Сердце Ванцзи.

Утро встретило их слепящим солнцем. В небольшом, официально обставленном зале Реестра было тихо. Вэй Ин выглядел бледным. Мальчишник и хлопоты последних дней давали о себе знать: под глазами залегли тени, а привычная улыбка казалась нарисованной. Он уже не раз пожалел, что поддался на уговоры и согласился на мальчишник накануне регистрации. Пытался шутить, но шутки выходили плоскими и тонули в торжественной тишине зала. Его взгляд то и дело соскальзывал на Ванцзи, словно он пытался вспомнить, что именно наговорил позавчера в коридоре клуба, но память милосердно подбрасывала лишь обрывки розовых перьев и запах вина. Ванцзи стоял по правую руку от него, безупречный, в строгом темно-сером костюме. Он принял решение еще ночью: всё сказанное Усянем — лишь плод опьянения и предсвадебного мандража. Вэй Ин, конечно, был прав по поводу их взаимопонимания, но ведь это касалось только совместной работы, не правда ли? Так думать было проще. Ло была в лаконичном белом платье, скрывающем пока еще незаметные изменения фигуры. Рядом с ней стояла свидетельница, её подруга, невысокая девушка, которая то и дело поправляла букет невесты и испуганно поглядывала на статного Лань Ванцзи. Родители представляли собой отдельное зрелище. Госпожа Юй и госпожа Ло сидели рядом, обе в дорогих шелковых костюмах, и, несмотря на недавнюю вражду, теперь изредка обменивались короткими репликами, больше похожими на доклады о котировках акций. Цзян Фэнмянь и господин Ло стояли чуть поодаль, сохраняя вежливое мужское молчание. Оба выглядели так, словно предпочли бы сейчас находиться в любом другом месте. У самой стены, стараясь не привлекать внимания, замерли Цзян Чэн — непривычно тихий, в костюме, который явно надевал всего пару раз в жизни, — и Яньли, которая то и дело сжимала край пиджака брата, украдкой вытирая непрошеную слезу. Чэн хмурился и делал вид, что разглядывает узор на потолке, но его челюсть была сжата. Он так и не сказал Усяню ни слова поддержки, но пришёл, а это уже было больше, чем любые слова. Яньли же смотрела на брата с тихой грустью и молилась, чтобы он не заметил, как дрожат её пальцы. Когда регистратор произнес положенные слова, Ванцзи сделал шаг вперед. Его рука не дрогнула, когда он брал ручку. Он вывел свое имя в графе «Свидетель» быстро, четко, ставя точку в целой главе своей жизни. «Финиш», — пронеслось в голове. _ _ _ _ _ Ванцзи вернулся в пустую квартиру первым. Он не включал свет, не переодевался. Он зашел в свою комнату и лег на кровать поверх покрывала, свернувшись в позе эмбриона. Его глаза были открыты, но взгляд застыл на одной точке на стене. В этой неподвижности была вся его боль. Выгоревшая, тихая, лишенная слез. Когда Сичэнь вернулся с работы, в квартире стояла оглушительная тишина. Он знал, что регистрация уже закончилась. Знал, что брат дома. Он осторожно приоткрыл дверь в комнату Ванцзи и замер в проеме. — Ванцзи... — тихо позвал он. Младший не шелохнулся, лишь ресницы едва заметно дрогнули. Сичэнь прошел вглубь комнаты и присел на край кровати. — Ты как? — спросил он, положив руку на плечо брата. — Сойдет, — бесцветно ответил Ванцзи. Сичэнь вздохнул. Он не стал пытаться «развеселить» его или давать советы. Вместо этого он начал тихо, ровно говорить, уводя брата далеко-далеко от сегодняшнего дня, от Реестра и запаха свадебных цветов. Он вспоминал, как они были маленькими, как мама читала им сказки, как они прятались в библиотеке, когда не хотели идти заниматься. Они долго говорили о детстве. О том, какими простыми