифта, который, казалось, ехал к ним целую вечность. Разморенный мартини и знакомым теплом, Сонхва, издав жалобный вздох, сдался. Хонджун оставил на его лбу краткий поцелуй, когда почувствовал, как другой прижимается к его боку, обнимая двумя руками бицепс и положив щеку на плечо. Он тоже скучал. Хонджун начинал лезть на стену, когда его Сонхва не было рядом дольше, чем сутки, но скрывал это. Хонджун считал, что у него было всего две задачи в этой жизни: работать и целовать карамельную кожу, и не было и дня, когда он хотел бы поменять этот план.       Сонхва чувствовал, как его ступни приятно проваливаются в толщу темно-красного ковролина, будто бы он шел по окровавленной траве, и эта ассоциация ему показалась странной, но на удивление точной. Тогда он отвлёкся, разглядывая картины в золотистых рамках, развешанные на стенах — это были в основном портреты неизвестных людей от таких же безымянных художников, которые ничем не цепляли, кроме как одинаковой угрюмостью, присущей всем лицам. Они шли всё дальше по бесконечному коридору, и Сонхва всё крепче сжимал чужую руку в своих ладонях. Он предвкушал, полными глазами поглядывая на своего спутника. Хонджун был слишком хорош собой. А ещё он очень любил Сонхва. И эти два качества, будучи объединёнными в одном человеке, сводили другого с ума.       Инородная субстанция, в которую окончательно превратились выпитый мартини, и такое сильное возбуждение, вызванное присутствием Ким Хонджуна рядом с ним, казалось, перемещалась по тазу Сонхва, словно змея. Он ощущал, как она посылает волны по его чувствительному горячему телу, и готов был раствориться прямо у входа в номер, когда Хонджун взглянул на него снова.       — Ключ, — Сонхва мешкает, дрожащими руками доставая ключ-карту из заднего кармана свободных чёрных штанов. — Ещё немного, Сонхва-я, — голос Хонджуна опускается до мягкого шепота и другой чуть ли не стонет от желания, чтобы Хонджун хоть что-то сделал с его состоянием.       На заплетающихся ногах он вваливается в номер и, не дав Хонджуну мгновения на передышку, припечатывает себя к чужому телу. Сонхва целуется жадно, торопливо, немного неловко и до ужаса влажно, отчего по комнате раздается чуть ли не чавканье. Но такой резкий глубокий поцелуй не выбил Хонджуна из колеи — наоборот, он ожидал этого и быстро сориентировался, когда чужой язык ворвался в его рот. Сонхва растворился. Полностью. Это можно было понять по его обмякшему телу, навалившемуся на Хонджуна почти что целиком и ослабленному рту, который скользил по чужим губам уже не так охотно.       — Давай, детка, ещё немного, — Сонхва смущенно улыбается, позволяя сильным рукам подталкивать себя к широкой кровати. Да, именно об этом он мечтал весь вечер: о том, как грудь Хонджуна прижмётся к его спине, пока сам мужчина не оставит весьма ощутимый укус на сладкой шее. — И я сделаю всё, что ты захочешь…       Сонхва вытягивается на кровати, широко раскинув руки в стороны. Волны, прежде начинающиеся от его чрева и заканчивающиеся на его груди, теперь отдавали в голову и он видел их, пляшущих на потолке. Он улыбнулся, глядя на то, как Хонджун закрывает шторы и переключает свет, создавая приглушенную интимную атмосферу, где существовали только они вдвоём.       — Ты у меня красавчик, ты знал об этом?       Хонджун шумно усмехается, снимая с себя серое поло и отбрасывая его на спинку кресла в стороне. Теперь он в обычной чёрной футболке и она просто отвратительно хорошо обтягивает его подтянутый торс.       — Мне же нужно тебе соответствовать, — край Хонджуновой татуировки выглядывает из-под широкого рукава и подмигивает Сонхва, для которого это чуть не становится фатальным ударом.       