Чужое лицо

Он продолжал ухаживать. Не из милосердия — из упрямства. Из той же иррациональной надежды, что заставляла его дежурить у койки, когда все логичные врачи уже давно бы сдались. Это был не долг, а проклятие. Не крест, а клетка, где тюремщиком и заключённым был он сам. Рутинные процедуры превратились в ритуал унижения. Каждое утро он входил с планшетом. Каждое утро Алфёдов отворачивался к стене. — Как твое самочувствие? — рутинные вопросы, что утомляли даже Джаста. Голос звучал монотонно, как заезженная пластинка. Ответом чаще было молчание или односложное «нормально», брошенное в сторону окна. На такие же вопросы, но уже от других врачей или медсестр, Алфёдов отвечал нормально, даже с улыбкой на лице. Джаст видел это из-за стекла, стискивая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Его профессиональное «я» понимало: это болезнь, нарушенные нейронные связи. Но его человеческое, израненное сердце воспринимало это как осознанную жестокость. Личное оскорбление. — Не трогай меня, двойник, — шипел Алфёдов, когда Джаст поправлял воротник, и его пальцы, привыкшие к точности хирурга, предательски дрожали. — Где настоящий? — спрашивал Алфёдов в моменты слабости, и в его глазах стояла такая чистая, детская тоска по «тому, другому» Джасту, что хотелось крикнуть: «Да я здесь! Я и есть он! Посмотри на меня!» Но Джаст молчал. Он превратил себя в автомат по оказанию медицинской помощи. — Сейчас поставлю укол, будет немного больно, — говорил он ровным тоном, вонзая иглу в вену, которая не доверяла ему. — Нужно сменить повязку, — объявлял он, разматывая бинты с ненавистной ему руки. А внутри что-то рвалось и гасло. Обида, острая и жгучая, поднималась комом в горле. Обида на несправедливость, на эту дурацкую случайность, на мозг Алфёдова, который предал их обоих. Он пытался смириться. Говорил себе, что ухаживает за телом, а не за человеком. Что это просто работа с особо трудным пациентом. Но потом он видел, как тот же пациент улыбался санитару, шутил с физиотерапевтом — со всеми, кроме него. И смирение рассыпалось в прах, оставляя лишь горький осадок и усталость, прошивавшую до костей. Иногда он ловил себя на чёрной, стыдной мысли: чтобы Алфёдов просто перестал просыпаться. Не умереть — нет. Исчезнуть. Испариться. Чтобы не было больше этого взгляда, который резал его, как скальпель, каждый день. И тут же, давясь самоотвращением, он гнал эту мысль прочь. Она возвращалась, навязчивая и тихая, в минуты самой глубокой усталости. Он терпел. Собирал волю в кулак, как собирал бы осколки разбитого термометра — осторожно, чтобы не порезаться, и без надежды склеить. А потом шёл в ординаторскую, закрывался в туалете, глушил рыки в сжатый кулак и промывал лицо ледяной водой. В зеркале на него смотрело чужое лицо — осунувшееся, с темными тенями под глазами, таким же измученным, как лицо его пациента. Чтобы завтра снова войти в эту палату. В свой личный ад, где любовь была диагнозом, а объект обожания смотрел на него глазами, полными страха перед чужим лицом.