казались проблемы тогда. Ванцзи постепенно расслаблялся под звуки голоса брата, чувствуя, как ледяной узел в груди начинает немного подтаивать. — Давай сегодня как в детстве? — вдруг негромко предложил Ванцзи. — Помнишь, иногда... мы спали вместе. Сичэнь искренне улыбнулся. — Помню. Давай. Иди в душ, я приготовлю нам что-нибудь лёгкое на ужин. Ванцзи сходил в душ. Вода была холодной. Он специально сделал её такой, чтобы заставить себя перестать думать. Не помогло. Он вышел на кухню, и теплый, домашний запах запах еды ударил в лицо. Сичэнь уже расставил тарелки, разложил палочки, и в этой простоте было что-то успокаивающее. Ванцзи сел за стол. Его плечи были напряжены так, что лопатки выпирали под тканью футболки. Пальцы сжимали палочки с такой силой, что они чуть не треснули. Сичэнь замер, почувствовав неладное. Какая-то тяжелая, вязкая тишина повисла между ними. — Что-то не так? — тихо спросил он. Ванцзи молчал несколько долгих секунд, словно набирался сил перед прыжком в ледяную воду. Потом, не поднимая глаз, выдавил из себя: — Брат... как ты понял? — Что именно? — Сичэнь не торопил, хотя его сердце его сжалось. — Что ты... — Ванцзи запнулся, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом, который тонул в тишине кухни. — Что ты гей. Слово прозвучало как выстрел. Резко, необратимо, разрывая привычную тишину вечера. Ванцзи сжал челюсть так, что на скулах заиграли желваки. Он не мог поднять глаза. Ему было стыдно. Стыдно за этот вопрос, стыдно за то, что он вообще об этом думает, стыдно за ту часть себя, которую он так долго и так тщетно пытался закопать глубоко внутри. Сичэнь помолчал, собирая мысли. Он не ожидал такого вопроса от вечно зажатого, интровертного Ванцзи. Медленно, будто давая себе время, он начал раскладывать еду по тарелкам. В тишине кухни каждый звук казался оглушительным — звон фарфора, шорох деревянных палочек, прерывистое дыхание младшего брата. Ванцзи сжался, готовясь к недовольству. Он уже почти жалел, что спросил. Мысль пульсировала в висках: «Неуместно. Он не хочет говорить. Я переступил границу». Но Сичэнь просто искал слова. Он сел напротив. Его лицо было спокойным, без тени неловкости. — Чжань-Чжань, посмотри на меня. В его голосе не было напряжения, и Ванцзи заставил себя поднять глаза. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, а во взгляде застыла такая глубокая, бездонная боль, что у Сичэня перехватило дыхание. — Ты думаешь, что с тобой что-то не так, раз у тебя есть чувства к мужчине? — спросил Сичэнь, и этот вопрос был задан так прямо, что Ванцзи залился краской, снова опустив глаза. Сичэнь произнёс то, о чём Ванцзи боялся думать даже в глубине своего сознания. Покраснели уши, потом шея, потом щёки. Жар поднимался откуда-то изнутри, обжигая. — Эй... Чжань-Чжань... — Сичэнь протянул руку, но не коснулся, просто положил ладонь на стол рядом, давая возможность самому сделать шаг. — Всё в порядке. Они немного помолчали. Сичэнь закинул в рот немного еды, жуя медленно, решая, как продолжить разговор. Ванцзи вяло ковырял палочками в тарелке, не в силах проглотить ни кусочка. — У меня не было такого, чтобы я обдумывал это, — начал Сичэнь, глядя куда-то в сторону окна. — Ты не знаешь, но в университете я встречался с девушкой. Мне казалось, что я был влюблён. Мы гуляли, держались за руки, я дарил ей цветы... Но у нас не сложилось. Я был разочарован. Считал, что это по моей вине. Хотел заглушить это чувство… И я… Он замолчал, и Ванцзи почувствовал, как каждое слово брата отзывается в нём