Steel winter

Консервы – береги мясо как друга своего, да в пищу пригодны оба.

Закон пустоши.

      Гуль с особым аппетитом уминал столь тяжело добытый собачий корм, вышкрябывая с алюминиевых стенок остатки двухсотлетних потрохов свиньи. Спасибо прошлому за металлические сгустки пищи. К настроению поужинать и собачонка присоединилась, с жадностью, да немым вопросом в глазах «ты поделишься?» уставившись на безносого хозяина. Слюни по мохнатой морде так и текли ручьями, иногда слизанные розовым языком по целым зубам. Скулеж окончательно доконал только оттаявший характер. Купер открыл следующую консерву и вывалил содержимое на землю рядом со своим спальником. Псина накинулась на провизию, как полагается истинному жителю пустошей, в отличие от некоторых. — Ты есть будешь? — Глядя на то, как собака с аппетитом уминает столь вожделенный ею корм, вопрос был адресован явно не четвероногому другу. — Или снова нос воротить начнешь?       Поднеся открытую консерву к носу, Люси искривилась в приступе изжоги и подступившей рвоты, как будто там говна кусок навалили, хоть это и недалеко от реальности. Но второй день голодовки – это уже слишком даже для ее отъевшейся жопы из Убежища. — Нет, спасибо. — Не тронутая консерва была вывалена на радость псу, у сучки аж глаза заблестели да хвост завилял: две порции еды за день, так даже в Анклаве не кормили. — Меня уже тошнит от этих консерв. — От вчерашнего Гнуса тебя тоже тошнило. — Завалившись на спальник, Купер накрыл лицо шляпой и наконец прикрыл глаза в полудреме, выболтав лишнего: — Хорошо, что ты целка, а то проблем бы не обобрались.       Ошалевшего лица девушки он уже, конечно, не видел. Только надоедливые быстрые щелчки по слуху резали на «пип-бое», да треск согревающего костра в ночи. Довольный пес, уложив голову на бедро рядом с кобурой, сразу же уснул сытым сном, слегка подрагивая ушами. И Люси, с осознанием глядя на календарь своего цикла, со слезами на глазах перевела взгляд на костер. Во всем этом ужасе она совершенно забыла о месячных. — Купер. — Мм? — Я беременна.       Не поднимая шляпы с лица, Гуль лишь слегка дернулся перешитой рукой к пистолету с первыми мыслями быстро избавить себя от этой проблемы. Одна пуля – и нет этих мыслей. А потом, одному лишь небу известно, что на него повлияло, опустил он эту руку собаке на голову, почесывая за черным ухом. Тихо так, спокойно, сказал. — Ложись спать. — У Люси при этих словах все больше текли слезы по щекам. — Завтра разберемся.

***

      С первыми лучами солнца Купер принялся затачивать свой нож для разделки мяса. Рядом заскулившая псина удостоилась тихого «цыц», призывая к тишине. — Не буди!       Острие тщательно заточенного до состояния скальпеля блеснуло отражением перегнившей улыбки, и довольный собой мужчина развернулся к мирно спавшей жительнице Убежища. В голове у него не было ни единой мысли, кроме одного вопроса: «Получится ли?»       Запах жареного мяса ударил в первую очередь по желудку, отдаваясь глубоко внутри голодным бурлящим звуком. Люси с дикими глазами подорвалась с грязного матраса, выискивая сонным взглядом столь вожделенный ей шашлык. Может, от голода галлюцинации?       Над тлевшими углями, на двух спицах, Купер вертел тонко нарезанные куски мяса. Настоящего, прямо как дома под землей. Пахло столь вкусно, что рот слюнями наполнялся, да живот поджимало судорогами. Раздавив в банке из-под собачьего корма томат, Гуль присыпал получившимся соусом драгоценной солью и подал все это великолепие прямо так с рук. Кетчуп в банке и спица с мясом — завтрак в постель, достойный любой королевы.       Обжигая губы и язык, Люси вгрызалась спросонья в протянутый ей шампур с мясом, не задаваясь вопросом, откуда этот дар кулинарии на ее обремененное спермой пузо. Довольное чавканье и измазанные жиром щеки — лучший комплимент лысому шеф-повару. Лишь на третьем куске девушка додумалась осмотреться по сторонам. И холод побежал по спине до самых кончиков ног. Она с ужасом смотрела на шашлык, после чего тихо вымолвила. — Где собака? — Ответ нашел сам себя, когда за спиной довольно тявкнула псина, уминающая последнюю консерву. — А откуда…       Осознание пришло моментально, как только взгляд пал на набежавшую из-под штанины Гуля лужу крови. Купер хмыкнув, лишь похлопал себя по бедру. — Вкусно?       