Пока меня нет

***

Рынок душ до отчаянья прост: Предложение всегда превышает спрос. Ты свою тоже швырнешь на стол И прокричишь: «Какова цена?». Дьявол спокойно ответит, что Твоя душа ему…

***

Ноги принесли меня к парку. К той самой скамейке, где мы сидели с Эммой, Хиной, Майки. Где я впервые за долгое время чувствовала себя… живой. Теперь скамейка пустовала. Я села на холодные доски, обхватила себя руками и уставилась в землю. Слёз не было. Только пустота. Та самая, знакомая пустота, которая накрывала меня каждый раз, когда я понимала, что меня снова бросили. Почему я всегда выбираю не тех? Почему я всегда оказываюсь лишней? Я достала телефон. На экране — ни одного пропущенного. Ни от Эммы, ни от Изаны. Я смотрела на его имя в списке контактов и чувствовала, как пальцы сами тянутся набрать номер. «Изана, я…» — стёрла. «Можно я приду?» — стёрла. «Мне некуда идти» — стёрла. Я не могу. Не сейчас. Не после того, как он стоял на мосту и смотрел на меня с таким… чем? С ненавистью? С отчаянием? Я до сих пор не понимала. Я убрала телефон и закрыла глаза. Всю ночь я просидела на скамейке. Время тянулось медленно, минуты складывались в часы, часы — в бесконечную, липкую темноту. Где-то лаяли собаки, проезжали редкие машины, и каждый раз я вздрагивала, думая, что это он. Что Изана нашёл меня. Что Эмма передумала. Но никто не приходил. Под утро я замёрзла так, что зубы выбивали дробь. Встала, прошлась по парку, разгоняя кровь. В голове крутилась одна и та же мысль: что дальше? Домой к родителям? Нет. Там меня продали. Там я вещь, которую отдали за долги. К Изане? Я сама сказала, что не приду. А он… он не позвал. Не написал. Может, ему всё равно. Может, я ему больше не нужна. Он нашёл другую бухгалтерию. Другую игрушку. Я остановилась у фонтана. Вода не работала, в чаше лежали мокрые листья. Я смотрела на своё отражение — бледное, растрёпанное, с тёмными кругами под глазами. И вдруг подумала: а чего ты хочешь, Акари? Чтобы он пришёл? Чтобы обнял? Чтобы сказал, что всё будет хорошо? Он не умеет. Он не умеет говорить «хорошо». Он умеет только брать, приказывать, забирать. И делать больно. Даже когда не хочет. Почему ты его хочешь? — спросила я себя. — Почему ты снова хочешь человека, который делает тебе больно? Я не знала ответа. Или боялась его. Восемь утра. Город проснулся, зашумел, задышал. Люди шли на работу, школьники спешили на уроки, продавцы открывали лавки. А я стояла посреди всего этого и не знала, куда пойти. Я зашла в круглосуточный магазин. Купила самый дешёвый онигири и воду. Села на ступеньках у входа, медленно жуя рис, и смотрела, как мимо проходят люди. Никто не смотрел на меня. Никому не было до меня дела. Я была прозрачной. Невидимой. Как всегда. Я сидела на ступеньках, жевала холодный онигири и смотрела, как город живёт своей жизнью. Люди спешили по своим делам, никто не замечал меня. Я была призраком. Всегда им была. Доев, я побрела дальше. Ноги несли меня по улицам, мимо магазинов, кафе, жилых домов. Я считала шаги, чтобы не думать. Раз, два, три — не думать об Эмме. Четыре, пять, шесть — не думать об Изане. Семь, восемь, девять — не думать о том, что мне некуда идти. К обеду я оказалась в незнакомом районе. Здесь было шумно, много народу, яркие вывески. Я села на скамейку у небольшого сквера, смотрела на прохожих и чувствовала, как внутри нарастает усталость. Не физическая — та, которая копилась годами. Та, от которой хочется лечь и не вставать. Нет! На мост я больше не явлюсь! Если сильно захочется, можно найти более красивый способ покончить с жизнью. И вообще как же так получилось, что я дала своему существованию шанс, а жизнь снова показала мне задницу. День тянулся бесконечно. Я сидела в парках, переходила с одной скамейки на другую, пила воду из автоматов. