Сердце Ванцзи.

Пентхаус в этот вечер был неузнаваем. Обычно строгий, минималистичный, с идеально выверенными линиями, он вдруг наполнился тёплым светом, запахами еды и жизнью. Везде, куда ни глянь, мерцали красные фонарики — небольшие, изящные, с золотыми иероглифами счастья. На дверях висели парные надписи с пожеланиями, а в вазах стояли ветви цветущей сливы — символ стойкости и обновления. Цижэнь суетился на кухне, что само по себе было зрелищем неординарным. Обычно за ним водилась только способность заваривать идеальный чай, но сегодня, в канун Нового года, он решил, что обязан лично проследить за приготовлением традиционных блюд. Правда, «проследить» быстро переросло в «мешать». Почти все сделал приглашенный повар, но рыбу и пельмени Цижэнь решил приготовить самостоятельно. — Дядя, — раздался из гостиной голос Ванцзи, — вы уверены, что рыбу не надо переворачивать? — Ни в коем случае! — донёсся из кухни взволнованный голос Цижэня. — Переворачивать рыбу — к кораблекрушению! Это плохая примета! Пусть лежит как лежит! Вэй Ин, развалившийся на диване с бокалом вина, хмыкнул и покосился на Сичэня. — А я думал, Лань Чжань у вас самый суеверный. А дядя, оказывается, ещё больше суеверный. Сичэнь улыбнулся, поправляя салфетки на столе. — Это не суеверие, это традиция. Ты же не хочешь, чтобы в новом году у нас случилось кораблекрушение? — Я вообще в море не хожу, — парировал Усянь. — Мне бояться нечего. — А представь, что у тебя в новом году появится яхта, — вставил Яо, появляясь из коридора с охапкой красных конвертов. Он ловко рассовал их по вазам и полкам — для красоты и для удачи. — Тогда и пригодится. — Яхта? — Вэй Ин приподнял бровь. — Яо, ты сегодня щедр на мечты. Я лучше куплю новый сервер для проектов. — Скучный ты, — фыркнул Яо, усаживаясь в кресло. — Романтика в тебе только в одном месте живёт. — Это ты про что? — не понял Усянь. Сичэнь кашлянул в кулак, пряча улыбку. Ванцзи, вышедший из кухни с тарелкой холодных закусок, наградил Яо красноречивым взглядом, но промолчал. — Ну что, готовы встречать? — Цижэнь наконец вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. — Стол накрыт, рыба не перевёрнута, пельмени слеплены. Осталось только дождаться полуночи. — Дядя, вы гений, — Усянь подскочил и чмокнул его в щёку. Цижэнь слегка опешил, но по глазам было видно, доволен. — Ну-ну, — пробормотал он. — Садитесь уже, остынет всё. Стол ломился от яств. В центре красовалась паровая рыба целиком — символ изобилия, рядом дымились пельмени цзяоцзы, похожие на древние серебряные слитки. Отдельно стояли тарелки с няньгао — сладким рисовым пирогом, название которого созвучно фразе «повышение год от года». Были здесь и креветки с апельсиновой цедрой, и лапша долголетия, и овощи, и, конечно, мандарины — горкой, золотистые, пахнущие праздником. Ванцзи сидел рядом с Усянем, и под столом их пальцы время от времени встречались. Никто этого не замечал или делал вид, что не замечает. Цижэнь смотрел на них с каким-то новым, тёплым выражением, которое раньше на его лице появлялось редко. — За прошедший год, — поднял бокал Цижэнь, — и за наступающий. Пусть он принесёт всем нам счастье, здоровье и... — он запнулся, подбирая слово, — понимание. — И терпение, — тихо добавил Ванцзи, косясь на Усяня. — Эй! — возмутился тот. — Я очень терпеливый! Все рассмеялись. Даже Цижэнь, который обычно сдерживал эмоции, позволил себе улыбнуться. — Терпеливый, — подтвердил Яо. — Как тигр в клетке. Но тигр, между прочим, символ 2034 года, а не 2026-го. — Вот! — Усянь ткнул в него пальцем. — Яо меня понимает. Я просто жду своего часа. К полуночи они переместились к панорамным окнам. Гонконг внизу полыхал огнями — десятки тысяч фейерверков взмывали в небо, окрашивая его в