Сердце Ванцзи.

Ванцзи пришел первым. Он сидел у окна, и солнечные блики играли в его золотистых глазах, делая их почти прозрачными и беззащитными. Внутри него всё еще дрожала та красивая картинка из спальни брата — свет, струящийся по обнаженной коже, порхающие руки, лицо Сичэня, прошитое острым, почти болезненным счастьем. Ванцзи чувствовал себя так, будто с него сняли доспехи, которые он носил всю жизнь. Кожа была открыта ветру, и каждый порыв этого ветра отдавался дрожью. Когда вошел Вэй Ин, пространство вокруг словно наполнилось током. Усянь просиял своей солнечной улыбкой, от которой у Ванцзи всегда становилось горячо в груди. Он подлетел к столу и, не дожидаясь приглашения, сел напротив. — Лань Чжань! Боже, ты совсем не изменился... Нет, изменился! Стал еще краше, если это вообще законно. Ты там в своей Англии питаешься одним воздухом или всё-таки иногда ешь нормальную еду? А то ты прям прозрачный. — Усянь вгляделся в его глаза. — И светишься… Ванцзи молчал. Но это было не привычное суровое молчание, которым он отгораживался от мира. Он смотрел на Вэй Ина открыто, почти беззащитно, вбирая в себя каждую черточку: вечно растрепанные волосы, живые, смеющиеся глаза, лукавую улыбку, родинку под губой… В этот миг Ванцзи вдруг осознал, насколько чудовищным был этот год. Тоска, которую он старательно упаковывал в академические успехи и бесконечные строки кода, хлынула наружу, затапливая сознание. Он не просто скучал. Он медленно вымерзал без этого шума, без этих хаотичных жестов и невыносимого, яркого присутствия Вэй Ина в его жизни. Каждый день в Лондоне был лишь ожиданием этого вдоха. Усянь вгляделся в его глаза и замолчал на полуслове. Шутка застряла в горле, потому что взгляд Ванцзи был другим. В нем не было ни привычного холода, ни дистанции. Открытый, откровенный взгляд. Усяню показалось, что он заглянул в самую глубину колодца, на дне которого вместо льда наконец-то отразилось солнце. Его улыбка стала тише, спокойнее. Он посмотрел на руки Ванцзи, лежащие на столе, на длинные пальцы, аккуратные, чуть подрагивающие. Медленно, словно давая ему время отстраниться, Усянь протянул руку и прикоснулся к тыльной стороне его ладони. Он ожидал, что Лань Чжань отдёрнет руку, как раньше, когда Усянь случайно прикасался к нему, но Ванцзи не шелохнулся. Напротив, его пальцы едва заметно дрогнули под ладонью Усяня, словно впервые за долгое время позволяя себе почувствовать тепло. Видя это, Вэй Ин, повинуясь безотчетному порыву, взял его ладони уже двумя руками, мягко поглаживая подушечками пальцев проступающие венки. — Лань Чжань, — тихо позвал Усянь, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на грусть, на долгое, никуда не исчезающее ожидание. — Знаешь, я тоскую по тому времени, когда мы работали вместе. По четвертой лабе, по нашим спорам, по тому, как ты на меня смотрел, когда я говорил глупости. Даже немного жаль, что ты учишься так далеко. У нас могли бы быть общие проекты. Мы могли бы... — он запнулся, сглотнул, его голос просел. — Мне так тебя не хватает, Лань Чжань. Ванцзи затаил дыхание. Слова бились внутри, рвались наружу, обжигая горло. Он смотрел на их руки и чувствовал, как стена, которую он строил годами, рассыпается в пыль. Он развернул ладони вверх и осторожно, словно боясь разрушить хрупкую реальность момента, коснулся пальцев Усяня своими. Время, до этого летевшее со скоростью света, внезапно замерло. Ванцзи ощущал как пальцы Усяня медленно, почти невесомо поглаживали его ладони, и это движение прошило  острее любого тока. Внутри него в этот миг рушились и заново создавались миры. Его сердце сбилось с ритма, совершив странный, болезненный кувырок, и тут же начало плавиться, растекаясь внутри сладким, тягучим медом. С каким-то восторженным оцепенением Ванцзи чувствовал это встречное движение. Усянь не просто позволял себя касаться, его