Этот вопрос можно было трактовать по-разному: то ли о морали каннибализма спрашивает, то ли действительно интересуется… — Очень. — Люси все равно жадно поедала каждый кусок, голод оказался сильнее золотого правила. — Но как мы до Нового Вегаса доберемся? — Надеюсь, целыми и невредимыми. — Сарказм играл в две стороны: в порезанного ради мяса Гуля и его беременную подружку. — И до того, как ты разродишься, ну или… — Последний кусок плоти Люси прожевывала с особой тщательностью, вкушая сытость и довольство. — сожрешь меня целиком.       Признаваться самой себе в существование этой проблемы ох как нелегко, хоть Люси давно планировала ребенка как истинная патриотка своей страны. Но это было в Убежище, до всего этого ужаса с реальным миром. Теперь же перспектива стать матерью страшила больше смерти. Она могла выносить ребенка, родить, вырастить, воспитать, обучить, но все это в Убежище, где понятный ей социум с моралью, пронесенной из доядерки. Сейчас же, чтоб элементарно поесть, пришлось опуститься до каннибализма. А что будет дальше? Как радиация повлияет на плод? Как рожать без анестезии и медблока? Без акушера!       Оттого закрались мысли о прерывании беременности, нужно было лишь добраться до ближайшего Убежища или, на худой конец, до первого поселения с химлабораторией. Еще бы по срокам определиться, чтоб понимать, к какому методу лучше прибегнуть — медикаментозному или хирургическому. Хирургия – это сутки приходить в себя и неделя на выздоровление. Значит, след отца они потеряют точно. Было бы куда проще принять пилюлю, отмучаться сутки и вернуться на путь до Вегаса. — Глюконафт противопоказан беременным категорически, — Люси пыталась вспомнить все, что ей рассказывали на лекциях о половом созревании. — еще светящиеся грибы, кажется, прерывают беременность. — На первых неделях, а срок у нас?       И тут появилось неудобное молчание, давящее на уши, заставляющее Говарда ехидно улыбаться все шире и шире. Щас это синее недоразумение выдаст ему новый прикол, надкушенным бедром чуял, вся эта история с «залетела» только начинается. И будет развиваться в великолепнейший сюжет, достойный целых мемуаров. — Две недели, — поковыряв в «пип-бое» какие-то заметки, девушка покраснела до ушей и выдала на потеху Гулю. — Может, полтора месяца.       Взгляд желтых глазок вновь покосился на кобуру. Какое простое решение лежало перед ним. Простое, лаконичное и привычное. Что ж мешает — нажал на курок, и все? — Претенденты на эти сроки тоже разные? — Да, мой супруг или Максимус. — Улыбка с лица Гуля резко пропала, вот только потомка Братства стали им не хватало, эти консервы бдят рождаемость. — Мужа я убила после первой брачной ночи, он пырнул меня ножом в живот…       История со свадьбы в Убежище была похожа на какую-то русскую комедию с минимальным бюджетом, однозначно захватывает, с толикой черного юмора. В одном Гуль практически убедился: скорее всего, сроки аборта грибами уже вышли, глюконафт тоже не поможет. Так как после первой брачной ночи его напарнице пришлось использовать стимулятор, значит, в тот момент тело запустило все свои возможности на максимум, закрепив плодное яйцо в матке так, что хрен выковырять препаратами. Это только пылесосить роботом-помощником или довериться первому встречному врачу.       Была во всей этой истории и вторая сторона, с которой проблем не обобраться больше, чем с самой беременной. — С тем дебилом из Братства когда успела? — Не твое дело! — Н-да, а жрать ты меня будешь всю дорогу. — Вытерев шампур от жира и крови, Купер поправил им шляпу на голове. — Я тоже внутри тебя уже побывал.       А покраснела та как, вах, на потеху старому сердцу. Сейчас самое главное, чтоб их этот паладин не догнал. А если догонит и Люся ему проболтается, то он ее насильно уволочет в ангары, где эти консервы каждую ляльку стерегут и воспитывают. Люси Куперу еще нужна, МакКлинн вылезет только дочь спасать, без нее он семью не найдет. — До первого же города, крышек на аборт хватит. — Люси целиком и полностью уверовала в спасение, нужно было только добраться до врача. — Не такая уж и проблема. Женщины в пустошах же как-то избавляются от нежеланных детей? — Да, рожают и сразу варят в кипятке, рубят, продают по кускам, иногда выращивают до пяти лет и продают в бордели или рабство. — Неосознанно Люси прикрыла живот ладонью, представляя себе этот ужас во всех красках. — Иногда уродов рожают, иногда сами сдыхают, и этих уродов из них вырезают. В общем, институт семьи на пустошах слегка хромает!       