золотой, красный, зелёный. Было слышно, как далеко внизу гудит город, как кричат люди, как хлопают хлопушки. — Красиво, — выдохнул Усянь, прижимаясь к плечу Ванцзи. — Мгм, — отозвался тот, и их пальцы привычно переплелись. Сичэнь обнял Яо за талию, притягивая ближе. Тот что-то шепнул ему на ухо, и Сичэнь улыбнулся своей обычной мягкой улыбкой. Цижэнь стоял чуть поодаль, у самого окна, делая вид, что поглощён созерцанием салюта. На самом деле он просто не знал, куда смотреть, когда эти четверо начинали жаться друг к другу. Их будто магнитом тянуло — стоило отвернуться, они снова оказывались в обнимку. Он давно перестал их одергивать — бесполезно, только воздух сотрясать, — но и смотреть на это спокойно пока не научился. Поэтому он просто отвёл взгляд в сторону, делая вид, что очень занят наблюдением за фейерверками. В его глазах отражались огни салюта и только они. Ни тепла, ни одобрения. Но и прежнего колкого неприятия уже не было. Что-то среднее. Привыкание. Возможно, со временем… — Дядя, идите к нам! — крикнул Вэй Ин, заметив, что Цижэнь стоит отдельно. — Ближе к окну лучше видно! Цижэнь помедлил, потом шагнул ближе. Встал с другой стороны, на безопасном расстоянии от обнимающихся пар. Салют тем временем достиг апогея. Небо над Гонконгом полыхало так, что, казалось, сейчас прорвётся прямо в пентхаус. — Смотрите! — Мэн Яо показал на особенно красивый залп. На мгновение даже Цижэнь забыл о своей неловкости, заворожённый зрелищем. Может быть, в этом и был смысл Нового года — чтобы все, даже такие разные, могли стоять у одного окна и смотреть на одно небо. — Первый раз за много лет, — тихо сказал он, — мы встречаем Новый год не втроем. Усянь обернулся, посмотрел на него, открыто улыбаясь. — Дядя, привыкайте. Мы теперь ваша семья. И никуда вы от нас не денетесь. Цижэнь кашлянул, пряча смущение. — Ну-ну, посмотрим, как вы запоёте, когда я начну вас учить правильно пельмени лепить. — Я умею! — возмутился Усянь. — Тот комок теста, который ты слепил, пельменем назвать можно было только с большой натяжкой, — заметил Ванцзи. — Лань Чжань! — Что? Я люблю тебя даже с неудачными пельменями. — Это что, почти комплимент? — съязвил Усянь. — Это комплимент, — подтвердил Ванцзи, проигнорировав колкость и поцеловал его в висок. Часы пробили полночь. Город взорвался новыми залпами салюта, а в пентхаусе Ланей было тихо и тепло. Они стояли у окна — пять человек, таких разных, таких родных, — и смотрели, как уходит старый год, унося с собой все печали. — С Новым годом, — прошептал Яо. — С Новым годом, — отозвались все. — Какой красивый салют в этом году, — Яо стоял у окна, грея ладони о чашку с чаем. — Говорят, в Вонг Тай Сине вообще небо полыхало. — Там всегда полыхает, — отозвался Сичэнь, подходя ближе. — Духи довольны. Вэй Ин, развалившийся на диване с ногами на коленях Ванцзи, только хмыкнул: — Духи, наверное, оглохли уже к полуночи. Ванцзи хотел что-то ответить, но в этот момент его телефон, лежащий на журнальном столике, завибрировал и засветился экраном. Он взглянул на имя на экране, вышел из гостиной и принял звонок. Лукас. На экране появилось улыбающееся лицо — светлые глаза, чуть взъерошенные русые волосы, тёплая улыбка. — Лань Ванцзи! С Новым годом! — голос Лукаса звучал бодро, несмотря на разницу в часовых поясах. — Как ты? Как семья? — С Новым годом, Лукас, — Ванцзи чуть наклонил телефон, чтобы лучше было видно. — У меня всё хорошо. Даже очень. Лукас прищурился, всматриваясь в экран. — Ты выглядишь... иначе. Счастливее, что ли? — Он улыбнулся. — Есть что рассказать? Ванцзи сделал паузу всего на секунду, но в эту секунду в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ну… у меня хорошие новости. Я думаю, ты за меня порадуешься. Я говорил тебе, что много лет