пальцы ласкали его в ответ, запуская по телу Ванцзи теплые сладкие волны, отправляя его сердце на небеса. В этот момент Ванцзи понял: он готов отдать все свое блестящее будущее за то, чтобы их руки никогда не размыкались. Дверь, о которой говорил Лукас, медленно открывалась. За ней был свет. Тот самый свет, который он видел в спальне брата. Ванцзи открыл рот. Воздух коснулся губ, готовый сложиться в слова, которые он никогда никому не говорил. — Вэй Ин... я тоже... я тоже скучал. И даже больше, чем... Но в этот момент взгляд Вэй Ина сместился за его плечо. В глубине зала показалась Ло. Она выходила из дамской комнаты, прижимая ладонь к животу и слегка морщась. Руки Усяня мгновенно исчезли. Тепло, только что согревавшее руки Ванцзи, сменилось пустотой. Холод, ударивший по коже, был почти физически ощутим. Он вползал под рукава, сковывал пальцы, поднимался выше, к сердцу. Лицо Усяня тут же переменилось: исчезла та тихая, серьёзная нежность, с которой он только что гладил запястья Ванцзи. Вместо неё вспыхнула привычная «парадная» маска. Широкая, сияющая улыбка, за которой Усянь привык прятать всё, что не хотел показывать миру. — А вот и мой сюрприз! — воскликнул он, вскакивая и отодвигая стул для подошедшей Ло Циньян. Движения его были слишком быстрыми, слишком суетливыми, словно он пытался заполнить ими ту пустоту, которая только что образовалась между ним и Ванцзи. — Знакомься, Лань Чжань. Это Мянь-Мянь. Ванцзи заставил свои губы сложиться в подобие улыбки. Мышцы лица слушались плохо. Казалось, ими управляют чужие, неведомые нити. — Мы знакомы, — кивнул он. Голос прозвучал глухо, словно из глубокого колодца. — Но ты не знаком с моей невестой, — Усянь сиял так ярко, что можно было ослепнуть. Он положил руку на плечо Ло, и этот жест показался Ванцзи пощёчиной, так что он едва удержал попытавшееся отпрянуть тело. — Через две недели мы поженимся. Представляешь? Мир вокруг Ванцзи не просто замер. Он рассыпался в серую пыль. Та красивая картинка, которую он нёс в себе всё утро — свет в спальне брата, нежные руки, сплетённые тела, — сгорела дотла, оставив только пепел. Он смотрел на улыбающуюся девушку, на сияющего Усяня, на их руки, соприкасающиеся с естественной лёгкостью, как у людей, уверенных друг в друге. Он не задал вопроса. Но он получил ответ. Дверь, которая только начала открываться, захлопнулась с оглушительным грохотом. И придавила ему пальцы. Финиш. Финал. Конец истории, которая даже не успела начаться. Бедное, бедное сердце Ванцзи. Оно падало в бездонную пропасть, где не было ни дна, ни надежды, ни даже эха. Усянь, не замечая (или отчаянно не желая замечать) мертвенной бледности друга, продолжал болтать: — Мы как раз подали заявление! Пока заполняли бланки, Мянь-Мянь чуть не упала в обморок. Этот её токсикоз, сил нет. Но мы справились! Лань Чжань, ты же останешься? Мне позарез нужен свидетель, а ты — единственный, кому я могу это доверить. Ты же у нас теперь взрослый, тебе уже есть восемнадцать, ты идеальный кандидат! — Он рассмеялся, но смех прозвучал чуть натянуто. — Ты же будешь моим свидетелем? В голове у Ванцзи гудело. Сквозь шум, сквозь боль, сквозь серую пелену, застилавшую глаза, пробилась одна мысль. Горькая, но удивительно ясная. «Ты должен быть благодарен. Благодарен за то, что в твоей жизни вообще есть человек, способный пробудить в тебе ТАКИЕ чувства. Если он счастлив, если он выбрал этот путь, если он светится рядом с ней... Ты должен просто быть рядом. Другом. Переписываться из Лондона. Знать, что он есть в этом мире. Этого должно быть достаточно. Этого должно быть достаточно. Этого должно быть достаточно». Он медленно поднял взгляд на Усяня. В глазах Ванцзи не было ни гнева, ни обиды, ни даже боли. Только бесконечная, тихая печаль и смирение. Так смотрят на закат, зная, что скоро стемнеет. Так смотрят на уходящий поезд, понимая, что