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний, сожалений. Очень хотелось есть, но думать об этом нельзя, так что я тешила себя другими мыслями, которые тоже мне не особо нравились. Эмма с её улыбкой. Изана на мосту. Тот поцелуй в подвале, когда он назвал меня почти красивой. А потом — его руки, которые не отпускали, и голос: «Ты — вещь, которую мне подарили». К вечеру похолодало. Осенний ветер пробирал насквозь, и я пожалела, что не взяла ничего теплее. Водолазка, которую я надела утром, не спасала. Я обхватила себя руками, съёжилась, но холод пробирался под кожу, заставляя зубы стучать. Солнце садилось, и с ним уходила последняя надежда на то, что кто-то придёт. Эмма не позвонила. Изана не написал. Я была одна. Абсолютно одна в огромном городе, который никогда не был мне домом. Я встала со скамейки. Нужно было идти. Куда-то. Хоть куда-то. Нельзя оставаться здесь — замёрзну насмерть. Я пошла в сторону огней, туда, где было больше людей, больше шума. Там хотя бы можно было согреться. Я свернула в переулок, чтобы сократить путь, и вдруг услышала смех. Громкий, развязный, совсем не похожий на тот, которым смеялась Эмма. Я замерла, вглядываясь в темноту. В конце переулка горел тусклый фонарь, и под ним стояла компания. Четыре парня и две девушки. Один из парней курил, прислонившись к стене, девушки что-то оживлённо обсуждали, смеялись. У меня внутри всё сжалось. Похожи на школьников, громкие голоса, этот смех — слишком похоже на то, от чего я бежала. Я попятилась, но кто-то из парней заметил меня. — Эй, ты чего там стоишь? — крикнул он, и я вздрогнула. — Ничего, — быстро ответила я, пытаясь уйти, но он уже шёл ко мне. — Слышь, не ссы, мы не кусаемся, — он усмехнулся, и я увидела его лицо — обычный парень, может, чуть старше меня, с короткими тёмными волосами и цепью на шее. — Ты чего одна шляешься? Поздно уже. — Гуляю, — буркнула я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Одна? — он присвистнул. — Смелая. Или глупая? — И то, и другое, — ответила я, и он вдруг засмеялся. — Иди к нам, чего в темноте стоять. Замёрзла же. Я хотела отказаться, хотела убежать, но ноги не слушались. А ещё — в груди вдруг вспыхнуло что-то глупое, отчаянное. Мне было всё равно. Настолько всё равно, что даже этот парень, который мог оказаться таким же, как мои одноклассники, казался не страшнее одиночества. — Ладно, — сказала я. Мы подошли к компании. Девушки окинули меня взглядами — оценивающе, но без злости. Одна, с ярко-рыжими волосами, улыбнулась: — О, а это кто? — Нашёл в переулке, — парень кивнул на меня. — Сирота. — Не сирота, — буркнула я, но никто не обратил внимания. — Выпить хочешь? — спросил другой парень, высокий, с выбритыми висками. — Мы в клуб собираемся. Я замялась. Вспомнила прошлый раз — бар, Изана, саке, которое обожгло горло, и его слова: «Ты думала, я буду рыцарем?» — Хочу, — сказала я. Парни переглянулись, заулыбались. — Ну, погнали. Клуб оказался в подвале, как и точка Изаны, но здесь было шумно, тесно и пахло не химией, а дешёвым парфюмом и перегаром. Басы били по ушам, цветные огни мелькали, выхватывая из темноты лица. Меня потащили к столику. Кто-то сунул в руку стакан. Жидкость обожгла горло, но я выпила залпом. Потом ещё. И ещё. — Легче, — усмехнулась рыжая девушка, но я не слушала. Мне было всё равно. Пусть жжёт. Пусть горит. Может, внутри тоже что-то выгорит. Может, станет легче. Я пила, и с каждым глотком мысли становились мягче, тупее, безопаснее. Эмма перестала сниться. Изана исчез из головы. Осталась только музыка, свет, чужие тела, которые двигались в такт. — Потанцуем? — кто-то потянул меня за руку. Я не помню, как оказалась в центре зала. Танцевала. Двигалась так, как никогда раньше. Нелепо, наверное, но мне было всё равно. Парни кружили вокруг, девушки смеялись, и я смеялась вместе с ними. Впервые за долгое время — по-настоящему, не заставляя себя. Потом снова пила. Кто-то предложил сигарету. Я затянулась, закашлялась, но взяла ещё. Дым наполнил лёгкие, голова закружилась. Я прислонилась к стене, смотрела на мелькающие огни и чувствовала, как всё внутри отпускает. — Ты чего? — рыжая появилась рядом, взяла меня за