Сердце Ванцзи.

Однажды Цижэнь тоже был влюблен. О, она была очаровательна! У неё был тот тип красоты, который называют «воздушным». Тонкие, почти фарфоровые запястья, длинная изящная шея... Кожа её была настолько светлой и чистой, что, когда она смеялась, на щеках проступал лёгкий, едва уловимый румянец, словно акварель только коснулась бумаги. У неё были классические «миндалевидные» глаза с прозрачными, чуть влажными белками, из-за чего они всегда казались наполненными влагой. Но главное — это свет в них. Они были цвета тёмного янтаря, и в них постоянно играли искорки: то лукавые, то задумчивые. Её манеры были безупречны. Когда она пила свой латте, она держала чашку обеими руками, словно пытаясь согреть ладони, и смотрела сквозь стекло на улицу. Её пальцы — длинные, с аккуратным маникюром — казались созданными для того, чтобы перебирать струны гуциня или держать кисть для каллиграфии. Когда она слушала, она слегка склоняла голову к левому плечу. Когда ей было весело, она сначала прикрывала рот ладошкой, а потом уголки её губ поднимались так высоко, что глаза превращались в два тонких полумесяца. В ней не было той нарочитой, бьющей через край сексуальности, которая так бросается в глаза. Её привлекательность была глубокой. Она словно говорила на языке намёков и полутонов. Она была живым воплощением эстетики, даже будучи одетой в простой бежевый свитер оверсайз и прямые чёрные брюки. Когда она поправляла прядь чёрных, как вороново крыло, волос, падающих на лицо, или задумчиво кусала губу, слушая преподавателя, — в эти моменты время для Цижэня останавливалось. Он смотрел, как ветер играет с её волосами, и думал о старых китайских стихах, где красоту сравнивают с нефритом и сливой Мэйхуа, цветущей на морозе. Он любовался. Он восхищался. Он боготворил. Он мечтал. Они были почти дружны на последнем курсах университета. Эту почти дружбу Цижэнь создавал медленно, постепенно, осторожно, стараясь не оттолкнуть поспешным движением. У них были общие книги, общие стихи, редкие походы в кино-музеи-литературные встречи вдвоем и общая компания. Все, что он так трепетно выстраивал, рухнуло в одно мгновение, когда его однокурсник Мин Хуэй спросил: «Ты что, не знаешь?» Она… она… она… Она предпочла ему… предпочла ему ЖЕНЩИНУ! И она с ней встречалась уже пол года! В то же самое время, когда они ходили в кино и сидели в кафе. В то же самое время, когда он почти считал её своей девушкой! Ну и что с того, что он пока не предложил ей встречаться? Она могла бы понять. Он пришел в себя, когда почувствовал, что Мин Хуэй трясет его за плечо и до него донеслось: «Лань Цижэнь… Лань Цижэнь… Ты в порядке?» «Да… Да… Я просто задумался…» Его мозг действительно отключился. Он не мог подобрать слова для того, что только что произошло. Он уже почти подошел к дому, остановился и отправился в первую попавшуюся гостиницу. Вызвал проститутку. Когда она пришла, он закрыл глаза и представлял ЕЁ. Потом поехал домой и напился. Вдрызг. Впервые. Брат почувствовал непривычный запах крепкого алкоголя и вошел в комнату Цижэня. Тот сидел на полу, облокотившись спиной на кровать, в полурасстегнутой рубашке и пил виски из горла. Он посмотрел на Цинхэна мутными глазами и сказал: «А… Это ты…» Больше от него ничего невозможно было добиться. Он лишь мычал что-то бессвязное и пытался снова найти бутылку, которую брат ловко забрал из его рук. Виски был выпит почти весь, залпом и быстро, так что его с непривычки вырвало. Цинхэн успел подложить Цижэню его пиджак, который валялся рядом, порадовался, что ему случайно понадобилось спуститься