Часть 2
22 января 2026 г., 09:40
Дверь в его личные апартаменты была приоткрыта. Я постучал, испытывая идиотское желание вытереть ладони о брюки. Войдя, я увидел его сидящим в глубоком кресле у камина. Огненный свет играл на его профиле, смягчая резкие черты, делая их почти… нежными. Он был в простой белой рубашке с расстегнутым воротником, без кителя, без всех этих орлов и железа. Выглядел удивительно молодым и беззащитным. Это была иллюзия, конечно.
Самая опасная из всех.
«А, Йозеф! Садись, — он махнул рукой на кресло рядом, такое же низкое и глубокое. Его голос звучал подчеркнуто серьезно, почти озабоченно. — Этот вопрос о культурной политике в сельских районах Баварии… Он не дает мне покоя».
Он сидит, поджав под себя ногу, по-мальчишески, и говорит. Говорит «серьезно».
«Йозеф, мы должны фундаментально переосмыслить нарратив», — заявляет он. Его голос низкий, убедительный, кантиленный. Но его глаза… Его глаза смеются. В них плещется та самая, невыносимая для меня, озорная синева. И пока он вещает о «чистоте нарратива», его рука протянута к подлокотнику моего кресла. Его мизинец всего в сантиметре от моего. Кажется, от этого места на моей коже исходит рентгеновское излучение.
Я киваю, иногда изрекая что-то умное. Мои слова звучат плавно и убедительно. Я — мастер риторики, министр пропаганды. А внутри — хаос. Абсолютный, животный хаос. Потому что он начал прикасаться.
Сначала это было почти незаметно. Его палец, описывая в воздухе траекторию «ясного ручья», коснулся моего рукава. Просто скользнул по шерсти. Я сглотнул комок, размером с бильярдный шар. Потом, делая акцент на слове «фундаментально», он похлопал меня по предплечью. Дружески. По-товарищески. От этого похлопывания все мое тело вздрогнуло, как от удара током.
А сейчас… сейчас его пальцы, тонкие, ухоженные, которые недавно беспечно барабанили по тому самому подлокотнику, в ритм своему монологу о культурной революции сейчас нежно накрыли мою ладонь. Легко, мимоходом. Как будто не замечая.
Во мне все кипит. Кровь ударила в виски и ниже, намного ниже, с такой силой, что мне пришлось прикусить язык. Я почувствовал, как предательски и быстро наполняется кровью член, упираясь в тесную ткань парадных брюк. Это было мучительно, постыдно и божественно.
«Конечно, мой фюрер», — мой голос прозвучал хрипло. Я откашлялся. — «Увлечение… это ключевой момент. Через эстетическое к идеологическому».
«Именно!» — воскликнул он, и его рука сжала мою. Жар от прикосновения прошел по мне, как удар тока. — «Ты всегда понимаешь с полуслова, Йозеф. Мое острое перо».
Я сидел, закованный в агонию. Весь мой мир сузился до двух точек: до места, где его нога касалась моей, и до невыносимой, пульсирующей тяжести между ног. Я молился, чтобы ночные тени скрывали мою паховую область. Я пытался думать о чем-то ужасном — о Розенберге? Не помогает. Я умираю. Сижу в кресле в бергхофовской резиденции фюрера, веду высокоинтеллектуальную беседу о будущем немецкого кино, а внизу живота у меня происходит вопиющее, неприкрытое предательство всего, за что я якобы стою. Мой член, абсолютно не заинтересованный ни в каком немецком кино, тверд, как сталь рейхсвера, и отчаянно пытается пробить преграду брюк и служебного этикета. Я скрестил ноги, чтобы скрыть этот позор, но это только усилило давление, превратив его в сладкую, невыносимую тягу.
Я хочу одного. Сбросить этот проклятый отчет на пол. Схватить его за этот дурацкий, простой китель. Притянуть к себе и покрыть его лицо, шею, руки безумными, жадными поцелуями. Зарыться лицом в его живот. Впиться губами в его губы, слышать, как он стонет, чувствовать его тело под своими руками. Я хотел кончить прямо здесь, от одного его взгляда, от одного этого дразнящего, невинного прикосновения. Это было бы освобождением. Безумием. Изменой всему.
Вместо этого я сидел неподвижно, как истукан, с каменным лицом, лишь изредка кивая и выдавливая из себя короткие, «взвешенные» реплики: «Безусловно», «Это необходимо проработать», «Гениальная мысль». Мои ладони вспотели. Я чувствую, как капля пота медленно сползает по позвоночнику под мундиром. Я должен сохранять лицо. Должен. Я — Йозеф Геббельс. Я — цемент, скрепляющий фасад этого режима. Я не могу быть этим… этим рабом похоти, дрожащим от прикосновения ладони.
«Вы согласны, Йозеф?» — внезапно спрашивает он, прерывая мой внутренний ад. Он смотрит на меня прямо, его губы тронуты легкой, загадочной улыбкой. Его рука теперь лежит поверх моей на подлокотнике. Полностью.
«Абсолютно, мой фюрер, — выдавливаю я, и мой голос звучит хрипло. — Ваше видение… неоспоримо».
Он смотрит на меня еще секунду, эти синие глаза видят все. Видят ли они мой стояк? Чувствуют ли они, как я горю? Он медленно, будто нехотя, убирает руку, чтобы взять свою чашку с травяным чаем.
«Я так и думал, что вы поймете, — говорит он задумчиво, отпивая глоток. — Вы всегда понимаете. В этом ваша ценность».
Он хвалит меня. Снова. И эти слова, произнесенные таким тоном, с таким взглядом, делают со мной то, чего не сделала бы целая армия стриптизерш. Я чувствую, как краснею. От стыда. От желания. От бессильной ярости на самого себя.
Вдруг я четко осознаю, что должен уйти. Сейчас. Пока я не сделал чего-то непоправимого. Пока я не рухнул перед ним на колени, не обнял его за ноги и не разревелся, как последний идиот, признаваясь в своей жалкой, запретной, всепоглощающей любви.
Я поднимаюсь. Мои колени дрожат. Отчет прижимаю к груди, как щит, как единственное оправдание своего визита.
«Если позволите, мой фюрер… час поздний. Вам нужен отдых».
Он смотрит на меня, и его улыбка становится шире, лукавее. Он понимает. Черт возьми, он все понимает.
«Конечно, Йозеф. Спасибо, что заглянул. И за… содержательную беседу».
Я делаю что-то между поклоном и судорогой, разворачиваюсь и почти выбегаю из комнаты. В коридоре, в холодной полутьме, я прислоняюсь лбом к прохладной дубовой панели и пытаюсь отдышаться. Мои руки трясутся.
Я ненавижу себя. Ненавижу себя за эту слабость.