руку. — Хорошо? — Хорошо, — улыбнулась я. — Впервые… хорошо. Она что-то ответила, но я не расслышала. Музыка была слишком громкой. Или это у меня в ушах шумело. Я потеряла счёт времени. Минуты, часы — всё смешалось. Я пила, танцевала, курила. Кто-то обнимал меня за плечи, кто-то говорил что-то, но я не слушала. Мне было тепло. Мне было не больно. Впервые за столько дней — не больно. А потом всё оборвалось. Я очнулась от холода. Резкого, пронзительного, который вгрызался в кожу, заставляя каждую клеточку тела кричать. Я лежала на чем-то твёрдом, мокром, и не могла понять, где я. Глаза не открывались — веки были тяжёлыми, словно к ним привязали гири. Тело не слушалось. Голова раскалывалась, во рту было сухо и горько. Я с трудом разлепила глаза. Надо мной серое небо, моросящий дождь. Я лежала на скамейке в каком-то парке. Одна. Водолазка промокла насквозь, волосы прилипли к лицу. Руки и ноги не чувствовали ничего, кроме холода. Я села, и мир качнулся. В висках стучало, к горлу подкатила тошнота. Я согнулась, выдохнула, стараясь не двигаться. В голове — пустота. Ни одного воспоминания о том, как я здесь оказалась. Я подняла руку — пальцы дрожали, кожа была бледной, почти синей. На запястье — синяк. Я не помнила, откуда он. Я не помнила ничего после того, как взяла в руки стакан. Сердце забилось быстрее. Страх, липкий, холодный, поднялся откуда-то из груди. Я схватилась за ворот водолазки — всё на месте. Джинсы застёгнуты. Обувь на ногах. Я выдохнула, но легче не стало. — Господи, — прошептала я, и голос сорвался. Я сидела на мокрой скамейке, под холодным дождём, и смотрела на свои руки. Они тряслись. Вся я тряслась. Не только от холода. Что я наделала? Я провела ладонями по лицу, по волосам. Пальцы нащупали что-то липкое — остатки помады, которой я не красилась. Чья-я это помада? Чьи руки касались меня? Чьи голоса смеялись рядом? Я не помнила. Ничего не помнила. Телефон. Я судорожно ощупала карманы. Пусто. Сердце ухнуло вниз. Я встала, перевернула скамейку, осмотрела землю вокруг — ничего. Телефон пропал. Вместе с последней связью с миром. — Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет… Я опустилась на колени в мокрую траву, обхватила себя руками. Дождь всё шёл. Холод пробирал до костей, но внутри было ещё холоднее. Я вспомнила тот вечер на мосту. Ту же пустоту. То же ощущение, что я упала, а никто не подал руки. Я хотела закричать. Звать на помощь. Но кого? Эмма не ответит. Изана не придёт. Я сожгла все мосты. Осталась одна. Как всегда. Я поднялась. Ноги дрожали, но я заставила себя идти. Не знаю куда. Просто — вперёд. Потому что если я остановлюсь сейчас, то уже не встану. Я шла по мокрому асфальту, мимо спящих домов, мимо погасших витрин. Дождь стучал по плечам, по голове, затекал за ворот. Я не чувствовала ничего. Только пустоту. И холод. В какой-то момент я поняла, что иду в сторону дома Изаны. Ноги сами привели меня к знакомому подъезду. Я остановилась, посмотрела на окна — там горел свет. Он дома. Я стояла под дождём и смотрела на эти окна, и внутри что-то рвалось. Я хотела подняться. Хотела постучать в дверь и упасть в его объятия, чтобы он согрел меня, чтобы сказал, что всё будет хорошо. Но я не могла. Не после того, как он смотрел на меня пустыми глазами. Не после того, как я сказала «и пойду», а он не остановил. Я развернулась и пошла прочь. Утро встретило меня серым небом и ледяным ветром. Я брела по улицам, не зная, куда идти. Денег не было. Телефона не было. Дома не было. Ничего не было. Я зашла в какой-то парк, села на скамейку — на этот раз сухую, под навесом. Сжалась в комок, спрятала лицо в коленях. Тело трясло, в голове шумело, но я уже не чувствовала холода. Я вообще ничего не чувствовала. Я думала о том, что вчера могла умереть. Меня могли ограбить, избить, сделать что угодно. А я даже не помню. Я была так пьяна, так глупа, так отчаянна, что забыла всё, чему меня научила жизнь. Все предосторожности. Весь страх. Всё, что держало меня на