на этаж брата, двумя пальцами аккуратно свернул испорченный пиджак в пакет и вынес его на улицу, после того, как Цижэнь немного протрезвев, рухнул на кровать и уснул. Она даже не поняла, почему Цижэнь вдруг перестал с ней общаться. Она не стала выяснять. Ей было не важно. Мало ли что с человеком происходит? Если бы он захотел, он бы сказал. А если не сказал, значит не хотел. И она перестала об этом думать. А Цижэнь замкнулся. Хорошо, что уже был конец семестра последнего курса. Осталось совсем немного времени, когда их пути могли бы пересекаться в кампусе. После окончания университета он пошел в докторантуру. Он был перспективным ученым. Он стал одним из самых молодых профессоров в своей области. Сначала он отчаянно хотел испытать хотя бы приблизительно похожие чувства, которые испытывал к Шихань. Он не хотел вспоминать о ней. Он хотел возродить свое сердце. Но оно покрылось толстой коркой льда и не хотело отзываться. Потом его полностью поглотили заботы о племянниках и свалившемся на него управлении бизнесом, что он просто перестал об этом думать. Он был довольно привлекателен. Ланьская порода. Высокий, стройный, утонченные, аристократические черты лица. Изящная внешность дополнялась превосходным воспитанием, веским именем и состоянием семьи. Он был одним из завидных женихов Гонконга. В первой десятке. Девушки проявляли интерес. Но натыкаясь на сокрушительный холод его взгляда и вежливую дистанцию, очень быстро отказывались от попыток сблизиться. Поэтому постепенно его имя стало понижаться в рейтинге, пока совсем не выпало из списка. До того самого момента, когда Мин Хуэй спросил: «Ты что, не знаешь?», Цижэнь не задумывался о таком явлении как гомосексуализм. Он знал, что это существует, но ему было не интересно. После – возненавидел. Он не мог ненавидеть ту, которую еще недавно боготворил. Хотя она и рухнула с алтаря его сердца, она все еще оставалась руинами того самого храма, где он когда-то молился. Поэтому он направил свою ненависть на гомосексуализм как явление и на общество, которое закрывает на это глаза. Он думал, что если бы общество относилась к гомосексуализму более категорично, Шихань никогда бы не позволила себе ничего подобного. И тогда у него был бы шанс. Он был в этом уверен. Поэтому он очень резко высказывался об однополых отношениях в любой момент, когда для этого был повод. И даже без повода. Цижэнь перебрался на этаж брата, когда тот уехал в монастырь и ему пришлось взять на себя заботу о племянниках. Ну как – пришлось? Для него это не было обузой или тягостной обязанностью. Они были наследниками. Они были важны. Цижэнь собирался сделать из них достойных преемников образовательного бизнеса Ланей. Тогда он подумывал жениться на какой-нибудь скромной женщине. Не для себя, нет. Ради племянников. Даже не ради племянников, а ради племянника. Младшего. Лань Ванцзи. Лань Сичэню на тот момент было уже четырнадцать. Такой возраст, когда мальчики больше тянутся к старшим мужчинам в семье. И Сичэнь уже с тринадцати лет повсюду таскался за отцом, ездил с ним в офис и уже в таком юном возрасте показывал недюжинные организаторские способности, чем весьма радовал отца, не имеющего никакого интереса к управлению бизнесом. О, этот талантливый Сичэнь закончит обучение и ему можно будет сразу передать руководство компанией, которое для Цинхэна было тяжкой ношей. А Ванцзи было всего шесть и ему нужна была женская рука. Но, вспомнив, какой была реакция Ванцзи на попытку прислуги искупать его, Цижэнь глубоко задумался. А вдруг у неё не получится наладить контакт с мальчиком? И