глухим, болезненным эхом. Он затаил дыхание, боясь пропустить хоть звук. Сичэнь помолчал. Он явно собирался с духом. В его глазах мелькнула тень боли, которую он спрятал за своей улыбкой. Он старший. Надо ли говорить младшему о себе то, что и сам не хотел бы вспоминать? Но он решился. — Короче... у меня был период… эм… как бы это сказать... беспорядочных связей, — выдохнул Сичэнь и поморщился. Ванцзи невольно сжал палочки сильнее. — Я легко знакомился, легко оказывался с кем-то в постели. И однажды… попробовал с мужчиной. Просто так. Из любопытства. И мне понравилось. Внутри Ванцзи бушевал ураган. Он сидел, вытаращив глаза, и не мог пошевелиться. Перед глазами проносились обрывки фраз: Сичэнь — его идеальный, правильный, безупречный старший брат — и эти слова. «Беспорядочные связи». «Попробовал с мужчиной». Мир трещал по швам, но в этом треске была странная, пугающая свобода. — В общем, мне хорошо и с женщинами, и с мужчинами, — закончил Сичэнь, глядя брату прямо в глаза. — Я бисексуал. — А как же Яо? — вырвалось у Ванцзи прежде, чем он успел подумать. Сичэнь улыбнулся при упоминании этого имени. — Я люблю его, — просто сказал он. Ванцзи сглотнул. Вопрос застрял в горле, но он заставил себя задать его, чувствуя, как каждое слово царапает горло: — Как ты понял… что это любовь? Чем Яо отличается от… тех, других? Сичэнь помолчал, собираясь с мыслями. Его взгляд стал отстранённым, обращённым внутрь себя. — Дело не в нём, — наконец ответил он. — Дело во мне. Я понял, когда мне стало страшно. Не за себя. За него. Когда я поймал себя на мысли, что его боль для меня хуже, чем моя собственная. Когда я захотел просыпаться рядом с ним каждый день. Когда я понял, что всё остальное — неважно. Карьера, мнение дяди, сплетни... всё это можно пережить. А потерять его — нельзя. Ванцзи молчал. Внутри него что-то мучительно переворачивалось. Слова брата падали в его душу как раскалённые угли, прожигая те слои льда, которые он так долго наращивал. — Я не говорю, что у всех так же, — добавил Сичэнь, касаясь руки брата. — Я просто рассказываю, как это было у меня. У тебя может быть по-другому. Ванцзи опустил голову, сжимая и разжимая пальцы. Палочки выпали из рук и с тихим стуком упали на стол. — Я хочу... — начал он и замолчал, не в силах продолжить. Сичэнь молчал, давая ему время на обдумывание. — Я хочу... чтобы он был счастлив, — наконец выдавил Ванцзи, и в этом прозвучало столько невысказанной боли, что Сичэнь невольно вздрогнул. — Даже если не со мной. Я хочу, чтобы у него всё было хорошо. Я хочу, чтобы он... — его голос сорвался, превратившись в хрип. Он прокашлялся. — Я просто хочу, чтобы он знал, что я рядом. Всегда. Слово «люблю» не проникло в его сознание. Оно повисло где-то за его пределами, невидимое, неосязаемое, проявляя себя лишь едва ощутимым, легким запахом озона и мяты. Они закончили ужин почти без слов. Ванцзи едва притронулся к еде, просто из благодарности брату за хлопоты на кухне, пытаясь осознать то, что только что услышал. Слова Сичэня о том, что боль другого становится своей, о том, что любовь, это не про пол, а про человека — врезались в память, заставляя сердце биться чаще, чем хотелось бы. Затем они вместе провели все вечерние приготовления, привычно и размеренно. Чистили зубы, расстилали постель, выключали свет. Когда они легли рядом, как в детстве, и темнота комнаты накрыла их с головой, Ванцзи почувствовал, как рука брата коснулась его пальцев. — Всё будет хорошо, Чжань-Чжань, — тихо сказал Сичэнь в темноту. — Ты найдёшь свой