плаву. И зачем? Чтобы на утро проснуться на мокрой скамейке без телефона и с провалом в памяти? Я засмеялась. Тихо, истерично. Смех перешёл в кашель, кашель — в дрожь. Я обхватила себя руками, пытаясь согреться, но тепло не возвращалось. — Дура, — прошептала я. — Какая же ты дура, Акари. Я сидела и смотрела на мокрый асфальт, на редких прохожих, которые спешили по своим делам, на голубей, которые клевали что-то у скамейки. И вдруг поняла — я снова здесь. В той же точке, с которой всё началось. Одна. Никому не нужная. На дне. Но на этот раз я не хотела прыгать. Я хотела… жить. По-другому. Не так, как раньше. Не цепляясь за тех, кто меня отталкивает. Не надеясь на тех, кто не умеет любить. Не убегая от себя. Я не знала, как это сделать. Не знала, с чего начать. Но я знала одно: я не вернусь к Изане. Не потому что он плохой. А потому что с ним я забываю, кто я. Потому что рядом с ним я готова терпеть боль, унижения, холод — только чтобы быть рядом. Потому что я теряю себя. А без себя — зачем всё это? Я встала. Ноги всё ещё дрожали, голова кружилась, но я пошла. Вперёд. Не зная куда. Просто — не назад. *** За столом в подвале собрались все. Выбивались из общей кроваво-красной массы только Хайтани. Они не работают в команде, но принадлежат ей. Они сами себе хозяева. Хозяева Роппонги. Тут же рядом с лидером расположился Какуче Хитто — самый приближённый к Изане человек. Они вместе выросли, и он был единственным после Шиничиро, кто остался рядом. Его шрам на половину лица никак не украшал, а только добавлял злобы, но сам по себе Какуче не злой человек, он просто привык быть таким, когда нужно. Харучиё Акаши, всегда скрывал лицо под маской. Чёрная ткань закрывала некрасивый, изуродованный рот. Также парень предпочитал, чтобы его звали Санзу. Он ненавидел свою семью и старался скрыть всякие знаки, указывающие на принадлежность к роду Акаши. Изана сидел во главе стола. Он чувствовал себя погано, ведь видел её. В окно, совсем вскользь, но видел. Она была измотана, потеряна. Стояла пялилась в его окна, а потом ушла. Курокава не мог сдвинуться с места, чтобы побежать, догнать, забрать домой, но не смог… — Мы отправили двоих в больничку, — смеясь переговаривались члены банды, но Изана лишь отдалённо слышал обрывки фраз. Он находился в неком трансе. — Всё, свободны! — резко выкинул лидер. Все разошлись. *** Я сидел в подвале, листал её тетрадь — ту, где она считала мои деньги. Аккуратные строчки, ровные столбцы. Она старалась. Даже когда я не смотрел, она старалась. — Изана, — Ран стоял в дверях, прислонившись к косяку. — Ты опять в неё уставился. Я захлопнул тетрадь, убрал в ящик. — Дела есть? — Дела всегда есть, — он вошёл, сел напротив. — Вопрос в том, готов ли ты ими заниматься. — Я всегда готов. — Не похоже, — он поправил очки, и в его глазах мелькнуло что-то — не насмешка, скорее… любопытство. — Ты стал каким-то… рассеянным. С тех пор как бухгалтерша ушла. — Она не бухгалтерша, — вырвалось у меня. Ран поднял бровь. — А кто? Я промолчал. Потому что не знал ответа. Она была никем. И всем. Просто девчонкой, которую я подобрал на мосту. Которая считала мои деньги. Которая спала на моём диване. Которая сказала мне правду в лицо, когда все остальные молчали или врали. — Я проверял, — сказал Ран. — Она не пошла к Тосве. Не ночевала у Сано. Вообще ни к кому не пошла. — Я не просил тебя следить, — мои пальцы сжались в кулак. — А я и не для тебя, — он пожал плечами. У меня внутри всё оборвалось. — Зачем ты мне это говоришь? — Затем, — Ран подался вперёд, и его голос стал тише, — что ты, может быть, хочешь это знать. Даже если говоришь, что не хочешь. Он был прав. Я хотел знать. Каждую минуту. Каждый час. Я хотел знать, где она, что с ней, жива ли она вообще. Но если бы я знал — я бы не удержался. Поехал бы. Забрал. Сделал бы больно снова. — Не говори мне больше ничего, — сказал я. — Никогда. Ран посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул и вышел. Я остался один.