Навсегда

Поместье Роузрей встречало тишиной. Не той, давящей, что нависает перед боем, когда воздух густеет от напряжения и магии, а мягкой, почти заботливой — тишиной старого дома, привыкшего к размеренной жизни. За высокими окнами тихо шелестела листва сада. Сквозь приоткрытую створку проникал лёгкий вечерний ветер, принося запах земли, роз и влажного камня дорожек. В глубине дома размеренно отбивали секунды старинные часы — низкий, глухой звук эхом прокатывался по длинному коридору. Где-то далеко, почти за пределами слуха, тихо переговаривались слуги. Здесь всё было таким же, как в детстве. Высокие потолки с лепниной, тяжёлые шторы цвета тёмного вина, отполированные до блеска полы, отражающие свет ламп. Слишком правильным. Слишком спокойным. Шарлотта сидела у высокого окна в небольшой гостиной, где когда-то любила читать. Свет падал сбоку, скользя по её плечам и золотистым волосам. Она держала чашку чая — тонкий фарфор с изящным узором из роз — но напиток давно остыл. Пар исчез, поверхность стала гладкой и неподвижной, как зеркало. На ней было простое домашнее платье — кремовое, с длинными рукавами и тонкой вышивкой по вороту. Без брони, без плаща капитана, без знаков её положения. Волосы были распущены и мягкой волной лежали на спине. За эти несколько дней родители ни разу не заговорили о браке. Ни осторожных намёков. Ни разговоров о достойных семьях. Ни взглядов, задерживающихся дольше обычного. Раньше это раздражало. Теперь — почему-то ранило. Они просто хотели, чтобы она была счастлива. Раньше отец неустанно подбирал ей подходящих женихов. Наследница рода Роузрей должна была соединиться с сильным, достойным человеком, который укрепит семью и королевство. Он просматривал каждый знатный род, оценивал репутацию и умение управлять, но с каждым новым «идеальным» кандидатом всё больше разочаровывался. В конце концов он сдался. Подойдя к матери, тихо сказал, что всё это — пустая трата времени, если их дочь не будет счастлива. «Приведёт сама кого хочет — я приму его», — добавил он после долгого раздумья. «Не сразу, конечно, но главное — чтобы Шарлотта была счастлива». Мать сказала это между делом, почти рассеянно, поправляя вазу с цветами на столике в утренней гостиной. Солнечный свет тогда лился через витражи, окрашивая стены мягкими оттенками золота и розового. — Ты так много сделала для королевства… — сказала она с той тихой улыбкой, которую позволяла себе только дома. — Мы будем рады, если однажды ты полюбишь. И любовь твоя будет взаимной. По-настоящему. Полюбишь. Как будто это был её выбор. Как будто это не он однажды ворвался в её сердце без спроса. Зажёг в ней это пламя и оставил гореть... Её взгляд скользнул по саду. За окном розовые кусты медленно качались на ветру. Лепестки мягко переливались в лучах заходящего солнца — бледно-розовые, почти серебристые на свету. "Он бы здесь не задержался", — подумала она вдруг. Ями Сукехиро не выносил подобных мест. Слишком чисто. Слишком тихо. Он бы прошёл по этим коридорам с недовольным выражением лица, громко стуча сапогами по полу. Провёл бы рукой по затылку, огляделся и пробурчал что-нибудь про «затхлую атмосферу». Наверняка ушёл бы в ближайшую таверну — даже не спросив дорогу. Там затеял бы драку. Потом — тренировку до изнеможения. А потом снова бой. Потому что мир, по какой-то странной логике, всегда находил способ оказаться на грани гибели именно тогда, когда он был нужен. Он постоянно исчезал. В барах. В тренировках. В очередной битве, где рисковал жизнью так, будто она принадлежала не ему. И никогда — рядом с ней. Шарлотта чуть сильнее сжала пальцы на фарфоровой ручке чашки. Магия едва заметно дрогнула в воздухе, как лёгкая рябь на воде, но она тут же подавила её. "Он не видит во мне женщину", — подумала она без истерики, почти спокойно. Эта мысль давно перестала быть новой. Она была как старая рана: не кровоточит, но ноет при каждом движении. Она поминила те его слова слишком отчётливо. Когда пришла ему на помощь вместе с Джеком и Нозелем. Когда они вновь встретились взглядами и перекинулись парой колких фраз. Ями был слегка растрёпан, а на лице — привычное ленивое выражение. — С таким характером, — сказал он, хмыкнув и скрестив руки на груди, — на тебе никто не женится. Тогда это прозвучало почти шутливо. Она вспыхнула, как всегда. Смутилась. Ушла, вступая в бой с врагом. Но позже, в одиночестве, смысл догнал её. "Никто." И больнее всего было осознать, что в это «никто» он включил и себя. Он уважал её. Доверял