любил одного человека... Лукас на мгновение замер, переваривая услышанное. Потом его глаза расширились. — Что? Так вы... Неужели? — Мы вместе, — просто сказал Ванцзи. Лукас расплылся в искренней, широкой улыбке. — Ванцзи, это же замечательно! Я так рад за тебя! Я же тебе всегда говорил, что нужно открыть эту дверь, перестать прятаться... Ванцзи чуть опустил глаза, но в уголках его губ дрожала улыбка. — Он оказался смелее меня. Это он открыл. — О... — Лукас понимающе кивнул. — Так у вас это давно взаимно? — Давно, — тихо подтвердил Ванцзи. — Я сейчас вас познакомлю. Он заглянул в гостиную и позвал: — Вэй Ин. Иди сюда. Усянь, который всё это время делал вид, что не подслушивает (и это у него получалось плохо), тут же подскочил и через секунду уже сидел рядом, прижимаясь к плечу Ванцзи. — Привет! — он помахал в камеру со своей открытой, солнечной улыбкой. — Я Вэй Ин. А ты… - Лукас. Мы с Ванцзи уже много лет знакомы. Усянь покосился на Ванцзи с притворным укором. — Лань Чжань, ты мне о нём никогда не рассказывал! — Не было повода, — невозмутимо ответил Ванцзи. — А теперь повод есть? — ухмыльнулся Усянь. — Теперь есть, — в голосе Ванцзи послышалась улыбка. Лукас рассмеялся, глядя на эту перепалку. — Ванцзи, он очень красивый. Я понимаю, почему ты его выбрал. — Ой, а как вы познакомились? — Усянь с любопытством разглядывал экран. — Лань Чжань вообще не любит рассказывать о своих знакомых. Я, например, узнаю о них только при личной встрече. — Мы познакомились в Альпах, — ответил Лукас. — До университета. Ванцзи тогда был... ну, очень серьёзным молодым человеком. Таким серьёзным, что я даже испугался сначала. — А! — Вэй Ин щёлкнул пальцами. — И ты пытался растопить лёд в сердце нашего ледяного принца? Лукас слегка смутился, но улыбнулся. — Пытался. Но безуспешно. Он всё время смотрел куда-то вдаль и вздыхал. Я тогда сразу понял: у него кто-то есть. Просто он сам этого ещё не знал. Усянь посмотрел на Ванцзи долгим, тёплым взглядом. — Знал, — тихо сказал он. — Просто боялся себе признаться. Ванцзи ничего не ответил, только сжал его руку чуть крепче. — Лукас, а ты сейчас где? — спросил Усянь, возвращаясь к разговору. — Тоже Новый год встречаешь? — В Цюрихе, — ответил Лукас. — У нас китайский новый год только китайцы отмечают. А я, как видишь, не китаец. Так что… В этот момент из гостиной раздался голос Яо: — Вэй Ин, иди помоги! Тут дядя пытается открыть шампанское, и, кажется, это опасно для жизни! — Иду-иду! — крикнул Усянь и виновато посмотрел на экран. — Лукас, извини, меня зовут спасать дядю от шампанского. Приятно было познакомиться! Приезжай к нам в гости когда-нибудь, будем рады! — Обязательно, — улыбнулся Лукас. — Береги нашего ледяного принца. — О, не надейся, — Вэй Ин чмокнул Ванцзи в щёку и вскочил. — Я его растоплю. К следующему Новому году от него только лужица останется! Он убежал, оставив Ванцзи и Лукаса наедине с экраном. Лукас проводил его взглядом и снова посмотрел на Ванцзи, теперь уже с другой, более мягкой улыбкой. — Знаешь, Ванцзи, я очень рад за тебя. Правда. Он... он такой... живой. Тёплый. Теперь я понимаю, почему ты его ждал. Ванцзи кивнул. — Спасибо, Лукас. Помолчали. Потом Ванцзи спросил: — А как у тебя? Как Марк? Лукас на секунду отвернулся, и в его глазах мелькнула тень. — Мы расстались, — сказал он негромко. — Месяца два назад. Как-то мне не везёт с долгими отношениями... Ванцзи слушал, и на его лице отразились непривычные для него участие и тепло. — Ты хороший человек, Лукас. Просто иногда нужно время, чтобы встретить того, кто готов идти рядом столько же, сколько и ты. — Философ... — улыбнулся Лукас, но в глазах его блестела благодарность. — Спасибо. Ты прав. И знаешь, глядя на тебя... я начинаю верить, что такое вообще