По трепету длинных ресниц Хонджун понимает всё без слов. Его приближение обозначается прогибом матраса, когда мужчина крадётся, словно хищник, к разнеженному телу. Сонхва улыбается в поцелуй, медленно наматывая на пальцы холодные цепочки, свисающие с чужой шеи. Он тянет их вниз, так что другому ничего не остаётся, как вжаться своим лицом в его. Сонхва нравилось, как Хонджун целует его — отдано, надрывисто, как будто дикий ветер, сорвавшийся с морских глубин и ласкающий его губы. Хонджун целовал его с упоением, придерживая за край его лица, скользил в недры рта всё глубже, высасывая все соки. Почувствовав, что Сонхва сильно отстаёт от поцелуя, он переместился чуть ниже, стремясь теперь туда, где в заведённом ритме стучало сердце.       Губы Сонхва дрогнули, исказившись, когда Хонджун оставил первый влажный отпечаток на месте пульса под мочкой, едва ли царапнув нежную кожу зубами. Его бронзовая кожа имела сладковато-мускусный аромат и едва ли солёный вкус, который Хонджун слизывал размашистым движением языка.       — Ты весь горишь, — чужой голос звучит так, будто они находились в туннеле и Сонхва был в двадцати метрах от источника.       Он прошептал что-то в ответ, бессвязное и лишенное смысла, пока его руки скользили по чужой спине, сжимая чёрную футболку в кулаках.       Сонхва нужна была долгая ласковая прелюдия — это стало своеобразным негласным правилом, которое Хонджун соблюдал всегда, как завет. Целуя выступающие бедренные косточки под бессвязное торопливое воздыхание, Хонджун чувствовал необъяснимое, но яркое счастье, которое немного покалывало в районе сердца. Он потёрся носом о свежий поцелуй, вдыхая с чужой кожи запах накрахмаленных простыней и самого Сонхва — теплого желанного тела. Сонхва поддавался на все ласки. Чувствуя себя рыбой, выброшенной на сушу, он хватал губами воздух, когда чужие губы с громким причмокивающим звуком расставались с его кожей. Хонджун точно оставил след, крохотное напоминание для себя и для него о ночи в Париже, проведённой в пылкой и удушающей любви.       Хонджун мягко переворачивает их. Чувствуя обнаженным животом жестковатую ткань, Сонхва прикрыл глаза, слушая собственное сердцебиение. Прикосновение горячей груди к его спине быстро превратилось в тесный, жаркий контакт, когда Сонхва почувствовал, как дышать становится затруднительно. Хонджун прижался к нему обнаженный, зашуршав носом в копне коротких чёрных волос. Они продолжали молчать, предпочитая словам поцелуи и прикосновения.       — Люблю то, как ты пахнешь, — Сонхва улыбается, отдавая себя под власть Хонджуну полностью. Он доверил бы другому свою жизнь, если нужно было. — Как дом.       Чужие пальцы вжимаются в его бока, пока Хонджун спускается ниже вдоль позвоночника, наблюдая за тем, как перекатываются мышцы на чужой спине, когда Сонхва выгибается.       — Ты становишься всё сексуальнее с каждым днём.       Сонхва тихо смеётся в ответ на этот неподдельно удивленный тон. Зная другого достаточно, он почти уверен, что Хонджун сейчас вскинул брови. Горячее дыхание вновь обдало его загривок, когда мужчина прижался к нему всем телом и заговорил, понизив голос:       — Это значит, что у меня всё больше и больше конкурентов, да? — Сонхва закусывает губу от удовольствия, потому что голос Хонджуна вибрацией раздавался в его стиснутой груди и пустом желудке. Не получив должного ответа, другой не сдаётся: его рука зарывается в чужие волосы, несильно сжимая короткие пряди на затылке и приподнимая чужую голову поближе к себе. — Да? — он звучит зловеще, будто змей, готовящийся к ядовитой атаке.       Сонхва прерывисто стонет, когда Хонджун вонзает в его шею зубы, явно не беспокоясь о последствиях. Бёдра вздёргиваются инстинктивно, но быстро упираются в чужие, размазывая влагу по коже. Ему дурно. Ему тесно, душно и больно, но Хонджун продолжает мучить его, ожидая ответа на свой злополучный вопрос.       — Возможно, — обессилено шепчет он, — но это точно не то, чего я добиваюсь.       — А чего ты добиваешься?       Сонхва напрягся и, с позволения Хонджуна, повернул к нему голову. Словно хищник и добыча, впервые столкнувшиеся лицом к лицу, они посмотрели друг другу в глаза. Диковатый взгляд Хонджуна скользнул по влажным умоляющим черным глазам, заставив того немного вздрогнуть от этой разницы.       — Ты хочешь услышать правду? — Хонджун медленно кивнул. Заметив, как Сонхва дрожит, он смягчился, клюнув другого в щёку. — Я добиваюсь того, чтобы…— Сонхва обессилено вздохнул в поцелуй, оставленный нетерпеливым Хонджуном на его губах. — Чтобы Ким Хонджун хотел только меня.       Слышно, как другой шумно усмехается в ответ. Сонхва послушно открывает рот, впуская чужой язык, что щекочет его нёбо.       — Ты ведь знаешь, что я от тебя без ума.       Сонхва знал. Он знал, поскольку Хонджун сам это не раз ему доказывал. И даже сейчас, этот обезумевший зверь отпустил его голову и сам начал опускаться вдоль позвоночника вниз, не останавливаясь на крестце, изведывал каждый уголок красивой кожи, сминая в руках её упругость. Распростёртый на простынях в постыдной позе, Сонхва расслабился. Когда не оставалось сил, он доверял другому процесс полностью, и Хонджун это прекрасно понимал. С ним Сонхва очень повезло. И страх его потерять был сильнее, чем казалось бы на первый взгляд.       Было лень даже моргать, поэтому Сонхва прикрыл глаза, с трепетом в груди чувствуя, как Хонджун ласкает его обнаженное тело.       — Давай, детка, вот так…— слышит он чужой голос, но он кажется ему очень далеким.       А вот прикосновения ощущались ярче и сильнее. Сонхва погрузился в темноту, уткнувшись лицом в подушку, которая сильно пахла крахмалом и порошком для стирки. Он чувствовал, как чужие руки мнут его, словно тёплый пластилин, вылепливая из него форму откровенно вызывающую. Кончики ушей немного теплеют, но Сонхва старается не думать о том, насколько постыден его вид. Он ведь был рядом с Хонджуном. Что-то скользкое и горячее касается его. Сонхва дёргается с непривычки, но Хонджун тихо успокаивает его и гладит по пояснице.       — Тише, ты знаешь, что это, Сонхва.       Скользкий змей касается его ещё раз и оставляет за собой размашистый влажный след. Сонхва сжимается всем телом, издавая жалобный вздох, слабо приглушенный плотно набитой тканью. Он выгибается всё сильнее и слышит, как усмешка горячим воздухом обжигает этот след.       — Ты догадался, да? Тебе нравится, когда я это делаю?       Сонхва не может ответить. Змей раскрывает его, скользит внутрь, щекоча кончиком его чувствительную плоть. Хонджун отстраняется с неприличным звуком, но тут же примыкает к нему снова, толкаясь всё глубже. Сонхва стонет всё громче, чувствуя, как с каждым толчком его глаза наполняются слезами. Низ живота пульсировал, отвечая горячими волнами на чужие прикосновения. Хонджун двигался медленно, его дыхание скапливалось испариной на пояснице, будоража и так взволнованное тело. Сонхва трётся лицом о чистые простыни, чувствуя, как его существо поддаётся мягким ласкам. Он беззвучно охает, когда другой игриво кусает его загривок, а холодные цепочки прижимаются к его спине. Хонджун продолжает плавную стимуляцию, попутно целуя массивные точёные плечи.       — Всё хорошо? — тихо шепчет он на ухо, но Сонхва ничего не отвечает. Он слишком затерян, слишком опьянён вязким тягучим желанием. — Сонхва-я, — Хонджун ощутимо кусает хрящ уха. Он толкается глубже, чем только добивается жалобного вздоха. — Могу я?       — Да.       Сонхва выдавливает из себя ответ, вновь падая на мягкое одеяло. Хонджун жмётся к нему как можно ближе, вдыхает сладкий аромат парфюма с ложбинки на шее, и бережно, но уверенно, нарушает чужой покой. Сонхва издаёт сдавленный всхлип и его тело инстинктивно дёргается, но импульс разбивается о сильные руки, сдавливающие Сонхва в крепких мужских объятиях: Хонджун обездвижил его.       — Совсем немного, любовь моя, мы уже так много раз это проходили, — Хонджун задаривает светлое лицо поцелуями, потому что знает, как Сонхва это важно.       Особенно сейчас, когда он так уязвим. Это была крохотная, но важная особенность Сонхва, которую Хонджун, к счастью, подметил сразу и после этого искал подход, чтобы удовлетворить — чувствительность. Ведь как бы Хонджун не старался и не разминал узкие мышцы, его первый толчок Сонхва переносил одинаково: судорожно, вздрагивая, лишь на мгновение, что в первые разы неплохо пугало неопытного Хонджуна. Но в следующий миг — всё менялось. Его Сонхва становился мягким и податливым, сладко улыбаясь, когда его настигал второй раз. Со временем, Хонджун подстроился, делая первое движение плавным и одновременно отвлекая поцелуем или какой-то дурацкой репликой, лишь бы на сахарных губах возникла улыбка.       