ей спину в бою. Сражался рядом, не сомневаясь ни на мгновение. Но любовь… любовь требовала другого взгляда. А его взгляд всегда проходил мимо, словно она была частью поля боя — союзником, капитаном, надёжной силой. Но не женщиной. Шарлотта закрыла глаза. Она была бы рада стать невестой. Рада позволить себе мягкость, слабость, счастье. Но невозможно стать чьей-то избранницей, если тот, кого ты выбрала, даже не думает выбирать. За окном ветер сильнее качнул розовые кусты. Несколько лепестков сорвались и медленно упали на гравий дорожки — почти беззвучно. Красиво. И безнадёжно. Через несколько дней она вернётся в столицу. Снова наденет форму капитана — голубую, с серебряной вышивкой, строгую и безупречную. Снова соберёт волосы, снова станет холодной и собранной. Снова будет стоять рядом с ним на совещаниях. Слушать его грубые шутки. Делать вид, что всё в порядке. И, возможно, это и есть её выбор. Быть для него никем. Просто — любить человека, который никогда не посмотрит в её сторону. Шарлотта допила чай, хотя он уже давно потерял вкус. Горечь оставалась — не во рту, а где-то глубже. Она поставила чашку на блюдце аккуратно, почти педантично. Как делала всегда, когда эмоции грозили выйти из-под контроля. В этом доме её учили держать спину прямо. Говорить ровно. Не позволять чувствам диктовать решения. Она справилась. Родовое поместье было местом, где от неё ничего не требовали. Ни силы. Ни лидерства. Ни безупречности капитана. И именно поэтому здесь становилось тяжелее дышать. Без роли, без долга — оставалась только она сама. Женщина, которая знала, чего хочет, и столь же ясно понимала, чего никогда не получит. Она поднялась и вышла в сад. Каменные ступени были тёплыми после дневного солнца. Воздух уже начал темнеть — небо над поместьем медленно переходило из золотого в глубокий синий. Где-то вдали зажигались первые фонари. Розы были в полном цвету. Кусты тянулись вдоль дорожек густыми рядами. Лепестки сияли мягкими оттенками — от нежно-розового до насыщенного алого. Тонкий аромат висел в воздухе. Сильные. Упрямые. С острыми шипами. Она всегда находила в них странное утешение. Розы не просили, чтобы их любили. Они просто цвели — и ранили тех, кто подходил слишком близко неосторожно. "Ты похожа на них", — как-то сказал он, не задумываясь. "Красивая штука. Опасная." Тогда она не знала, радоваться ли. Шарлотта остановилась у куста и коснулась лепестка кончиками пальцев. Он был прохладным и мягким. Лёгкое покалывание от шипа — почти незаметное. Она не отдёрнула руку. — Глупо, — тихо сказала она себе. Любовь, которая не получает ответа, со временем должна была бы исчезнуть. Выгореть. Стать привычкой. Но вместо этого она просто… затаилась. Стала тише. Глубже. Опаснее. Она не винила его. Ями Сукехиро никогда не обещал ей ничего. Он был честен в своей грубости, прямолинеен до жестокости. Он не притворялся, не играл. Просто жил так, как умел — бросаясь вперёд, не оглядываясь. Не замечая тех, кто шёл рядом чуть медленнее. "Я выбрала его сама", — напомнила она себе. И в этом была самая горькая правда. *** Когда вечером мать осторожно коснулась её плеча, Шарлотта вздрогнула — лишь на мгновение. Лампы в доме уже горели мягким золотистым светом. Тени на стенах стали длиннее. Коридоры наполнились тихим шёпотом шагов. — Ты выглядишь усталой, — сказала мать. Её дочь сидела в гостиной с книгой, но уже несколько страниц не переворачивала. — Ты всегда выбираешь это место, — продолжила она тихо. Шарлотта кивнула. — Здесь спокойно. Мать улыбнулась — немного грустно. Она села напротив, сложив руки на коленях. Некоторое время они молчали. Это было не неловкое молчание. Скорее осторожное. Такое, где каждое слово могло ранить. — Ты можешь остаться дольше, если хочешь. Шарлотта покачала головой. — Нет. Моё место — в столице. "Рядом с ним", — добавила она мысленно. И тут же — "не для него". Мать смотрела на дочь внимательно. Не как на капитана. Не как на наследницу рода. Как на женщину, которую родила. И которую знала лучше всех. Она давно всё поняла. Её дочь...девочка, что столкнулась с проклятием в юном возрасте, нашла в себе силы бороться. Её лучезарная Шарлотта стала строже к себе. Сильнее. Как будто каждую победу выковывала не ради королевства — ради выживания. Ради того, чтобы выдержать. Шарлотта расцветала с каждым днём. У неё было всё, чтобы очаровать любого мужчину - ум, внутренняя сила, доброе сердце, отвага, красота. И очень часто у ворот их поместья появлялись мужчины... и исчезали. Благородные, сильные, достойные...