возможно. — Возможно, — ответил Ванцзи. Лукас кивнул, прогоняя грусть. — Ладно, дружище. Ещё раз, с Новым годом! Счастья вам, тепла и... чтобы этот огонь никогда не гас. — И тебе счастья, Лукас. И любви. — Постараюсь, — улыбнулся тот. — Обнимаю. Пока. — Пока. Экран погас. Ванцзи ещё несколько секунд смотрел на телефон, потом убрал его в карман и поднял глаза. Из гостиной доносился звон бокалов и голос Усяня: «Дядя, дайте я, вы сейчас всё зальёте!» Ванцзи улыбнулся, встал и пошёл на кухню. К своим. К семье. К счастью. Позже, когда салют отгремел и город начал затихать, они всё ещё сидели в гостиной. Никто не спешил расходиться. Цижэнь не говорил: «Вам пора», не поглядывал на часы. На самом деле Цижэнь был рад, что племянники после церемонии покинули пентхаус. Причина была проста и одновременно невыносима: он не мог думать о том, что под одной крышей с ним, буквально через стену, будут происходить... непотребства. Сама мысль об этом вызывала у него внутренний спазм, холодное отторжение, от которого хотелось немедленно закрыться, уйти, сделать так, чтобы этого не случилось. Он знал, что они взрослые люди. Знал, ЧТО между ними происходит. Брат, Цинхэн, наверное, посмеялся бы над такой щепетильностью. Но ничего не мог с собой поделать — слишком глубоко сидела в нем ненависть к однополым отношениям. Непотребства. Под его крышей. Ну уж нет! Поэтому каждый их визит заканчивался одним и тем же: чай, разговоры, ужин и вежливое, но непреклонное «вам пора». Сегодня всё было иначе. Сегодня канун Нового года, и по традиции семья должна встречать его вместе, не расходясь до утра, охраняя год. И Цижэнь, как ни боролся с собой, не мог нарушить эту традицию. Оставалось только надеяться, что они... ну, хотя бы в эту ночь... потерпят. Он сидел в своём кресле, грел ладони о чашку с чаем и слушал, как Вэй Ин травит очередную байку про свои университетские похождения. — ...и тут профессор Чэнь спрашивает: «Вэй Ин, вы вообще готовились к экзамену?» А я ему: «Конечно, профессор, я всю ночь учил!» — Усянь сделал паузу. — Я учил. Только не конспекты, а новую стратегию для Honkai: Star Rail. Но это же тоже подготовка, правда? — Стратегическая подготовка, — подтвердил Яо. — Очень важная для будущего программиста. — Вот! — обрадовался Усянь. — Яо меня понимает. — Яо понимает всех, кто умеет вовремя улыбнуться, — заметил Сичэнь, поглаживая его по плечу. Ванцзи молчал, но его молчание было тёплым и наполненным. Он смотрел на Усяня, и во взгляде этом было столько любви, что Цижэнь, перехватив его, смущенно отвернулся. Он смотрел в окно, делая вид, что любуется продолжающимися редкими вспышками салюта, но краем глаза наблюдал за теми, кто собрался в его доме в эту ночь. Ванцзи. Он смотрел на младшего племянника и не узнавал его. Тот самый Ванцзи, который годами ходил по дому бесшумной тенью, с лицом, застывшим, как нефритовая маска, сейчас стоял, прижимая к себе Усяня, и улыбался. У л ы б а л с я. Не той кривой усмешкой одним уголком губ, которую Цижэнь изредка замечал в ответ на какую-нибудь особенно тонкую шутку брата. Нет. Сейчас Ванцзи улыбался широко, открыто, по-настоящему. Свет этой улыбки словно шёл изнутри, согревая всё вокруг. Цижэнь вдруг поймал себя на мысли, что никогда раньше не видел племянника таким. Ванцзи всегда был слишком холодным, слишком отстранённым, слишком напряжённым. Это чувствовалось даже в его скованных, экономных движениях, словно каждое лишнее движение отнимало у него силы. И этот вечно отсутствующий взгляд, устремлённый куда-то внутрь себя или в пустоту. А сейчас? Сейчас Ванцзи смотрел на Усяня, и его глаза были живыми, тёплыми, внимательными. Он слушал, как тот что-то увлечённо рассказывает, и на его лице не было и следа прежней отстранённости. Только