она просто без всякой необходимости останется хозяйкой в их доме? Нет уж, спасибо, увольте. Так они и остались втроем – Цижэнь, Сичэнь и Ванцзи. И с того самого времени Сичэнь и Ванцзи периодически слышали от дяди довольно резкие высказывания по поводу однополых отношений. Сичэнь, в силу подросткового бунтарства, скептично отнесся к мнению дяди. Он больше полагался на мнение сверстников, которое было достаточно лояльным к гендерным экспериментам. И Сичэнь экспериментировал. Уже в университете он попробовал секс и с девушками, и с парнями, но не смог определиться, что ему понравилось больше. Но когда на преддипломной практике он встретил Мэн Яо, его сердце дрогнуло. И куда только делась та прежняя, почти спортивная лёгкость, с которой он заводил знакомства и доводил их до постели за пару дней. Сичэнь сумел задержаться в ведомстве, где по договорённости с университетом проходила его преддипломная практика. Бюро по надзору за соблюдением законодательства и противодействию коррупции (так полностью называлось место, где работал Яо) оказалось заинтересовано в аналитических способностях выпускника престижного вуза, и Сичэнь получил предложение на стажировку. Он довольно скоро начал замечать обращённые на себя взгляды Яо — долгие, внимательные, задерживающиеся чуть дольше, чем это позволяли приличия. Но всякий раз, ловя их, Сичэнь сомневался. Яо смотрел на всех с неизменным интересом — таков был его способ работы: изучать, анализировать, запоминать. Сичэнь видел, как тот слушает коллег, как впитывает информацию, как его глаза всегда чуть прищурены, будто он просчитывает варианты. И в его внимании к себе самому Сичэнь не мог разглядеть ничего личного — только обычную для Яо въедливую наблюдательность. Он так и не решился сделать шаг. Удобный момент упускался за моментом, недели складывались в месяцы, а Сичэнь всё молчал, убеждая себя, что обознаться легко, а проверять — слишком страшно. Случай сделать общение более близким предоставился, когда они как-то вместе выходили из отделения в конце рабочего дня. У Яо в руках была коробка явно из доставки. Оказалось, что это веера для выставки младшего брата Не Минцзюэ. Так он оказался на выставке вместе с Яо, где Сичэнь нашел точки соприкосновения и повод для общения вне работы. Это не были свидания. Конечно нет. Просто дружеское общение. Как бы дружеское. Как бы - для Сичэня. Что это было для Яо – Сичэнь не решался спросить. Но время стажировки неизбежно подходило к концу и в один из дней, когда Сичэнь сообщил, что он работает в отделе последние дни, они сидели в кафе. Сичэнь снова поймал этот заинтересованный взгляд Яо — глубокий, изучающий, в котором за мягкой улыбкой скрывалось нечто гораздо более острое. Раньше Сичэнь сомневался, но теперь, когда время истончалось как предрассветный туман, медлить было нельзя. — Этот взгляд… — Сичэнь замолчал на секунду, чувствуя, как отчетливо бьется пульс у основания шеи. — Это то, о чем я думаю? Яо, ни на мгновение не смутившись, чуть наклонил голову. В уголках губ заиграла его привычная, едва уловимая улыбка, за которой он так искусно прятал себя настоящего: — И о чем же ты думаешь, Сичэнь? Сичэнь выдохнул, глядя прямо в эти внимательные лисьи глаза. В его голосе была обезоруживающая прямота, которой невозможно было противостоять. — Я думаю, что ты со мной очень тонко флиртуешь... На мгновение в шумном кафе стало оглушительно тихо. Яо замер, и его идеальная, выверенная улыбка на секунду просто… исчезла. Он ожидал от этой встречи чего угодно: вежливой благодарности за совместную работу, формального