путь. Или он найдёт тебя. Ванцзи почувствовал тепло старшего брата, его спокойное, ровное дыхание. Здесь, под его защитой, ему наконец-то не нужно было быть идеальным учеником или молчаливым свидетелем. Он мог просто быть младшим братом, чье сердце разбито. Сичэнь продолжал говорить, теперь о своей работе. Просто чтобы не молчать, просто чтобы не оставлять Ванцзи в тишине со своими мыслями. Это не помогало. Ванцзи слушал, но не слышал. Слова брата долетали до него как сквозь ватную стену, сквозь гул в ушах, сквозь одну-единственную картину, застывшую перед глазами: Усянь, ставящий подпись в регистрационной книге. Усянь, надевающий кольцо на палец Ло. Усянь, целующий её в щеку под аплодисменты. В какой-то момент Сичэнь увидел, что глаза брата заблестели. По переносице пролегла влажная дорожка, медленно сползла вниз и расплылась тёмной каплей на подушке. Сичэнь замер. Он видел слезы Ванцзи только один раз в жизни, когда тот был совсем маленьким и понял, что мама больше не придёт. Потом – ни разу. Ни на похоронах, ни в дни отчаяния, ни в минуты боли. Никогда. А сейчас слёзы текли беззвучно, просто стекали по лицу, пока он лежал неподвижно, глядя на него невидящими глазами. — Ванцзи... — встревожился Сичэнь. И тогда это началось. Тихий всхлип. Один. Потом ещё один, громче. Потом тело Ванцзи, всегда такое контролируемое, вдруг содрогнулось крупной дрожью. Он прижался к брату, вцепился в его пижаму с отчаянной силой, и звук, который вырвался из его груди, не был похож ни на что, что Сичэнь когда-либо слышал. Это был не плач. Это был крик. Первобытный, надрывный, идущий из самой глубины существа, где не осталось ничего, кроме боли. Ванцзи рыдал так, будто из него вырывали душу. Его лицо исказилось, покраснело, опухло, потекли сопли, слюна. Всё смешалось в этой безобразной, страшной, настоящей агонии. Он не пытался сдерживаться, не пытался быть красивым или достойным. Он просто тонул в своём горе, и оно выходило наружу этими жуткими, рваными звуками. Сичэнь прижал его голову к своему плечу и почувствовал, насколько сильно был напряжён брат. Мышцы Ванцзи были как каменные, он дрожал, бился, царапал кожу Сичэня, пытаясь за что-то уцепиться в этом падении в бездну. Его пальцы оставляли красные полосы на бледных руках старшего, но Сичэнь не чувствовал боли. Только его сердце разрывалось на части. В крике Ванцзи было столько безысходности, что казалось невероятным, как один человек может вместить в себя столько страдания. Это был крик всех лет отрицания, всех запертых чувств, всех моментов, когда он смотрел на Усяня и заставлял себя отворачиваться. Это был крик надежды, которая умерла сегодня утром в здании Реестра. Сичэнь заглянул в его глаза и отшатнулся. Там были глаза, но не было взгляда. Расфокусированные, остекленевшие, глядящие в пустоту. В них словно погас свет. Словно жизнь ушла, оставив только оболочку, которая продолжала кричать. — Ванцзи! — звал Сичэнь, тряся его за плечи. — Ванцзи, посмотри на меня! Я здесь! Я с тобой! Но брат не слышал. Он бился в руках Сичэня, как птица, попавшая в силок. Уже умирающая, но всё ещё отчаянно борющаяся за воздух. Сичэнь только крепче прижимал его к себе, пытаясь удержать, пытаясь стать якорем в этом шторме, и чувствовал, как его собственное лицо мокро от слёз. Сколько это продолжалось? Минуты, часы, вечность? Сичэнь потерял счёт времени. В какой-то момент рыдания стали тише, перешли в хрипы, потом в судорожные вздохи. Голос Ванцзи сорвался, превратился в беззвучный крик, а потом затих совсем. Ванцзи