Второй шампур с собственным мясом Говард обернул бумагой, бережно сложив в сумку подальше от наркоты, свистнул псину, да присыпал носком ботинка костер. Ему только и оставалось вновь улыбнуться истинному ужасу на побледневшем лице Люси. Банку с грязной водой он бросил ей в ноги, на этом вся забота закончилась. — Не рассказывай мне таких ужасов, я все-таки беременна. — Это временно. — Осуждающий взгляд, полный слез, так и резал по треснутому сердцу недочеловека. — Поверь, детей на пустошах не так много. — Все, закрыли тему!       Куски асфальтобетона торчали из-под песка, как надгробие старого мира: «Здесь покоится цивилизация и экономика США». Цветов не возложить, только кости. В дальней дороге под палящим солнцем без головного убора с легкостью можно поймать тепловой удар. Но и это было не самым страшным, ведь за горизонтом сгущались сверкающие молниями тучи. А это погодное явление никакому путнику не позволит продолжать свой ход.       Успев пройти лишь двадцать километров от ночного лагеря, Купер вновь стал взглядом выискивать убежище, где можно было переждать бурю. Но в округе лишь песок да то, что можно было назвать дорогой, где-то в километре виднелось что-то похожее на заправку с Красной Ракетой. В очередной раз придется положиться на удачу. Других вариантов нет! — Надо ускориться. — Не могу, — еле перебирая уставшими ногами, Люси споткнулась об арматуру и упала в песок. — В глазах темно.       «Последняя вода» — мелькнула мысль. Тяжело вздохнув, уже уставший от женской слабости Гуль вылил воду из фляги на голову Люси. После чего с особым скрипом на сердце накрыл ее черноволосую, но малоумную бошку своей драгоценной шляпой. Помогать вставать не стал, в сторону этого безобразия в синем комбинезоне и так было проявлено чрезмерно много сострадания. Быть может, стоило вернуться к прежним рамкам отношений: будучи изрезанной и побитой, эта дама шевелилась куда лучше. И неясно, что так повлияло на их панибратство: ее искренность и вера в добро даже в таком, как он, или же эта мужицкая слабость по отношению к будущей матери.       Облизав шершавым языком мокрое лицо девушки, Четверка с веселым вилянием хвостика устремилась за ушедшим вперед Купером. Люси же, приложив остатки сил, вновь поднялась на ноги, придерживая шляпу рукой. Ноги еле шевелились, но шли вслед за темной фигурой. Так и доковыляла до бетонной коробки, рядом с которой стояли бензоколонки. Красный автомат с ядер-колой да пару сгнивших от ржавчины машин. К тому моменту небо совсем затянуло тучами, и счетчик трещал о заражении. За эту неделю уровень радиации был превышен в два раза, и стрелка подходила к страшной красноте.       Деревянная дверь заправки со скрипом, но поддалась. В пыльном помещении с кассой и несколькими магазинными полками проросла плесень и грибы. О съестном и думать не приходилось, этот перевалочный пункт явно знали караваны — все подчистую снесли. Судя по углям от костра и остаткам мусора, сюда могли захаживать и черти. — Садись. — Гуль вновь стал рыться в сумке, доставая набор для капельницы и пакет с антирадином. — Ночь здесь переждем, пока не стихнет. — Зачем ты это делаешь?       Только усевшись на скрипучее кресло у кассы, Люси сразу же отложила подальше от себя шляпу, словно боялась ее как символа взявшейся из ниоткуда заботы. Вдруг в этой гнилой голове зреют мысли, и он теперь ее ребенка продать хочет? Может, откармливает, чтоб потом сожрать, как фаршированного брамина? Слишком уж подозрительно это поведение, совсем противоречащее их первому знакомству. — Да нахер. — Бросив на колени девушки трубку с иголкой, Купер вновь принялся искать медикаменты в сумке уже для себя. — Давай сама.       Раз бутылек, два — порошок, три — винт. И вот она, равна и спокойные нервы, где не надо переживать об окружающих. Сегодня можно обойтись и без ужина, а вот с утра стоило бы озаботиться провизией. В такую погоду ни один рейдер носа не кажет, только рад-тараканы могут под половицами шкрябаться, да и то вряд ли выползут. Собачка полакомится, да и только.       Наркота сладко ползла по телу, заставляя время замереть в моменте воспоминаний о прошлом. Последние пятьдесят лет только таким методом жизнь на плаву и держалась. «Нежные руки с изящным маникюром зарываются в его короткие волосы, почесывая подзатылком, в самом сладком месте. Под ухом в плотном животе пинается лялька, которой они с женой выбирают имя.»       Расслабленное подгнившее тело сползло по стенке прямо на пол. Купер лыбился как сумасшедший на собственный холст, измазанный кровью, уставившись в потолок и выискивая там одному ему известные смыслы. К тому моменту МакКлин уже трижды промахнулась мимо вены, окончательно выронив иглу из дрожащих от отравления пальцев. У нее нервы тоже сдали, только эмоций она выражала как маленький ребенок — слезами и соплями. Еле размытыми губами она сквозь гордость и обиду прошептала. — Помоги.       