прощания перед уходом Сичэня в семейную корпорацию и конечно того, что Лань сделает вид, будто не замечал его горящих взглядов. Все это время, пока они работал в одном отделе, Яо молчал, потому что Сичэнь был для него недосягаем, как принц для простолюдина. Он прекрасно осознавал, какая между ними была дистанция. В любом случае, они были не на равных. Ему оставалось только смотреть и вздыхать. Молча. Сказать о своих чувствах? Нет, никогда. Он не смел надеяться. И вот теперь Сичэнь сам вытащил эту тайну на свет, назвав её своим именем. Яо медленно перевел дыхание. Его пальцы, лежащие на столе, едва заметно дрогнули, но он тут же взял себя в руки, пытаясь вернуть контроль над ситуацией: — Прости. Если тебе показалось… — Так мне показалось? — Сичэнь не дал ему закончить. Он подался чуть вперед, внимательно вглядываясь в лицо Яо, пытаясь для себя решить: ошибся он или все-таки нет? Надежда с разочарованием стояли по разные стороны этой секунды, и он не знал, какая перевесит. Яо замолчал, взвешивая последствия. А потом пошел ва-банк, отбросив все свои привычные уловки и защитные механизмы. Будь что будет. — Не показалось… — выдохнул он, не смея поднять глаза. На губах Сичэня расцвела светлая улыбка, он откинулся на спинку кресла. — Тогда будем считать, что это первое свидание. После того как они вышли из кафе, воздух вокруг них казался наэлектризованным. Сичэнь вел машину, стараясь сохранять привычное спокойствие, но Яо видел, как крепко его пальцы сжимают руль. Сам же Яо сидел, прижавшись к дверце, и чувствовал, как бешено от предвкушения бьется сердце. Как только Сичэнь припарковался в тихом переулке у набережной, тишина в салоне стала невыносимой. Сичэнь заглушил мотор, но не спешил выходить. Он повернулся к Яо, и в тусклом свете уличных фонарей его глаза казались темными, почти черными. — Яо… Мэн Яо не выдержал. Он первым сократил расстояние, подавшись вперед. В этом движении было всё: и страх, и благодарность, и отчаянная жажда. Поцелуй был сначала соленым от адреналина и нервного напряжения, а потом стал глубоким и жадным. Сичэнь притянул его к себе, запуская пальцы в волосы. Яо тихо застонал, отвечая с такой неистовой силой, будто пытался впитать в себя всё тепло, которое Сичэнь так щедро ему предлагал. В тесном пространстве машины, среди запахов кожи и парфюма, Яо перестал думать. Он чувствовал только горячие губы, сильные руки и сумасшедший ритм сердца человека, который — вопреки всем законам мира — выбрал именно его. Когда они наконец отстранились друг от друга, тяжело дыша, Яо прижался лбом к плечу Сичэня. — Если это свидание, — прошептал он уже без тени смущения, — то я хочу продолжения. И сразу стало легко и просто. Обоим. Но для Ванцзи его чувства к Усяню не были простыми и легкими. Ему было шесть, когда рядом с ним вместо матери оказался Цижэнь. Шесть лет – это такой возраст, когда все, что говорят старшие в семье, воспринимается как непреложная истина. А Цижэнь говорил. При любом поводе и без повода тоже, что однополые отношения – неподобающие, что это позор, грязь, проклятья им на головы, смертную казнь в закон. Неудивительно, что Ванцзи долго не признавался себе с том, что жар, который обдавал его от случайных прикосновений Усяня и бешеный пульс, когда тот заходил в лабораторию – это не раздражение и не страх за оборудование. Когда он чуть не поцеловал его в овраге – он действительно испугался за свою ненормальность, а когда у него возникла эрекция при виде обнаженного торса Усяня, почувствовал себя извращенцем. Сбежать в Лондон было для него единственным решением. Примерно