Часть 1
22 января 2026 г., 09:34
10 Декабря 1935-й. Бергхоф.
Снег за окнами валит как сумасшедший, будто сам Бог пытается засыпать эту новую, нелепую Германию, которую мы строим. Ужин. Бесконечный, мучительный. За столом — сборище идиотов в мундирах. А я, Йозеф Геббельс, архитектор национального духа, вынужден кивать и улыбаться, пока внутри меня кипит благородное презрение ко всему этому биологическому мусору. Я считаю секунды до момента, когда можно будет скрыться в своей комнате чтобы хоть как-то смыть с себя налипшую за день глупость. Он, конечно, в центре всего. Адольф. Мой фюрер. Сегодня он особенно невыносим. В хорошем смысле. То есть в том смысле, что сводит меня с ума. В своем простом кителе, с неизменной прядью, падающей на лоб. Он только что с энтузиазмом десятилетнего мальчишки рассказывал всем о новой модели «Фольксвагена», рисуя пальцем в воздухе его очертания, а теперь перешел к подробному разбору преимуществ яблочного штруделя перед вишневым. Его голубые глаза сияют абсолютным, ничем не омраченным счастьем. Он трогает за рукав Геринга, чтобы подчеркнуть мысль о сдобном тесте, хлопает по плечу растерянного Гесса, рассказывая анекдот про венского кондитера. Он — ураган наивной, тактильной энергии. И все ему радостно поддакивают. Я вижу, как Риббентроп, этот вылощенный идиот, замирает с вилкой в воздухе, словно загипнотизированный. Все они смотрят на Шефа, как на солнечное затмение, — ослепленные и благородное. А потом, когда уже все встают, потягиваются и начинают расходиться, это происходит. Он будто невзначай оказывается рядом со мной. Наши плечи почти соприкасаются. Я чувствую исходящее от него тепло. Его губы почти касаются моего уха. Голос — не повелительный, а заговорщицкий, игривый шепот, от которого по спине пробегает холодок, а внизу живота вспыхивает предательский жар. «Йозеф… не спи еще. Зайди ко мне через полчаса. Надо обсудить… культурную программу. И… прихвати тот отчет по кинематографу. Который толстый». Он отстраняется, и его глаза встречаются с моими. В них нет ни тени канцелярской серьезности. Только озорные искорки, будто он только что подложил мне на стул кнопку. Он лукаво подмигивает и отворачивается, чтобы пожелать спокойной ночи какой-то ошеломленной горничной. Я стою как идиот, сжимая в потной ладони смятую салфетку. «Культурную программу». В половине одиннадцатого ночи. «Тот, толстый отчет». Который он, как я прекрасно знаю, в жизни не откроет. Мой циничный, превосходно отлаженный ум, только что строивший планы тотального интеллектуального уничтожения Рудольфа Гесса за его взгляд на пудинг, дает сбой. Весь мой сарказм, вся моя усталость, все мое раздражение миром рассыпаются в прах перед этим простым, двусмысленным приглашением. Что это? Новый способ помучить меня? Желание продлить этот вечер, чтобы поиздеваться над моей преданностью? Или… Нет. Нет, лучше даже не додумывать. Додумывание — путь к безумию. Я бросаю взгляд на залу. Геринг ковыляет спать. Гесс что-то высматривает в окне, вероятно, те самые руны в снежных узорах. Они все идут в свои комнаты, чтобы храпеть и грезить о величии. А я, Йозеф Геббельс, доктор философии, министр народного просвещения и пропаганды, через полчаса, как послушный школьник, должен буду стучаться в дверь спальни самого могущественного человека в Германии. Чтобы «обсудить культурную программу». С горечью осознаю, что это — единственная повестка дня, которая имеет для меня хоть какой-то смысл. Я поправляю галстук и чувствую, как сердце колотится с идиотской, унизительной надеждой. Черт возьми. Черт возьми его милую, дразнящую, солнечную улыбку. Я ненавижу этот Бергхоф. И ненавижу тот факт, что уже смотрю на часы, отсчитывая эти проклятые тридцать минут.