и видящие лишь внешность и состояние. Были и те, кто был искренне очарован Шарлоттой. Но ни один из них не оставил в её сердце и следа. Она принимала их внимание спокойно и ровно. Слишком ровно. А потом…что-то изменилось. Не резко. Не заметно со стороны. Кажется это произошло после снятия проклятия... Что же случилось в тот день? Шарлотта не углублялась в рассказ. Проклятие снято, но как? Кто-то помог? Если да, то кто? Почему она не рассказывает? Почему вот уже десять лет остаётся одинокой? Почему после того дня их любимая Шарлотта выглядит так, словно окончательно пропала, словно сердце её более ей не принадлежит... — Шарлотта, — сказала мать наконец. Хотелось спросить так много. Кто же это был тогда? Почему не расскажешь? Неужели он низкого происхождения? Возможно ты боишься нашей реакции? Осуждения общества? Дочь подняла взгляд. Внимательный. Спокойный. Готовый к любому разговору. — Ты можешь… — мать на мгновение замолчала. — Ты можешь его разлюбить? Вопрос прозвучал тихо. Без упрёка. Без давления. Как надежда, которой почти не осталось. Шарлотта не ответила сразу. Она посмотрела в окно. Сад утонул в темноте. Но она знала — розы всё ещё там. Крепкие. С шипами. — Нет, — сказала она спокойно. — Никогда. Мать медленно выдохнула. — Тогда… — она задумалась. — Возможно, ты представишь его нам? Неважно, если он ниже по происхождению. Он спас наследницу рода Роузрей. И если вы... — Мама — ласково произнесла Шарлотта. — Он не смотрит на меня. — Ох, дорогая… В этом выдохе было всё — и боль, и принятие. — Это несправедливо, — сказала она тихо. — Столько людей могли бы сделать тебя счастливой… и ни один не смог тронуть твоё сердце. А тот, кто смог… Она не договорила. — Не полюбил, — закончила Шарлотта. Без горечи. Почти без интонации. Мать встала и подошла ближе. Осторожно, словно Шарлотта была чем-то хрупким — вопреки всему, что о ней знали. Она обняла дочь. Не крепко. Не долго. Так, как обнимают тех, кого невозможно защитить. — Ты сильная, — сказала она. — Всегда была. Шарлотта не ответила. Потому что сила — не всегда то, чем гордятся. Мать отстранилась. В её взгляде была любовь, которая не требует взаимности. Она уже видела будущее дочери. Сильная. Надёжная. Непоколебимая. Та, на кого будут опираться другие. Та, кто не позволит миру рухнуть. И — возможно — та, кто будет возвращаться вечером в тишину. Невероятно одинокую. — Если однажды тебе станет слишком тяжело, — сказала мать, — возвращайся домой. Даже если никто больше не будет тебя ждать. Шарлотта кивнула. Но обе они знали: она всё равно вернётся туда, где находится он. Потому что есть выборы, которые делают нас сильными. И есть те, которые делают нас одинокими. И иногда — это один и тот же выбор. *** Ночью она долго не могла уснуть. Комната была тихой. Сквозь занавески проникал серебристый свет луны. Тени от ветвей медленно скользили по стенам. Она лежала, глядя в потолок, и слушала, как ветер гуляет за окном. Как шелестит листва на деревьях. Как дом дышит воспоминаниями. Здесь было всё, кроме будущего, в котором она могла бы быть счастливой не в одиночку. Утром она соберётся. Наденет форму. Снова станет капитаном «Голубой розы». Собранной. Неприступной. Надёжной. Ведь она всегда умела держать боль так же достойно, как и клинок. *** А пока Шарлотта пыталась уснуть, тихо ворочаясь под одеялом, родители сидели в своей спальне. Лампы давали мягкий свет, и комната наполнялась лишь их приглушёнными голосами и лёгким шёпотом. — Она… — начала мать тихо, — влюбилась. В мужчину, который на неё даже не смотрит. — Он что, слеп? — тихо пробурчал отец с едва заметным раздражением. — А вдруг… так и есть…? — тихо добавила мать, почти шёпотом. Отец замолчал на мгновение, а потом тихо сказал, с лёгкой усмешкой: — Тогда сочувствую ему… раз он не может оценить красоту нашей девочки. — Наша Шарлотта… — продолжала мать, — Она очаровательна. Хоть и темпераментная, но добрая и милая. Я всё время вспоминаю, как ещё ребёнком, до проклятия, она бежала ко мне и улыбалась… так искренне, без страха и сомнений. Оба улыбнулись, а отец на мгновение вспомнил, как Шарлотта, едва научившись ходить, пыталась «помочь» ему в управлении землями, норовя таскать его книги и отчёты, словно маленький командир. Она всегда была упрямой, но удивительно нежной. А теперь... Они замолчали, слушая, как ветер мягко шуршит в саду. Оба понимали: их дочь уже выросла, её сердце выбрало, а они могут лишь надеяться, что этот человек достоин её.