так – или сбежать в Лондон, или прыгнуть с моста. Было еще кое-что. Мама. Её руки, которые обнимали, гладили, ерошили волосы… Она целовала его лоб и щеки, и разрешала забираться к ней на колени. Маленький Ванцзи прижимался к её мягкому теплу и был счастлив. И он лишился этого неожиданно, в один миг. Сначала он бунтовал и не позволял к себе никому прикасаться, по-детски надеясь добиться возвращения мамы. Когда же он понял, что его надежды бесплодны, сделал страшный для его детской психики вывод - раз тепло можно потерять, тогда пусть его не будет вовсе. Если меня никто не будет трогать, мне больше не будет так больно. Были робкие попытки приблизиться к дяде. Еще в начальной школе. Ванцзи приходил к нему в кабинет, стоял молча, не зная, как облечь в слова свою потребность, когда и сам толком не понимал, что ему нужно, теребил край футболки. Дядя выжидал несколько минут, потом что-нибудь спрашивал о школе, о занятиях. Ванцзи отвечал односложно и уходил к себе. Дядя не прикасался к нему. Никогда. Всё, что он давал, — это слова. Правила. Наставления. «Не делай так. Делай так. Это правильно. Это неправильно». Он был хорошим опекуном, но в его заботе не было тепла, в котором так отчаянно нуждался маленький мальчик. Был еще Сичэнь, в то время уже подросток. Какой подросток сидит дома? Он учился, встречался с друзьями, жил своей жизнью. Ванцзи почти не видел его. В конечном итоге, он оставил для себя только то, что мог контролировать. То, что у него никто не заберет – знания, дисциплина, фамилия, будущее, в котором был порядок и регламент, в котором он доверял только себе. Его ледяной взгляд не был высокомерием, он был защитой. Лишившись тепла один раз, он сделал свое тело территорией, которую надо оберегать от чужаков. Этот ледяной взгляд заставлял всех окружающих держать уважительную дистанцию, но только не Усяня. Он ворвался в жизнь Ванцзи как стихия. Он был тактильным до невозможности, он нарушал личные границы, не спрашивая разрешения, одним махом сносил стены, которые Ванцзи выстраивал годами. Этот невозможный мальчишка не умел ходить на цыпочках вокруг чужих крепостных стен. Он словно поставил себе целью сломать все эти ограждения. Усянь толкал его в бок (эй, посмотри…), заглядывал в глаза (как ты думаешь?), подсаживался ближе, нависал над плечом, глядя в монитор, так что Ванцзи чувствовал его дыхание на своем виске, приобнимал за плечи и делал вид, что не замечает холодных, раздражительных взглядов. Когда Ванцзи, не выдерживая, шипел: «Уйди». Усянь мог отодвинуться, помахать руками: «Ладно, ладно…» и через минуту снова оказаться слишком близко. Внутри Ванцзи сталкивались две тектонические плиты: безумный страх, требующий немедленно сбежать, и проснувшаяся, неосознаваемая потребность подчиниться этим рукам, которую он считал чем-то порочным и недопустимым. Так что, он прошел достаточно долгий путь к тому «люблю», которое вырвалось из его сердца в Хаконе. К тому, чтобы хотя бы просто представить, как он прикасается к Усяню. И он представлял. Он вспоминал лабораторию, снова и снова видел, как струйки чая стекают по вздрагивающему прессу, представлял, как зарывается лицом в упругие волосы и пробует его на вкус… Поэтому, когда после признания они приехали в квартиру Усяня, ему было так просто встать на колени и прижаться лицом к теплому животу, ласкать его плоть – это была реализация его влажных фантазий. Но в этих своих фантазиях он не видел обнаженным себя и не заходил дальше. Поэтому, когда Усянь сказал: «Ты должен это попробовать», потянул его в ванну и попытался расстегнуть