Пока меня нет

***

«Он ей дарит платья, всякие цветы и суши»

***

Утро наступило серое, холодное, с тем особенным, липким светом, который пробивается сквозь мокрые стёкла, когда за окном уже несколько дней подряд идёт снег. Я проснулась от того, что меня кто-то рассматривал. Открыв глаза, я наткнулась на фиолетовый взгляд. Изана сидел на краю кровати, полностью одетый, в своей обычной тёмной одежде, и просто смотрел на меня. На лице не было ни злости, ни насмешки — только какое-то странное, непривычное спокойствие. — Проснулась, — сказал он тихо, и это не было вопросом. Я села, натягивая одеяло до подбородка. Тело всё ещё помнило вчерашнее — боль в коленях, саднящее горло, тяжесть унижения, которая не прошла даже после горячего душа. Я не знала, что говорить. «Доброе утро»? «Прости»? «Пошёл ты»? В голове было пусто. Изана протянул руку. На его ладони лежала небольшая коробочка — белая, аккуратная, перевязанная простой ленточкой. — Держи, — сказал он. Я смотрела на коробку и не могла пошевелиться. Это был не сон? Вчера он чуть не вырвал мне волосы, заставил стоять на коленях и глотать его сперму, а сегодня дарит подарки? — Бери, не ломайся, — в его голосе проскользнула лёгкая усмешка. Он положил коробку мне на колени и встал. Дрожащими пальцами я развязала ленту, сняла крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежал телефон. Новый, блестящий, последняя модель — такой дорогой, что я даже представить не могла. Я никогда в жизни не держала в руках ничего подобного. — Изана… — выдохнула я. — Это… слишком. — Ничего не слишком, — он пожал плечами, подходя к окну. — Ты просила. Я сделал. Всё просто. Всё просто. Как будто вчера ничего не было. Как будто он не унижал меня, не смотрел на меня пустыми глазами, не напоминал, что я — вещь, которую можно использовать. — Изана, — я сжала коробку в руках, — а вчера… ты зачем… зачем ты был таким? Он обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — тень? сожаление? — но тут же исчезло. — Затем, что ты должна знать границы, — ответил он ровно. — Я тебя не бью. Не запираю. Не морию голодом. Но если ты начинаешь играть в игры — я играю по своим правилам. Ты поняла? — Поняла, — прошептала я. — Тогда вставай. Завтрак на столе. Он вышел из спальни, а я осталась сидеть на кровати, сжимая в руках новенький телефон, и пыталась собрать мысли в кучу. Это было похоже на американские горки. То он целует меня, называет Вороной, шепчет что-то тёплое на ухо. То смотрит как на пустое место. То дарит дорогие подарки. То ставит на колени. Я не понимала. Я ничего не понимала. На кухне пахло тостами и кофе. Изана сидел за столом, перед ним стояла тарелка с рисом и рыбой — он снова приготовил сам. Для меня. Как будто ничего не случилось. Как будто вчерашняя сцена в спальне была просто плодом моего воображения. Я села напротив, взяла палочки. Мы ели молча. Я украдкой поглядывала на него — на его руки, длинные, сильные, которые вчера сжимали мои волосы, а сегодня аккуратно держали чашку с чаем. На его лицо — спокойное, почти безмятежное, будто он уже забыл о том, что произошло. — Изана, — позвала я, откладывая палочки. — А? — Ты… извини меня за вчера, — слова давались с трудом, но я заставила себя их произнести. — Я не должна была так себя вести. Не должна была проверять тебя. Я… я была не права. Он поднял на меня глаза. Долго смотрел, не моргая. Потом поставил чашку на стол. — Я тоже, — сказал он тихо. — Извини. Я перегнул. Я замерла. Изана Курокава, глава преступной группировки, человек, который избивает своих должников в подворотнях, который смотрит на людей как на грязь, — извинился передо мной. — Ты… — я не знала, что сказать. — Не растягивай, — он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Я не люблю извиняться. И не буду больше. Но вчера… я был зол не на тебя. На себя. А ты просто под руку попалась. — На себя? За что? Он не ответил. Встал из-за стола, убрал посуду в раковину. Включил воду, начал мыть тарелки — медленно, задумчиво. Я смотрела на его спину, на напряжённые