Наконец вынырнув из воспоминаний о прошлом, Говард, наклонив голову, осмотрел свое проклятье с ног до головы. Полтора месяца как на пустошах — умудрилась забеременеть, остаться человеком и тронуть остатки человечности в двухсотлетнем гуле. А сейчас сидит и тихо ревет от того, что иглой в вену попасть не может. Женщина, одним словом.       Облизав подобранную с пола иглу, Говард затянул жгут на руке девушки потуже и с первой же попытки попал в вену. После чего поднял пакет с антирадином, наблюдая, как лекарство течет по пластиковой трубке. Медленно, янтарная жижа уходила в живой организм… «Капельница. Вот-вот съемки должны начаться. А он как наседка над единственным уцелевшим цыпленком — от супруги не мог отойти, переживал. Вдруг любимой снова плохо станет, и вновь из-за работы его не окажется рядом, чтоб подать стакан воды или ведро. — Говард, иди работай. — На ее прекрасном лице всегда цвела улыбка, от любви или же уверенности. — Все хорошо, это просто витамины от токсикоза.»       Ботинки в блевоте, штаны в блевоте, плащ в блевоте, все в блевоте, включая саму Люси, которую скрючило как от удара в грудь. Девчонку снова завернуло, и остатки желчи уже в сторону, а не на гуля. Не мерзко — привычно. — Прости. — От бессилия Люси роняет голову на плечо и, глубоко дыша, открывает покрасневшие глаза, в которых действительно много сожаления. — Я это постираю. «Режиссер с матом долбится в дверь гримерки, съемки встали. Ведь их главная звезда, невзирая на просьбу жены, наглаживал ту по голове и тихо спрашивал каждые три минуты…» — Тебе лучше? — Да, намного. — Сквозь рвотные позывы Люси пыталась ответить как можно искреннее. — Попить бы. — Только кола.       Сил на разговоры совсем не было. Люси лишь кивнула головой и, прикрыв глаза, старалась вслушиваться в происходящее вокруг. Буря завывала радиацией за стенами, пшик из-под крышки и газированная жижа под губами. Где-то в углу Четверка разгрызает пол в желании добыть таракана. — Осторожно. — Придерживая бутылку над губами одной рукой, Купер старался не уронить и пакет с антирадином. — И не привыкай, в этих местах каждый заботится о себе сам.       Уже сама ухватив бутылку с колой, Люси сделала еще пару глотков. Сахар спасал всегда, а уж от токсикоза это оказалось лучшим лекарством. Сладкоежка прям в пузе сидит. — Спасибо. У меня к тебе есть еще одна просьба. — Наглости этой мадам не занимать, но Говард стратегически промолчал. — Ты б не мог отойти, меня тошнит от твоего запаха.       «Да ты охренела» — первая мысль в накачанном наркотой мозге, а вторая столь красивая и подлая — мелкое хулиганство, не достойное даже морального взвешивания. Так захотелось эту девочку на место поставить, чтоб наконец запомнила, кто тут перед ней добротой стелет. Он двести лет топтал эту землю, перебил кучу народа за деньги и ради забавы. А тут впервые за долгое время решил вспомнить, какого это — быть человеком, и такой вот привет. Напоминание, что ты гниющий труп.       Руки в перчатках больно впились в подбородок, заставляя Люси посмотреть вверх, в веселые от наркоты глаза. Купер слегка наклонился, пугая Люси и заставляя вжаться в стул сильнее. Все произошло так быстро, что она даже не до конца осознала, что это было такое. Только дорожка слюны от подбородка до носа холодила. Облизал. Вот так вот взял и внаглую слизал сладость колы с губ! — Фу, блять. — Новый приступ рвотных позывов. — За что? — А не хуй, я тебе еще и в воду харкну при удобном случае. — Говард, фу. — Усталости и болезни словно и след простыл, Люси, подорвавшись со стула, выхватила антирадин. — Мерзость какая, не подходи ко мне больше.       Остатками колы пришлось смыть этот смрад из-под носа. — Как скажешь, синичка. А щас не мешай, папа отдыхает. — Рухнув на освободившийся стул, Говард поднес ко рту второй респиратор с винтом и вдохнул наркоты. — Ваше семейство меня двести лет в могилу свести пытается.       Ощущение теплого языка не смыть никакой водой, не соскрести наждачкой. Усталость с тела как рукой сняло, может, помог сахар в коле, а может, уже опустевший пакет с лекарствами снизил дозу радиации, убирая и тошноту с рвотой.       Излюбленное педагогом Убежища тридцать три любопытство тоже очнулось и потянуло ручонки куда не стоило — в сторону и без того опустевшей на разного рода медикаменты сумки. Уж если Купер так расслабляется, и ей стоит попробовать?