пояс брюк, Ванцзи инстинктивно остановил его руки. Только увидев искреннее обожание в глазах Усяня, слушая слова восхищения, он пересилил себя и встал перед ним обнаженный. На него обрушилось все сразу – острое чувство стыда и не менее острое чувство блаженства от жаркого и влажного рта Усяня. Он едва держался на ногах, дрожа всем телом. Хорошо, что в какой-то момент наслаждение выбило из его головы все мысли. Он полностью потерял контроль, забыл о стыде и уязвимости. Ощущение нарастало, как волна, которая поднимается всё выше и выше, пока не замерла на миг перед тем, как рухнуть вниз. Оргазм прошил его с такой сокрушительной силой, что ему показалось, что с этими толчками из него уходит жизнь. Когда судороги стихли, тело обмякло и он медленно сполз по стене. Он открыл глаза и посмотрел на Усяня. Тот смотрел на него чуть смущённо, вопросительно, с лёгким румянцем на скулах и блестящими от только что пережитого глазами. И в тот момент он понял: то, что для него было уязвимостью, Усянь воспринял как доверие. Но еще достаточно долго он старался по возможности спрятать от Усяня наготу и скрыть свое наслаждение, когда Усянь дарил ему свои ласки. Хотя он видел, насколько раскован Усянь, насколько открыто он позволяет собой любоваться – и Ванцзи любовался! – насколько он не сдержан в своей чувственности и это было так… ошеломительно! И это так нравилось Ванцзи! Настолько, что стоило только вспомнить лицо Усяня под собой, словно медом облитое наслаждением, как становилось жарко и тесно в брюках. И он правда не понимал, почему в минуты близости он стыдится себя, хотя Усянь наверняка испытывал такое же жгучее удовольствие, глядя на его тело и на его наслаждение. Годы запретов и избегания сделали Ванцзи сверхчувствительным, а каждое прикосновение Усяня - бесценным. Ванцзи испытывал целую гамму чувств, когда он просто обнимал Усяня и чувствовал его руку на своей груди. Просто быть рядом, смотреть на него, касаться, целовать – этого Ванцзи хватило бы еще надолго. Только настойчивость Усяня привела его к этой минуте. Когда камень-ножницы-бумага выпало ему быть в брачную ночь сверху, он испытал облегчение, но и страх одновременно. Ванцзи страшно боялся сделать ему больно. Желание Усяня пугало еще больше. Вдруг у Вэй Ина завышенные ожидания, которым он, Ванцзи, не сможет соответствовать? Усянь будет разочарован и что-то между ними неизбежно сломается. Одно утешало – они произнесли клятвы и Усянь с ним уже не расстанется. С этими смешанными чувствами, предвкушая и желая, весь в тревоге и сомнениях Ванцзи ждал Усяня из душа. _ _ _ _ _ Театр теней. Закадровый диалог. Режиссёр: (вытирает слезу) Это не глава, это сеанс психоанализа для всей семьи Лань. У нас тут и разбитое сердце дяди, и автобиография Сичэня в машине, и Ванцзи, который у двери ванной успел перебрать в голове всё — от маминых рук до теории интерфейсов. Вы как, живы? Усянь: (допивает третий кофе, шмыгает носом) Я не жив, я разбит! Почему мне никто раньше не сказал, что дядя Цижэнь — жертва несчастной гетеросексуальной любви?! Я-то думал, он просто вредный старик, у которого хобби такое — на меня орать, а у него, оказывается, личная драма эпических масштабов! Девушка ушла к женщине! Это же... это же какой удар по ланьскому самолюбию! Сичэнь: (грустно улыбается) Дядю действительно жаль. Это объясняет его войну с «неподобающим». Но меня больше повеселил другой момент. Оказывается, дядя Цижэнь когда-то входил в топ-10 завидных женихов Гонконга! Яо: (не отрываясь от телефона, усмехается) Да, а потом занял почетное нулевое место благодаря