Чужое лицо

Джаст ненавидел ночные смены в приёмном покое. Эта ненависть была старой, выношенной и привычной, как потертый халат на его плечах. Все эти годы она превратилась в фон, в белый шум усталости. Его мир состоял из смен: двенадцать часов, разбитых на отрезки между звонком «Травма, поступление!» и скрипом колес каталки. Он заполнял истории болезни с таким же автоматизмом, с каким дышал. Осмотр, диагноз, назначения. Пациенты были случаями, а случаи — работой. Он делал её хорошо, даже отточенно. Но давно перестал видеть за списками симптомов людей. Это была единственная возможность не сгореть. Очередной вызов. ДТП, пешеход, мужчина, без сознания. Информация прошла одним ухом в другое, оставив лишь легкое раздражение — опять асфальт, дождь и чья-то невнимательность. Он двинулся навстречу санитарам, уже мысленно составляя стандартный алгоритм: стабилизация, рентген, КТ. Каталка с грохотом вкатилась в ярко освещенный бокс. Взгляд Джаста скользнул по потёртому пиджаку, бледному лицу, неестественно вывернутой руке. Рутина. Его пальцы уже потянулись к планшету, чтобы открыть новую карту. Санитар, передавая дела, отбарабанил: — Алфёдов, двадцать два. Состояние тяжёлое, давление падает... Имя ударило по накатанной колее мыслей, заставив их с визгом остановиться. Алфёдов. Знакомые слоги сложились в звук, который он слышал тысячу раз — в смехе за кружкой кофе, в серьёзном споре, в тишине между ними. Мир сузился до яркого света ламп и этого лица на каталке. Безразличие испарилось, сожжённое ледяной волной адреналина. Всё, во что он только что верил — свою отстранённость, профессиональный щит — разлетелось в пыль. — Алфёдов..., — хрипло вырвалось у него, но голоса не было. И в следующую секунду врач Джаст исчез. Остался только человек, в ужасе смотрящий на разбитое тело своего лучшего друга. Планшет выпал из ослабевших пальцев и грохнулся на пол. Он не услышал звука. Он уже рванулся вперёд, забыв все протоколы, кроме одного — он должен его спасти. Прямо сейчас. Профессионализм включился на автопилоте. Он помогал, подавал, комментировал КТ, голос не дрогнул ни разу. А когда критическая фаза миновала, он подошёл к заведующей, и всё, что он смог выжать из себя, было: — Он мой. Позвольте мне. — В его глазах стояла такая бездонная мольба, что ему просто кивнули. Когда больница опустела, а на улице сияла луна, он не уходил. Сидел у койки в палате интенсивной терапии, вцепившись в холодную руку друга поверх датчиков. Смотрел, как поднимается и опадает грудная клетка. Каждая пауза между вдохами казалась вечностью. И вот тогда, под вой аппаратов и шёпот соседних палат, к нему пришло осознание. Тихие, бесшумные слёзы текли по его лицу, падая на белый халат. Он не пытался их смахнуть и позволил им течь. Он говорил шёпотом, почти молился: — Прости. Прости, что не проводил тебя вчера. Прости, что не сказал. Ты должен знать... Ты должен знать, что ты для меня— всё. Проснись, пожалуйста. Услышь меня хоть раз. — Джаст был не услышан.