опоздал навсегда. — Да, — произнёс он, и его голос был сухим, как осенний лист, который вот-вот рассыплется в руках. — Я буду твоим свидетелем. Конечно. Усянь захлопал в ладоши, как ребёнок, получивший долгожданную игрушку. Он что-то весело рассказывал Мянь-Мянь, наклоняясь к ней, касаясь её руки, и его смех звенел в воздухе, как колокольчик на дверях. Такой же беззаботный и такой же чужой. Ванцзи сидел, сложив руки на коленях, точно так же, как полчаса назад в своей комнате, и понимал, что его настоящая жизнь только что закончилась, так и не начавшись. Всё, что будет потом — просто существование. Просто дни, просто годы, просто память о том, как однажды, в кафе напротив Реестра, он открыл рот, чтобы сказать что-то важное, и не успел. Официант принёс меню. Усянь с энтузиазмом начал изучать список блюд, то и дело наклоняясь к Ло. — Тебе нужно что-то лёгкое, дорогая. Может, суп с лотосом? Говорят, при токсикозе хорошо помогает. Лань Чжань, ты же помнишь, в этом кафе делают лучший суп с лотосом? Тебе обязательно нужно заказать! Ты вообще ел сегодня? На тебе лица нет, ты какой-то бледный... Устал с дороги? Ванцзи смотрел на глянцевую поверхность меню, но буквы расплывались перед глазами, сливаясь в серые пятна. Голоса Усяня и Ло Циньян доносились до него словно через слой ватной тишины. Глухо, неразборчиво, неважно. Он чувствовал, как внутри него медленно замерзает всё то тепло, что он принёс из дома. Он открыл «дверь» и увидел за ней не пропасть, а чужой праздник, на который его пригласили лишь в качестве свидетеля. Чтобы стоял в сторонке, улыбался и радовался за других. В кармане завибрировал телефон. Ванцзи никогда не прерывал личные встречи звонками. Это было невежливо, не по правилам. Но сейчас этот звук показался ему небесным избавлением. Соломинкой, протянутой утопающему. — Извините, — коротко бросил он и нажал на кнопку. — Да, брат. Голос Сичэня в трубке был тихим и полным скрытой тревоги. Такая тревога бывает, когда знаешь человека слишком хорошо и чувствуешь его боль даже на расстоянии. — Ванцзи... Ты в порядке? - Да, брат, - повторил Ванцзи. - Прости за утро, - продолжал Сичэнь. - Я просто хотел узнать, где ты. - Да, брат, - невпопад снова сказал Ванцзи. Тревога еще больше накрыла Сичэня. - Если хочешь, я могу заехать за тобой... Ванцзи прикрыл глаза. Всего на секунду. Этого хватило, чтобы увидеть за веками теплый солнечный свет, струящийся по спинам любовников, и холодный блеск обручального кольца на пальце Ло, которое Усянь наденет ей через две недели. — Да. Заедь, — ответил Ванцзи. — Я в кафе. Напротив Реестра. Он положил телефон на стол. Усянь замер с поднятой рукой, которой собирался подозвать официанта. — Что-то случилось? Брат? — Сичэню нужна помощь с документами к завтрашней встрече, — Ванцзи произнёс ложь так ровно, что сам почти поверил в неё. Голос не дрогнул. Ни одна мышца на лице не шевельнулась. — Он уже едет. Мне нужно идти. — Но мы же только сели! — расстроился Усянь. В его голосе мелькнуло что-то похожее на разочарование, даже обиду. — Лань Чжань, ты даже не попробовал чай... Мы столько не виделись! Может, подождёшь его здесь? Посидишь с нами? Ванцзи встал. Его движения были безупречно точными, как у робота, у которого внезапно кончился заряд батареек. Он поправил пиджак, застегнул пуговицу, посмотрел на Ло. Вежливо, ровно, как смотрят на незнакомых людей в лифте. — Рад за тебя, Ло Циньян. Прими мои поздравления. Ло вежливо улыбнулась в ответ, чуть склонив голову. Она была милой. Она была хорошей. Она имела все права на это счастье. — Я приду на свадьбу, — добавил он, глядя прямо на Усяня. Это было обещание. И одновременно приговор самому себе. Он развернулся и пошёл к выходу. Каждый шаг давался с чудовищным усилием. Ноги будто приросли к полу, воздух превратился в вату. Он чувствовал спиной растерянный взгляд Усяня. Непонимающий, тёплый. И знал, что если обернётся сейчас, то не выдержит. Увидит эти глаза, эту улыбку, эту руку, которая только что гладила его запястье, а теперь лежит на плече женщины... И сломается. Когда он вышел на улицу, влажный воздух Гонконга ударил в лицо. Тёплый, тяжёлый, насыщенный выхлопными газами и запахом моря. Ванцзи сделал несколько шагов от входа и остановился, прислонившись к стене. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё ещё стояла картина: сияющее лицо Усяня, его рука на плече Ло. Он закрыл глаза и заставил себя дышать. Размеренно. Глубоко. Как учили. Раз-два-три-четыре — вдох. Раз-два-три-четыре — выдох. Не помогало. Через несколько минут к бордюру бесшумно притерся черный седан Сичэня. Ванцзи сел на переднее сиденье и просто закрыл глаза, откидывая голову на подголовник. Запах знакомого освежителя, мягкий кожаный салон. Всё это должно было успокаивать, но сегодня не работало. Сичэнь медленно вел машину сквозь плотный поток машин, то и дело бросая короткие взгляды на Ванцзи. Тот сидел неподвижно, глядя в окно на мелькающие неоновые вывески, и тишина в салоне была почти осязаемой. Густой, тягучей, как мёд, только горький. — Ванцзи, — мягко начал Сичэнь, — я никогда не спрашивал тебя об этом напрямую... Ванцзи не шелохнулся, но его пальцы на коленях чуть заметно дрогнули. Единственная трещина в безупречной броне. — Я догадывался, что твои чувства к Вэй Ину выходят за рамки простого товарищества, — продолжал Сичэнь, тщательно подбирая слова. — И, глядя на него со стороны все эти годы, мне казалось... мне казалось, что он тоже к тебе неравнодушен. По-своему, конечно. Может быть, ты просто запрещал себе даже думать о ваших отношениях в таком ключе? Ты всегда был слишком строг к себе, Ванцзи. И дядя... его влияние... Ванцзи наконец повернул голову к брату. Его взгляд был сухим и пустым, лишенным той искры надежды, что горела в нём ещё утром. — Ты ошибался, брат, — голос Ванцзи звучал бесцветно, как бумага, на которой стерли всё написанное. — Он… Он женится. Через две недели. Он просил меня быть свидетелем. Я согласился. Сичэнь на мгновение затаил дыхание. Машина чуть вильнула, прежде чем он вернул контроль. — Свидетелем? Ванцзи, это же... Ты уверен, что сможешь? — Я должен, — отрезал Ванцзи, и в этом коротком слове поместилась целая вечность боли. — Если это то, чего он хочет... если это сделает его счастливым, я буду рядом. Как друг. Я обещал себе… Я… Он запнулся. Голос предательски дрогнул, и Ванцзи сжал челюсть так, что на скулах обозначились желваки. В носу предательски защипало. Он не мог продолжать. Не потому, что нечего было сказать, а потому что слишком много всего рвалось наружу. Все эти годы, все эти взгляды, все эти моменты, когда сердце замирало, когда рука тянулась, когда надежда умирала и воскресала снова... И вот теперь – всё. Окончательно, бесповоротно. Сичэнь промолчал. Он понимал, что любые слова утешения сейчас будут звучать фальшиво, как дешёвая открытка на похоронах. Вместо этого он просто чуть сбросил скорость, продлевая их путь, давая брату лишние минуты тишины, в которые можно было не держать лицо. Ванцзи смотрел в окно, но ничего не видел. Перед глазами стояло другое: утро, спальня брата, залитая солнечным светом. И дверь, которая открылась. А потом захлопнулась, прищемив пальцы. Он всё ещё чувствовал эту боль. Острую, пульсирующую в такт сердцу. — Хорошо, — тихо отозвался Сичэнь. — Но помни, что я рядом. И Яо... он тоже переживает за тебя. Ванцзи лишь коротко кивнул и отвернулся к окну. За стеклом проплывали огни Гонконга. Миллионы разноцветных искр, каждая из которых была чьей-то жизнью, чьей-то надеждой, чьей-то любовью. Для него они гасли одна за другой. Он провёл пальцем по стеклу, оставляя едва заметную полосу на поверхности. И сам не заметил, как этот жест превратился в иероглиф. «Вэй». Сичэнь