своему фирменному ледяному взгляду, который он передал Ванцзи по наследству. Маркетинг семьи Лань на высоте. Но, Сичэнь-гэ, давай честно: твоя бурная молодость в этой главе — это нечто! «Экспериментировал со сверстниками, но не мог определиться, что нравится больше». И этот человек всю стажировку строил из себя невинного святошу! Сичэнь: (густо краснеет, прикрывается чашкой чая) Яо, это было... студенческое бунтарство. Поиски себя. Зато сцена в машине у набережной получилась очень искренней. Ты так натурально дрожал, когда я перехватил инициативу. Яо: (слегка поднимает глаза от экрана, тихо) Ну, еще бы я не дрожал! По тексту я чувствую себя «простолюдином перед принцем». Вообще, сценаристы гении — так красиво прописать наш первый флирт в кафе через «время истончалось, как предрассветный туман»... Очень поэтично для антикоррупционного бюро. Но знаешь, Сичэнь, я рад. Потому что ты пробовал со многими, а выбрал меня. Сичэнь: Яо, ты и здесь умудрился проявить свою изворотливость. Нашел, чему порадоваться. Усянь: (пихает Ванцзи в бок) Лань Чжань, слышал? У них всё «легко и просто»! Поцеловались в машине — и сразу к делу! А мы? Одиннадцать лет изоляции, побег в Лондон, прыжок с моста как альтернатива! Ванцзи: (сидит с абсолютно прямой спиной) Это не так-то просто. С шести лет слышать про «грязь и смертную казнь»... Чудо, что я вообще выжил и не сошел с ума. Режиссёр: Ванцзи прав. Сцена с детством — ключевая. Момент, где шестилетний Лань Чжань стоит в кабинете дяди, теребит футболку и просто хочет, чтобы его обняли, а получает только правила — это разрывает сердце. Ванцзи: (тихо, голос вибрирует) Спасибо. Но сцена в квартире Вэй Ина, где Ванцзи впервые сдается. Вот это – из него с толчками уходит жизнь... Режиссер, это физически тяжело сыграть. Это же не просто физиология, это рушится одиннадцатилетняя стена его внутренней борьбы. И то, что Ванцзи потом сползает по стенке ванной... он ведь правда думал, что показал слабость. А Вэй Ин увидел в этом доверие. Усянь: (уже не смеется, берет Ванцзи за руку, переплетая пальцы) Ибо... Ты сыграл это идеально. Я когда смотрел на тебя в кадре, у меня у самого руки дрожали. Но почему твой Лань Чжань до сих пор, уже будучи со мной несколько месяцев, пытается «спрятать свою наготу»? Я же вон какой раскованный, «словно медом облитый наслаждением»! Сценаристам спасибо за метафоры, теперь меня на съемочной площадке все будут звать Медовым Усянем! Яо: (фыркает) Скажи спасибо, что не «хризантемкой». Ванцзи: (закрывает глаза) Яо, пожалуйста... Режиссёр: Так, не отвлекаемся! Финал главы. Ванцзи, ты стоишь у двери. Ты выиграл в «камень-ножницы-бумага», ты будешь сверху. Но вместо радости у тебя в голове: «Вдруг у Вэй Ина завышенные ожидания, и я их разрушу?». Усянь: Да какие завышенные ожидания, Лань Чжань?! Я там в душе от одной мысли о тебе сознание теряю! Ванцзи: (открывает глаза, смотрит на Усяня с запредельной нежностью) У Ванцзи слишком много страхов. Но то, что они произнесли клятвы, и Вэй Ин теперь никуда не уйдет — это единственное, что его держит. Я понял, почему Лань Чжань даже после освобождения Усяня из тюрьмы, никак не решался ему признаться. Он знал, что если позволит себе упасть, то уже никогда не сможет подняться без него. Усянь: Ибо-о-о… Режиссёр: Штраф. Перерыв окончен. Ванцзи — на исходную позицию к двери ванной, лицо встревоженное, но собранное. Стой и вспоминай инструктаж. Усянь — выходишь из душа, изображая максимальное обожание. Сичэнь, Яо — свободны, можете идти в машину на набережную, репетировать соленые поцелуи. Всем работать!