плечи, и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. — Изана, — я подошла к нему, встала рядом. — Пожалуйста, скажи мне. Что происходит? Ты какой-то… не такой в последнее время. То ласковый, то злой. То даришь подарки, то… — я замолчала, не договорив. Он выключил воду, вытер руки полотенцем. Повернулся ко мне. В его глазах было что-то, чего я никогда не видела — растерянность? Усталость? Желание, чтобы его поняли? — Я не умею по-другому, — сказал он просто. — Я не умею быть… нормальным. Я могу быть либо холодным, либо жестоким, либо… — он запнулся. — Либо тем, кем я был с тобой в ту ночь, когда ты гладила мои синяки. Но это… это пугает меня, Акари. — Почему? — Потому что я не знаю, что будет дальше, — он провёл рукой по лицу. — Если я стану мягче — меня сожрут. Если останусь жёстким — я потеряю тебя. Я не знаю, как найти середину. Я смотрела на него и не верила своим ушам. Изана — тот самый Изана, который всегда казался мне неуязвимым, — говорил о своих страхах. Признавался в том, что боится меня потерять. — Ты не потеряешь меня, — сказала я тихо, касаясь его руки. — Если ты не прогонишь. — Не прогоню, — он посмотрел на меня, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Ты слишком много знаешь. И слишком много умеешь. Я не найду другую такую дуру, которая будет терпеть всё это. — Спасибо, — усмехнулась я. — Очень романтично. — Я не романтик, — он взял меня за подбородок, чуть сжал пальцами. — Я — Изана Курокава. Я не дарю цветы и не читаю стихи. Я могу дать тебе только то, что умею. Кровь. Опасность. Иногда — подарки. Иногда — боль. Ты готова к этому? Я смотрела в его фиолетовые глаза и понимала, что он не шутит. Он не обещает мне счастливую жизнь. Не обещает, что всё будет хорошо. Он просто говорит, как есть. — Я готова, — ответила я. — Потому что без тебя мне всё равно некуда идти. И потому что… потому что я люблю тебя, Изана. Даже такого. Он замер. Я видела, как дрогнули его ресницы, как напряглись скулы. Он не ожидал этих слов. Или ожидал, но не знал, что с ними делать. — Дура, — выдохнул он и притянул меня к себе. — Какая же ты дура, Ворона. Он поцеловал меня — не грубо, не требовательно, а почти нежно, осторожно, будто боялся сломать. Я обхватила его за шею, прижалась ближе, чувствуя, как его руки скользят по моей спине, прижимают к себе. — Я тоже, — прошептал он мне в губы. — Я тоже тебя люблю. Но не говори никому. А то убью. Я рассмеялась — тихо, сквозь слёзы, которые наконец-то прорвались наружу. Изана вытер мои щёки большими пальцами, потом взял за руку и повёл обратно на кухню. — Пей чай, — сказал он, усаживая меня за стол. — Остывает. Я пила чай и смотрела, как он собирается. Надевал куртку, проверял телефон, завязывал шнурки на ботинках. — Ты уезжаешь? — спросила я. — Сбор, — коротко ответил он. — Поднебесье. Не могу пропустить. — Я с тобой? — Нет, — он покачал головой. — Не сегодня. Сегодня будут разговоры, которые тебе не нужно слышать. И люди, которые не должны тебя видеть. — Опасно? — Не для меня, — он усмехнулся. — Для них. Он подошёл ко мне, поцеловал в макушку. — Сиди дома. Еда в холодильнике. Никуда не выходи. Я позвоню. — Хорошо, — кивнула я, хотя внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Изана ушёл. Дверь за ним захлопнулась, щёлкнул замок. Я осталась одна в тихой, холодной квартире. День тянулся бесконечно. Я смотрела телевизор, но не видела. Листала новый телефон — там были уже сохранены его номера: «Изана», «Ран», «Риндо», «Какуче». Я не стала спрашивать, откуда он их взял. Наверное, просто знал, что они мне понадобятся. Или хотел, чтобы я всегда могла позвонить. Или чтобы он всегда мог отследить, кому я звоню. Я снова не понимала. То доверие, то контроль. То любовь, то жестокость. Изана был как загадка, которую я не могла разгадать. И чем больше я пыталась, тем сильнее запутывалась. *** Он вернулся за полночь. Я слышала, как мотор байка взревел у подъезда, потом стих. Шаги на лестнице — тяжёлые, неспешные, как у человека, который несёт на плечах невидимый