И Сонхва был ему благодарен. Благодарен за терпение, за нежность, с которой Хонджун разогревал его, не боясь потратить на прелюдию хоть час хоть два. Сонхва был благодарен за твёрдость, которая мешала ему сбежать как раз в момент непонятного отвержения, которому даже он не мог дать достойного объяснения. «Скажи честно, тебе больно? — однажды спросил его Хонджун. Он сидел на кровати в растерянности, с взлохмаченными светлыми волосами, похожими на сгоревшую на солнце траву. Сонхва покачал головой, продолжая пялиться на ком смятого одеяла, валявшегося на полу. — Тогда, может, твоё тело просто отвергает меня?» Это было неправдой. Сонхва с тревогой смотрит в чужие глаза, через край наполненные разочарованием, и убеждает в обратном, в том, что его тело как раз лучше всего реагирует на Хонджунову ласку. И тогда они смирились. Шли месяцы, и за это время они привыкли, Хонджун научился укрощать этот крошечный неизвестный порыв, а Сонхва со временем понял, что так его тело сбрасывало эмоции, испытываемые им при каждом начале их связи.       Под натиском чужих поцелуев, его тело расслабляется, давая Хонджуну свободу и подчиняясь ему, словно судно своему капитану. Тысячи мелких стрел пронзают грудь Сонхва с каждым плавным движением, сопровождаемым легким стоном, срывающимся с его губ бессовестно. Хонджун врывается в него, пронзая, и Сонхва сгорает в его руках постепенно, так же воскресая под сладкие поцелуи и слова, что льются нектаром прямо на ухо:       — Как я мечтал об этом, Сонхва, ты даже себе не представляешь, — Сонхва охотно представляет: он сам знает, каково это. — Когда я смотрел на тебя там, на подиуме…              Другой сдавленно стонет, а Хонджун прижимается к нему всё ближе, врезаясь в обессиленное тело сильным дерзким толчком.       — Ты думал об этом? Пока смотрел показ?       — Пока я смотрел на тебя, — Сонхва весь дрожит в чужой крепкой хватке, так что ему остаётся лишь поглощать Хонджуна, чей конец скользит всё дальше, водит по грани.       Теперь он понимает причину чувства, которое возникло в нём, идущем по подиуму. Чувства, что за ним наблюдают слишком пристально. Хонджун был там, он раздевал Сонхва глазами, занимался с ним сексом прямо на залитой светом дорожке на глазах сотни людей, в душной гримерной, среди пестрящих костюмов и разрисованных моделей, в баре, разливая по вытянутой шее горький мартини, и, наконец, в этой комнате, где были только они вдвоём. Сонхва почувствовал, как дрожь в его теле становилась неконтролируемой, пульсирующей, а сердце — большим и горячим.       — Теперь, я думаю о том, что со мной будет, если я увижу тебя в своей одежде, — Хонджун делает резкий рывок от которого у Сонхва кружится голова. — Как долго я смогу контролировать себя? Я ведь хочу тебя, Сонхва. Хочу каждый грёбанный день.       Будучи чем-то большим, нежели пошлым комментарием — как стало ясно из интонации в чужом голосе, — это стало признанием. Хонджун произносил его с надрывом, с некой легкой, почти неуловимой горечью в голосе. Сонхва чувствовал, как эти слова проникают в него, впитываются покровами обнаженной кожи и расплываются по телу вместе с кровью, бурлящей и бегущей по его венам, словно горная река; она свёртывались в его теле, распирая и поглощая. Шепот Хонджуна, который ещё что-то говорил ему, шорох одеяла и его собственные несдержанные всхлипы кружились вокруг них плотной пургой, пока вмиг сам Сонхва не дал трещину. Что-то хрустнуло в нём, изливаясь на свет сквозь разломы его тела и утробного стона, разраставшегося в груди и, наконец, выпущенного наружу. Он слышал стук собственного сердца в висках, что слегка гудели, пока Сонхва дрожал. Позволив Хонджуну держать себя, он растекался по простыни, улыбаясь мягким поцелуям в шею и импульсам, в которых содрогался мужчина рядом.       