остался лежать в неестественной позе, в которой его застал последний всхлип. Скрюченный, с красным, распухшим, мокрым лицом. Его глаза смотрели в потолок, но не видели ничего. Зрачки застыли, словно в них действительно закончилась жизнь. Сичэнь не убрал рук. Он продолжал обнимать брата, гладить его по голове, шептать что-то бессвязное, успокаивающее. Он не знал, поможет ли это. Но он не мог остановиться. — Я здесь, — шептал он. — Я всегда буду здесь. Ты не один, Ванцзи. Слышишь? Ты не один. В комнате было темно. Только уличные фонари бросали бледные полосы на потолок. В этой полутьме двое братьев лежали, прижавшись друг к другу, и один из них пытался собрать по кусочкам другого, даже не зная, получится ли. А за окном шумел Гонконг. Равнодушный, яркий, живой. Город, в котором сегодня кто-то умер. Не физически. Но достаточно, чтобы навсегда измениться. _ _ _ _ _ Утро выдалось ясным и свежим. Солнце золотистыми лучами просачивалось сквозь щели в шторах, рисуя на полу тёплые полосы. Ванцзи проснулся первым. Он лежал неподвижно, чувствуя странную, незнакомую лёгкость во всём теле. Будто вместе со слезами из него вытекло что-то тяжёлое, что годами давило изнутри, сжимало грудную клетку, не давало дышать. Он провёл рукой по лицу. Кожа была сухой, но глаза всё ещё саднило, веки опухли. Воспоминания о ночи накатывали обрывками: боль, крик, руки брата, держащие его, не давая упасть в бездну. Он повернул голову. Сичэнь спал рядом, уставший, с красными от слёз глазами, но со спокойным, умиротворённым лицом. Ванцзи посмотрел на брата и вдруг почувствовал благодарность. Острую, почти болезненную. За то, что был рядом. За то, что держал, когда мир рухнул. Он осторожно, стараясь не разбудить, выбрался из постели и прошёл на кухню. Поставил чайник, достал две чашки. Для себя и для брата. А потом замер у окна, глядя на пробуждающийся Гонконг. Город внизу жил своей жизнью. Машины, люди, неоновые вывески, гаснущие в утреннем свете. Всё как всегда. Жизнь продолжается. Ванцзи смотрел на этот бесконечный поток и думал. Вэй Ин жив. Он дышит. Он смеётся. Он будет писать сообщения, присылать дурацкие фото, шутить про Лондон и звать в гости. Он будет рядом. Пусть не физически, пусть только в телефоне, но будет. Разве этого недостаточно? Разве обязательно нужно обладать человеком для того, что бы быть для него близким? Разве недостаточно, что он пишет тебе глупости в час ночи, просто напоминая о себе? Чайник вскипел. Ванцзи заварил чай себе и брату. Поставил чашки на стол и снова замер у окна, дожидаясь, когда Сичэнь проснётся. _ _ _ _ _ Когда Сичэнь вышел на кухню, он застал брата уже собранным. Ванцзи стоял у окна с чашкой в руках, и в его позе вместо вчерашней обречённости была тихая, спокойная решимость. — Я принял решение, — не оборачиваясь, произнёс Ванцзи. — Я полечу к дяде. Сичэнь понимающе кивнул. Лань Цижэню в этом году пришлось нелегко: здоровье пошатнулось, и он уехал в клинику-курорт в горах, чтобы пройти курс лечения. Они не виделись полтора года, и Ванцзи чувствовал, что сейчас самое время. — Это правильное решение, — сказал Сичэнь, садясь за стол. — Дядя очень хотел тебя увидеть, он соскучился. И тебе пойдёт на пользу горный воздух. Там нет суеты, нет... — он на мгновение запнулся, вспомнив ночные рыдания брата, — лишних воспоминаний. Сичэнь помолчал, глядя на брата. Вспомнил, как тот кричал, как бился в его руках, как смотрел в пустоту невидящими глазами. Сердце сжалось. — Ванцзи... Ты уверен? Может, поехать с тобой? Я могу тебя проводить. И остаться