груз. Я сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела на дверь. Ждала. Боялась. Ключ повернулся в замке с глухим, металлическим щелчком. Изана вошёл, и я сразу поняла — что-то не так. Не потому что он был пьян. Не потому что избит. Он был трезв. Цел. Но внутри него будто выключили свет. Он даже не посмотрел на меня. Скинул ботинки, бросил ключи на тумбочку — мимо, они со звоном упали на пол. Я не пошевелилась. Он тоже не нагнулся их поднимать. — Изана? — позвала я тихо. Он прошёл мимо меня, как сквозь пустое место. Сел на диван, откинулся на спинку, уставился в потолок. На его руках не было крови — он отмыл их, наверное. Или не было видно в полумраке. Но запах... запах был. Металл, порох, что-то острое и чужое, что не выветривается ни с кожей, ни с одеждой. Я подошла ближе. Осторожно, как к раненому зверю. — Что случилось? Он молчал. Я села рядом, не касаясь. Смотрела на его профиль — белые волосы растрепаны, серьги блестят, губы сжаты в тонкую линию. Он не выглядел злым. Не выглядел уставшим. Он выглядел... мёртвым внутри. Как в тот раз на мосту, только хуже. — Изана, — я коснулась его руки. Она была ледяной. Он резко повернул голову, и я увидела его глаза. Фиолетовые, но какие-то выцветшие, будто кто-то вылил в них кислоту и смыл всё, что делало их живыми. — Я убил их, — сказал он. Голос ровный, без интонаций. — Трёх человек. Сегодня. Тем пистолетом, который ты принесла. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, липкие. Я почувствовала, как внутри всё оборвалось. Не от страха. От понимания. Что та коробка, которую я несла через весь город, та тяжесть, которая оттягивала руки, — в ней была смерть. Моими руками. Для его рук. — За что? — прошептала я. — Не твоё дело, — ответил он, но не жёстко. Устало. — Хотя... какая теперь разница. Ты часть этого. С того момента, как взяла ту коробку. Он замолчал. Я сжимала его руку, пытаясь передать тепло, которого у меня самой было не много. — Ты жалеешь? — спросила я. Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. — Нет, — сказал наконец. — Не жалею. Они заслужили. Но я... я не чувствую ничего, Акари. Вообще ничего. Когда я нажимал на курок, я смотрел в их глаза и видел там страх. А в себе — пустоту. Это нормально? — Не знаю, — честно ответила я. — Я никогда не убивала. Он усмехнулся — криво, безрадостно. — И не надо. Не тебе. Ты — моя Ворона. Ты считаешь деньги, а не забираешь жизни. Он вытащил из-за пояса пистолет — тот самый, чёрный, с глушителем. Положил на журнальный столик. Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Такая маленькая, неприметная вещь. И столько смерти в ней. — Убери, — попросила я тихо. — Пожалуйста. Не хочу на него смотреть. Изана кивнул, сунул пистолет обратно. Потом вдруг встал, подошёл к шкафу, достал оттуда что-то, свёрнутое в плотный рулон. Бросил на диван рядом со мной. — Это тебе, — сказал он. Я развернула ткань. Красная куртка «Поднебесья». Новая, пахнущая кожей и заводом. Я провела пальцами по вышивке, по плотному воротнику. — Зачем? — спросила я, поднимая на него глаза. — Затем, что ты теперь моя, — он сел рядом, положил руку мне на затылок, притянул ближе. — Ты принесла мне смерть. Ты носила её в руках. Ты часть этого. Носи форму. Будь со мной. Не задавай лишних вопросов. Я смотрела на него, на его пустые глаза, на его руки, которые сегодня держали оружие, а сейчас гладили мои волосы. И не понимала — это забота? Контроль? Желание сделать меня такой же, как он? Или попытка защитить? — Я надену, — сказала я тихо. — Если ты хочешь. — Хочу, — он кивнул. — Не хочу, чтобы ты была просто мишенью. В этой форме тебя не тронут. Ни свои, ни чужие. Ты — «Поднебесье». Он встал, прошёл на кухню. Я слышала, как он открыл холодильник, как звякнула бутылка. Вернулся с пивом, сел в кресло напротив, уставился в одну точку. Я сидела, прижимая к груди красную куртку, и смотрела на него. На человека, который сегодня убивал. Который не чувствует ничего. Который пришёл домой и подарил мне форму, будто это был просто сувенир с работы.