нежность и счастье. Цижэнь перевёл взгляд на Сичэня. Тот сидел рядом с Яо, обнимая его за плечи, и что-то шептал ему на ухо. Сичэнь всегда был подвижнее и раскованнее брата, это правда. Но только сейчас Цижэнь осознал, что раньше его глаза были... другими. Словно на каждый зрачок была надета тонкая, почти незаметная маска. За ней невозможно было разглядеть, что он на самом деле чувствует. Вежливая улыбка, спокойный взгляд, ровный голос, и пустота за всем этим. Сейчас маски не было. Глаза Сичэня — живые, тёплые, откровенные — смотрели на Мэн Яо так, что даже Цижэню становилось немного не по себе от этой открытости. Они оба изменились. Сильно. До неузнаваемости. Цижэнь вдруг вспомнил брата. Цинхэна. Когда-то он сказал ему: «Любовь — это стихия. Как горный поток. Она найдет свой путь через любые преграды. А если её долго сдерживать плотиной из запретов, она накопит такую силу, что снесет и плотину, и нас с тобой». Раньше Цижэнь считал брата слишком романтичным, слишком доверчивым, слишком... слабым. В конце концов, именно эта его «огромная сила любви» и привела в монастырь. Но сейчас, глядя на племянников, Цижэнь впервые за долгие годы задумался: а что, если Цинхэн был прав? Любовь снесла всю скованность и холод Ванцзи. Содрала маски с глаз Сичэня. Сделала их живыми. Настоящими. Но все-таки… Все-таки… Нет, чтобы полюбить женщин… Ах… Цижэнь поёжился, хотя в комнате было тепло. Он вдруг отчётливо представил другую реальность — ту, где он не послушался брата и не открыл для них Храм предков. Где не признал их отношения. Где выставил их вон со словами «это противоестественно». Что бы случилось тогда? Ванцзи, наверное, замкнулся бы ещё сильнее. Ушёл бы в себя окончательно, превратившись в ледяную статую, которую Цижэнь знал годами. Сичэнь надел бы маску ещё плотнее, и никто никогда не узнал бы, что скрывается за его вежливой улыбкой. А любовь? Любовь никуда бы не делась. Она осталась бы — огромная, невыносимая, разрушительная. И она снесла бы их. Всех. И их самих, и его, Цижэня, потому что стена, которую он пытался бы возвести, рухнула бы под её напором, погребая под обломками всё, что ему дорого. Цижэнь снова посмотрел на Ванцзи. Тот как раз что-то сказал Усяню — тихо, почти неслышно, и тот расхохотался, запрокидывая голову. А Ванцзи смотрел на него и улыбался. Так, как не улыбался никогда в жизни. — Дядя, вы чего там застыли? — окликнул его Усянь, заметив, что Цижэнь уже давно сидит неподвижно. — Вместе с чаем… Ха-ха-ха… Цижэнь помедлил, потом вздохнул, прогоняя мысли. — Правильный чай не остывает, — ответил он с деланой строгостью. — Если заваривать как следует. — Ой, дядя, вы и тут со своими правилами, — фыркнул Усянь, но в голосе было тепло. Цижэнь посмотрел на племянников — счастливых, живых, настоящих — и впервые за долгие годы подумал, что брат, возможно, действительно был прав. Любовь — огромная сила. И хорошо, что он не стал с ней бороться. Когда часы показали третий час, они наконец начали расходиться. Сичэнь и Мэн Яо первыми поднялись, пожелали спокойной ночи и направились в его комнату. Ванцзи и Усянь задержались на минуту, допивая чай. Цижэнь сидел в кресле, комкая в пальцах край пледа, и мучительно подбирал слова. Он знал, что должен сказать это. Должен предупредить, обозначить границы, пока... пока не случилось то, о чём он боялся даже думать. — Дядя, вы чего? — Усянь заметил его напряжение. — Всё хорошо? — Да, да, — Цижэнь закашлялся, поправил очки. — Я просто... э-э-э... хотел сказать... Он замолчал, чувствуя, как краска заливает щёки. Ванцзи терпеливо ждал. Усянь смотрел с любопытством. — В общем... — Цижэнь сглотнул, — вы там... в комнатах... ну... чтобы... — Он замялся, подбирая слова, и выдавил наконец: — Чтобы не позволяли себе лишнего. В смысле... — Он совсем смешался и закончил почти шёпотом: — Не надо... этого... непотребства... под моей крышей. Повисла пауза. Усянь открыл рот, закрыл, потом посмотрел на Ванцзи. Тот оставался невозмутимым, но в глазах прыгали смешинки. — Дядя, — серьезно сказал Ванцзи, — мы поняли. — Вот и хорошо, — Цижэнь выдохнул с облегчением. — Идите уже. Сичень и Яо уже ушли. Скажите им тоже. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, дядя, — Усянь улыбнулся самой невинной улыбкой, на которую был способен, и подтолкнул Ванцзи к двери. Когда они скрылись в коридоре, Цижэнь ещё долго сидел в кресле, прислушиваясь к тишине и надеясь, что они его действительно поняли. _ _ _ _ _ Усянь рухнул на постель и раскинул руки. — Лань Чжань, я объелся. Я лопну. — Не лопнешь, — Ванцзи лёг рядом, притягивая его к себе. — А если лопну, будешь меня собирать по кусочкам? — Буду. — И склеишь? — Мгм. — И поцелуешь каждый кусочек? Ванцзи повернул голову, посмотрел на него долгим тёплым взглядом. — Каждый. Усянь счастливо вздохнул и уткнулся носом ему в плечо. — Знаешь, это лучший Новый год в моей жизни. — У нас их будет ещё много, — пообещал Ванцзи. — Обещаешь? — Обещаю. За окном догорал салют, а они лежали в обнимку, пока старый год превращался в новый. _ _ _ _ _ Театр теней. Диалог за кадром. Монтажная комната. Просмотр закончен. Режиссёр достаёт из-под стола бутылку шампанского и шесть бумажных стаканчиков. Режиссёр: Так, коллеги. С новым годом вас всех. Мы пережили эту главу. Мы пережили «непотребства». Мы пережили рыбу, которая не перевернулась. И я всё ещё жив. Это повод выпить. Режиссёр разливает шампанское по стаканчикам. Поднимает тост. Режиссёр: Итак, мои дорогие актёры. Я хочу сказать вам несколько слов в этом новом году. Ванцзи. Ты — моя гордость. Особенно твоя суперспособность краснеть ушами. В новом году я желаю тебе продолжать улыбаться. И чтобы Усянь не съедал все твои мандарины. Хотя, судя по тому, как ты на него смотришь, ты готов отдать ему даже последний. Ванцзи: Мгм. Режиссёр: Это «мгм» означает «спасибо» или «я уже отдал»? Усянь: (ухмыляется) Это означает «я готов отдать ему всё, кроме моего сердца, потому что оно уже у него». Режиссёр: Усянь. Ты — катастрофа. Ты переворачиваешь всё, к чему прикасаешься. Рыбу, вазы, сценарий, мою нервную систему. Но ты — самая счастливая катастрофа, которую я видел в своей жизни. В новом году я желаю тебе не переворачивать рыбу. И не переворачивать дядю Цижэня. А то он не переживёт ещё один твой поцелуй. Усянь: (возмущённо) Я поцеловал его в щёку! Что тут такого? Режиссёр: Сичэнь. Ты — единственный, кто держит этот цирк в узде. В новом году я желаю тебе сохранять спокойствие. И не давать Яо переставлять вазы в моей студии. Потому что я потом их не найду. Сичэнь: Я постараюсь. Но если он начнёт переставлять, я просто скажу ему, что это кораблекрушение. Усянь: (ржёт) Сичэнь-гэ, ты научился у дяди! Это гениально! Режиссёр: Яо. Ты — наш личный адвокат по горизонтальным наукам. В новом году я желаю тебе продолжать просвещать массы. Но не переставляй мои камеры. Это не вазы. Я их потом искать буду, а они будут стоять в углу и снимать стену. Яо: (обиженно) Я не переставляю камеры! Я просто... корректирую ракурс! Режиссёр: Цижэнь, желаю вам в новом году не переворачивать рыбу. Не переворачивать вазы. Не переворачивать традиции. Но кое-что, все-таки, стоит перевернуть. И пусть это будет в сторону счастья. И чтобы ваши племянники были рядом. Режиссёр поднимает стаканчик. Режиссёр: Итак, с новым годом, мои дорогие. С новым счастьем. С новыми дублями. И чтобы рыба всегда лежала правильно, вазы стояли на месте, а непотребства никому не резали глаз. За вас. Все: (поднимают стаканчики) За нас! С новым годом!