с тобой там на пару дней, пока ты не освоишься. Ванцзи наконец обернулся. В его глазах больше не было того отчаянного холода, что светился в них вчера. Они были спокойными. Уставшими, но живыми. — Всё нормально, брат, — ответил он. — Я ничего с собой не сделаю, если ты об этом. Сичэнь выдохнул с облегчением. — Вэй Ин жив, — продолжил Ванцзи, и в его голосе прозвучала странная, новая для него мягкость. — Он мне пишет. Присылает фото. Этого достаточно. Он помолчал, глядя куда-то в окно, на далёкие облака. — Я побуду с дядей. А потом вернусь в Лондон. Второй курс обещает быть сложным, мне нужно сосредоточиться на учёбе. Сичэнь поднялся, подошёл к брату и обнял его. Крепко, по-настоящему, как в детстве. Ванцзи обнял в ответ. В этом объятии была вся их поддержка друг друга, всё то, что не требовало слов. — Береги себя, Ванцзи, — прошептал Сичэнь. — И передавай привет дяде. Скажи, что я приеду, как только разберусь с делами. Мне тоже не помешает немного... отдыха. _ _ _ _ _ Театр теней №1. За кадром. После просмотра отснятой главы. Режиссёр (вытирает глаза): Всем штраф. За то, что довели до слез. Ванцзи: (закрывает лицо руками) Господи, выключите это! Почему я выгляжу так, будто у меня не любовь всей жизни женилась, а я только что узнал, что во всём мире навсегда отключили интернет?! Почему я так ору? Я же Лань Ванцзи, я должен страдать бровью! Одной! Левой! Режиссер: Нет, Ванцзи, это был гениальный дубль. Ты выдал такой «звук умирающего кита», что монтажер ушел в отпуск на неделю лечить нервы. Сичэнь: (хихикает) А мне нравится момент, где ты в меня вцепился. Ты мне пижаму порвал в трех местах, ногтями! Режиссер, посмотрите на мои руки в кадре, там же реальные следы борьбы за выживание. Это не «братская поддержка», это захват заложника! Молодец, Ванцзи. Отлично сыграл. Ванцзи: (сидит в углу, обхватив колени) Я не играл. Я вспомнил, как мой первый котёнок убежал. И как меня в школе не выбрали старостой. И как Вэй Ин вчера на читке снова назвал меня Ибо. Всё навалилось... Ло: (жуёт яблоко) А я в этой главе вообще не страдаю. Я просто стою в белом платье и улыбаюсь. А свидетельница трясётся от вида Ванцзи. Режиссёр: Ло, ты опять ешь на просмотре. Штраф. Ло: У меня токсикоз. По сценарию. Я должна есть. Усянь: Смотрю на себя на экране... Бледный, тени под глазами. Я реально выгляжу как человек, который накануне мальчишника пытался выпить всё спиртное Гонконга, чтобы не вспоминать имя свидетеля. Ло: А я выгляжу как человек, который просто хочет доесть свой салат и чтобы вы двое наконец-то поцеловались и перестали портить мне свадьбу своими взглядами! Усянь: (читает комменты в чате актеров) Тут пишут, что после этой серии продажи платочков в Китае выросли на 300%. Ванцзи: А продажи успокоительного — на 500%. Режиссер, следующая сцена в горах. Можно я там буду просто обнимать кроликов? Без драм. Просто я и кролики. И никакой связи с внешним миром. Режиссер: Хорошо, Ванцзи. Но кролики должны быть грустными. В стиле Лань Цижэня. Зрители: (идут выбрасывать испорченные салфетки, наливают чай и ставят лайки) Всем… штраф… Театр теней №2. Сичэнь: Ванцзи, я бисексуал. Ванцзи: Брат, я только что пережил свадьбу любимого, потерю смысла жизни и розовое боа. Даже если ты скажешь, что ты — инопланетянин в костюме человека, я просто кивну и попрошу еще чаю. * * * Ванцзи: Брат, как ты понял, что Яо — тот самый? Сичэнь: Мне стало страшно за него. Ванцзи: А мне стало страшно за себя, когда я увидел Усяня в розовом боа. Это любовь или посттравматический синдром?