увидел, но ничего не сказал. Только сжал руль чуть крепче и прибавил скорость, увозя брата от кафе, от надежды, от всего, что могло бы быть, если бы мир был хоть чуточку добрее. _ _ _ _ _ Театр теней. За кадром: Читка сценария 41-й главы. (За длинным столом сидит весь актерский состав. Перед ними папки с текстом, минералка и горы салфеток) Режиссер: Так, сегодня у нас «стеклянная» сцена. Глава 41. Ванцзи, ты наконец-то открываешь рот. Усянь, ты закрываешь... всё остальное. Усянь: (читает) «Лань Чжань! Боже, ты совсем не изменился... Ты там в своей Англии питаешься одним воздухом?» Режиссёр, а можно я вместо «Англии» скажу «Лондон»? Ну, чтобы Ибо приятно было. Режиссёр: Нельзя. По сценарию — Англия. И не Ибо, а Лань Чжань. Штраф. Усянь: Да ладно, это же читка! Режиссёр: На читке тоже дисциплина. Ещё одно имя — и штраф в фонд пиццы. Ванцзи: (читает по бумаге) «Вэй Ин... я тоже... я тоже скучал». (поднимает глаза) Я тренировался перед зеркалом три часа, чтобы голос дрогнул ровно на полтона. Усянь: (перебивает) Подожди! Я тут по сценарию должен резко убрать руки. Лань Чжань, прости, но работа есть работа. (смотрит в сценарий) «А вот и мой сюрприз! Знакомься, это Мянь-Мянь, моя невеста». (пауза) Режиссер, вы серьезно? Я только что гладил его запястья, а через секунду бью его под дых свадьбой? У меня что, биполярка? Режиссер: У тебя не биполярка, у тебя «парадная маска». Ты защищаешься. Ванцзи, твоя реплика. Ванцзи: «Да... я буду твоим свидетелем. Конечно». (откладывает сценарий, закрывает лицо руками) Пацаны, я не могу. Это же финиш. Я чувствую, как у меня сейчас реально пальцы в дверях застряли. Сичэнь, забери меня отсюда. Усянь: Ибо, ну ты чего? Это же просто текст. Я не женюсь на самом деле. Режиссер: (закатывает глаза) Усянь: Понял. Штраф. Сичэнь: (со вздохом) Я уже еду, Ванцзи. У меня в машине по сценарию кожаный салон и бесконечное сочувствие. Ло: Что это вообще? У меня токсикоз, свадьба через две недели, мой жених любит мужчину, а Лань Ванцзи смотрит на меня так, будто я только что съела его последний шанс на его счастье. Мне неловко! Усянь: (тихо) Лань Чжань... а если я на свадьбе передумаю? Режиссер: Молчать! Передумает он. Ты сценарий читал? Ло: Режиссёр, а когда у меня будут слова? Режиссёр: В этой главе не будет. Только выйти, улыбнуться и держаться за живот. Ло: Я уже полторы главы молчу. Можно я хотя бы лотосовый суп в кадре есть буду? Режиссёр: Ладно. Ешь суп. Только не чавкай. Ванцзи: Режиссёр, а можно я потом на стекле машины иероглиф «Вэй» нарисую? Ну, когда буду уезжать. Режиссёр: Можно. Но потом сотри, чтобы не было похоже на плагиат из других дорам. А то у каждого второго героя иероглиф на стекле. Усянь: О, а можно я тогда в ответ на стекле нарисую сердечко? Режиссёр: Нельзя. Ты уже с невестой. У тебя по сценарию токсикозная Ло на плече висит. Усянь: А можно я тогда выйду из кафе и со стороны улицы на стекле сердечко нарисую? Ну, пока Мянь-Мянь лотосовый суп ест? Режиссер: А смысл? Ты пока Ло с плеча снимать будешь, Ванцзи уже успеет уехать. (берет мегафон) Так, все готовы? Оператор, камеру! После съемок. Ванцзи: (после дубля, радостно) Я нарисовал! Можно не стирать? Режиссёр: Сотри. Завтра сюда другая группа придёт, детектив снимать. Будут думать, что у них убийца иероглифы оставляет. Усянь (шепотом): Ибо, ты офигенно выглядишь в этом свете. Ванцзи: (шёпотом в ответ): Чжань, нас за это оштрафуют. Нам нельзя своими именами на площадке. Только сценическими. Режиссёр: (из динамика) Штраф! Оба! Я все слышал! Усянь: (печатает сообщение) Ибо, а ты читал весь сценарий? Или тебе тоже только по одной главе выдают? Ванцзи: Нет, не читал. А что? Усянь: Да вот, я думаю… Когда нам уже дадут поцеловаться? Ванцзи: О чем ты думаешь? У тебя свадьба с Ло, а не со мной. Вэй Усянь: А ты хотел бы со мной? Ванцзи: (краснеет ушами, но Усянь не видит)