Хонджун был с ним от начала до конца. Всегда. От колкости не оставалось и следа: Сонхва довольно вздыхал, чувствуя, как другой отмечает быстрыми поцелуями его поясницу, и тихо охает, когда сильные руки проминают его затёкшие мышцы.       — Каждый день благодарю жизнь за то, что у меня есть ты, — шепчет Сонхва в чужое лицо напротив. Хонджун лежит рядом, обнимая его за талию и улыбается, отчего его длинные ресницы немного трепещут.       Сонхва проводит ладонью по гладкой щеке, ласкает Хонджуна в привычном им двоим ритме.       — Я тоже каждый день думаю о том, что, как хорошо, что я всё-таки признался тебе.       По комнате разносится тихий хриплый смех — это Сонхва вспоминает день их признания. Как бледный, опухший и растрёпанный Хонджун пришёл к нему в комнату с такой гримасой, будто бы увидел приведение. Сонхва пришлось его хорошенько потрясти за плечи, не на шутку испугавшись, что Хонджун болен, на на все уговоры и чуть ли не слёзы безвыходности, тот вдруг поднял на него стеклянные глаза и произнёс: «Сонхва, мне кажется, я люблю тебя». Вгрызться в Хонджуна в тот вечер было самым лучшим решением, и Сонхва боялся представить свою жизнь без этих неожиданных поцелуев и любви, которая била из Хонджуна ключом.       — Ты можешь поцеловать меня? У меня совсем нет сил, — Хонджун тихо посмеивается, но всё же прижимается своими губами к чужим, даря Сонхва поцелуй невероятно трогательный. — Спасибо, милый.       Он чувствует кожей расплывающуюся улыбку на чужих губах от этих слов. Сонхва знает, Хонджуну нравятся прозвища, и старался не забывать использовать их неожиданно, ведя свою необычную хитрую игру. «Я люблю тебя» остаётся на его губах ещё одним кратким поцелуем перед тем, как он вновь возвращается в реальность, оставляя мир блаженных химер и прикосновений испаряться вместе с жаром его тела.       Сонхва рассматривает ночной город сквозь местами мутное стекло круглого окна, на удивление единственного в его комнате. Неотрывно следит он глазами за миганием уличного фонаря, которое рассеивается по темному тротуару и лишь изредка освещает затылки прохожих. Сонхва слушает шум воды, упираясь подбородком в согнутое колено, которое он поджал к себе, неудобно устроившись на узком подоконнике. Задумавшись о завтрашнем дне, он не заметил Хонджуна, вышедшего из ванной и обратил внимание только тогда, когда раздался характерный щелчок камеры, по опрометчивости не выключенный Хонджуном заранее.       — Что ты делаешь? — Сонхва намерено отворачивается, посильнее прижимая свою челку к лицу, чтобы закрыться от мужчины, который подходит всё ближе, так что цитрусовый аромат геля для душа разносится по всей комнате.       — Хотел тебя сфотографировать.       Хонджун оказывается совсем рядом: Сонхва чувствует его скромный поцелуй сквозь ткань своей пижамы, но не поддаётся на провокацию так быстро. Другой же замечает пару пачек лапши быстрого приготовления на столе и шумно усмехается.       — Я же надеюсь, ты не собираешься нигде размещать эти фотографии?       — Ни в коем случае, — Сонхва чувствует ещё один поцелуй в том же месте, только теперь чужая рука мягко скользит по его пояснице. — Эти фотографии исключительно для семейного альбома.       Ладно, Сонхва сдаётся. А разве можно так долго противостоять Хонджуну, который зацеловывает тебя и говорит с такой нежностью в голосе? Хонджуну, который, о боже, стоит с одним лишь полотенцем на бёдрах. Сонхва проводит пальцами по крепкой груди, скользя всё дальше, где слабо проявлялся рельеф живота и заметное сужение к тазу. И он всё это пропустил сегодня? Спокойное дыхание рядом зажигает тлеющий пепел в животе Сонхва вновь, и тот спрыгивает на пол, прижимаясь к ещё влажной коже всем телом, так что его ночная рубашка становится сырой.       — Проголодался? — спрашивает его Хонджун, кивая на столик с лапшой, на что Сонхва лишь расплывается в ухмылке и утягивает своего красавчика в многообещающий поцелуй, мимолётно шепча:       — Подождёт.