Чужое лицо

Неделя ада. Джаст превратился в тень: работал, дежурил у палаты, забывал поесть и даже спать. Коллеги, видя его истощение, наконец, приказали: — Иди домой. Хоть на сутки. Ты убиваешь себя. Он сидел в своём кабинете, в гробовой тишине, нарушаемой лишь гулом системного блока. Не послушал их, ведь не решался выходить за пределы больницы. Руки сами потянулись к телефону. Он рылся в галерее, листая снимки, как страницы проклятой книги. На экране они смеялись, улыбки были полны жизни. Джаст провёл пальцем по пиксельному изображению лица Алфёдова. Между тогда и теперь легла не просто неделя в коме, а целая пропасть, в которую он смотрел, боясь увидеть дно. Он листал дальше. Промежутки между их встречами на снимках становились всё больше. Жизнь, — с горечью подумал он. Она просто развела нас в разные стороны. И теперь, возможно, навсегда. Джаст вздрогнул, когда в дверь постучали. Медсестра, с мягкой улыбкой: — Доктор Джаст? Алфёдов пришёл в себя. Спросил, где Джаст. Хочет вас видеть. Мир, который только что был плоским и серым, взорвался ослепительной вспышкой. Кровь ударила в виски, заглушив на секунду все звуки. "Он... он очнулся?" — его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным от нахлынувшей, невероятной надежды. Мир сузился до коридора. Джаст летел, хотя старался держать профессиональный вид. Сердце колотилось где-то в горле. Он распахнул дверь и увидел: Алфёдов бледный, в воротнике и в гипсе на руке, но живой. Он что-то говорил санитарке, слабую шутку, и уголки его губ дрогнули в привычной полуулыбке. Их взгляды встретились. На лице Алфёдова, бледном и осунувшемся, мелькнуло что-то тёплое, узнающее. Его взгляд, до того мутный, прояснился и сфокусировался на фигуре в дверях. Губы дрогнули, сложившись в слабую, но несомненную улыбку. — Джаст... — выдохнул он хрипло, и это слово прозвучало как самое долгожданное признание. Сердце Джаста ёкнуло, забилось с бешеной силой. Казалось, тучи разошлись, земля встала на место. Он очнулся. Всё кончилось. Он шагнул вперёд, к койке, его собственное лицо расплылось в ответной, дрожащей улыбке облегчения. — Алфёдов... Слава богу, — его голос сорвался, и он протянул руку, чтобы коснуться руки друга поверх бинтов. Но в этот миг что-то в глазах бледного изменилось. Ясность сменилась растерянностью. Улыбка моментально сползла. Он резко дёрнулся, отстраняясь. —Нет... Стой, — прошипел он, и его взгляд метнулся от Джаста к медсестрам, будто ища защиты. — Не подходи. Джаст замер, рука повисла в воздухе. Испуганная усмешка застряла на его лице. Он боялся, что догадки невролога верны. —Алфёдов? Это я. Джаст. Всё в порядке, — он попытался говорить мягко, успокаивающе, но в его тоне уже прорывалась трещина паники. — Всё не в порядке! — голос Алфёдова окреп, в нём зазвенела истеричная нота. Он пристально, до боли всматривался в черты Джаста. — Ты... ты выглядишь точно как он. Звучишь... Но это не ты. Я чувствую. Где настоящий Джаст? Что вы с ним сделали?! — Я и есть настоящий! — Джаст не выдержал, его голос сорвался, стал громче. Он сделал ещё шаг, забыв о профессиональной дистанции. — Алфёдов, послушай меня. Это я. Мы дружим с тобой уже столько лет! Мы делили один дом в одно вре... — Перестань! Ты знаешь факты, но ты не он. — Алфёдов резко, болезненно мотнул головой и зашипел от боли в шее. Его глаза, широко открытые, метались между Джастом и медсестрой, стоявшей у изголовья. Медсестра, до этого наблюдавшая со стороны, решительно подошла к Джасту. —Доктор, пожалуйста. Вы только провоцируете стресс. Его давление зашкаливает. Вам нужно выйти Джаст хотел возразить, но лишь беззвучно пошевелил губами. Он видел это сам: мониторы показывали учащённый пульс, а лицо Алфёдова заливала нездоровая краснота. Его врачовая часть на мгновение пересилила личную боль. Он кивнул, коротко, резко, не в силах вымолвить ни слова. Воздуха не было. Его выкачали из лёгких тем же насосом, что выкачали надежду. Джаст посмотрел на Алфёдова — тот отвернулся к стене, плечи напряжены, один его кулак судорожно сжимал край простыни. Профессионализм, долг, здравый смысл — всё это в нём проиграло более сильному чувству: полному, животному страху потерять того, кто был прямо здесь, в двух шагах. Но делать нечего. Он отступил. Не просто развернулся и ушёл — он отпрянул, как от раскалённой плиты, и почти выбежал из палаты. Он не остановился в коридоре. Он шёл сквозь отделение, не видя лиц, мимо белых стен и скрипящих тележек, пока не вытолкнул тяжёлую дверь на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Он прислонился к грубой кирпичной стене и, наконец, позволил телу содрогнуться. Испуганная усмешка давно слетела с его губ. Теперь он просто стоял, глотая ледяной воздух ртом, пытаясь загнать обратно в грудь что-то огромное, колючее и безымянное, что рвалось наружу с тихим, бессильным воем.