LINZ/1900

      Мы знали друг друга не так долго, но этого срока хватило, чтобы я попал под гипнотическое обаяние его бесконечных монологов и странной, отстраненной манеры держаться. В тот день, как часто бывало, он явился ко мне на Фефераштрассе без предупреждения. В его глазах горел знакомый огонь нетерпения. «Брось ты это, Густль, – пренебрежительно махнул он рукой в сторону двери мастерской, откуда доносились удары молотков. – Нельзя же вечно дышать этим. Пойдем. Мне нужен воздух». Он уже развернулся и зашагал прочь, и мне ничего не оставалось, как, сгоряча кинув отцовский инструмент на верстак, броситься за ним. Мы шли быстро, мимо знакомых фасадов, вверх, к окраинам города. И вот перед нами открылись широкие, пожелтевшие осенние поля, сбегающие к ленте Дуная. Река в тот день была не синей, а скорее цвета ртути, тяжелая и мерцающая, усеянная солнечными зайчиками, которые слепили глаза. Вдали, на другом берегу, темнел лес, уже тронутый багрянцем и золотом, а над ним парили легкие, взбитые, облака. Воздух был прохладен, чист и звонок, он пах увядающей травой, сырой землей и далекой водой. Каждый вдох казался глотком свободы. «Смотри, — Адольф остановился, опершись на свою палку. — Видишь эту игру света на воде? Это не просто свет». Я смотрел и кивал, стараясь увидеть то же, что и он. Мне нравилось! Но он всегда вкладывал во всё какой-то скрытый, высший смысл. «Недостаточно смотришь, Густль, — толкнул он меня, как только увидел мое выражение лица и уже двигаясь дальше по тропинке, протоптанной в траве. — Надо впитывать. Запоминать. Потом это можно перенести на бумагу. Линиями… или словами». Мы шли вдоль поля, пока не подошли к нашей поляне на пригорке, защищенная от ветра и посторонних глаз полукругом старых, разлапистых кленов и высокой, уже поредевшей овсяницей. С этого места открывался один из самых красивых видов на Дунай и холмы. Тень под деревьями была густой, прохладной, разила прелой листвой и мхом. Адольф остановился в центре небольшой полянки, обернулся ко мне, и в его позе была вся его характерная театральность. «Садись», — скомандовал он, указывая на покрытый мхом камень, служивший нам скамьей. Я послушно опустился. Солнце, пробиваясь сквозь листву, рисовало на траве у наших ног дрожащие золотые круги. Он же остался стоять, выпрямившись во весь рост. Его пальцы нервно постукивали по палке. Я видел, как он глотает воздух, как в его глазах мелькает что-то между волнением и привычной надменностью. «Сегодня… — начал он, и голос его прозвучал громче, чем требовала обстановка. — Сегодня я завершил нечто». Он отвернулся, глядя вдаль, на Дунай, будто собираясь с мыслями. Потом резко сунул руку во внутренний карман своего аккуратного пиджака и извлёк оттуда маленький чёрный блокнот в кожаном переплёте. Я видел его раньше — он всегда носил его с собой, но никогда не показывал, что в нём. Сердце у меня забилось чаще. Адольф открыл блокнот, тщательно перелистнул несколько страниц, исписанных его острым, угловатым почерком. Он выдержал паузу и только потом начал. Голос его изменился. Пропала привычная резкость, насмешливые нотки. Он звучал чётко, нараспев, с паузами в неожиданных местах. Стихотворение было о… страннике. Человеке одиноком, идущем по пустынному берегу холодного моря (хотя мы были у реки, море казалось ему более возвышенным). Там были «скалы, что ввысь рвутся, вопреки судьбине», «ветер, полный древних пророчеств и печали», «взгляд, устремлённый к туманам, где таится закат последний», «сень», «длань», «чело», «стозвучный». Герой стихотворения нёс в себе «пламень чистый», который никто не мог увидеть. Я слушал, затаив дыхание. Меня поразило не столько содержание, хотя одиночество рыцаря мне было почему-то понятно, сколько сам факт. Мой друг носил в кармане эти строчки, полные какой-то тоскующей красоты и бешеной гордости. Он создавал целые миры на бумаге. Это казалось мне чудом. Адольф дочитал. Последняя строфа оборвалась на слове «вечность», которое он произнёс с особой, давящей весомостью. В наступившей тишине был слышен только шелест кленовых листьев над головой. Затем он медленно, с невероятной значительностью, закрыл чёрный блокнот. Закрыл и замер, всё ещё глядя куда-то вдаль, за реку. Казалось, он отпускал произнесённые слова в свободный полёт... Потом, резким движением, он сунул блокнот обратно в карман и, наконец, повернулся ко мне. Его лицо теперь покрылось смущённой румяной. Но его глаза, светлые, пронзительные глаза устремились на меня, впились в меня с такой силой, что мне захотелось отодвинуться. В них не было и тени смущения или вопроса. Весь его вид говорил: «Ну? Говори. Осмелься что-нибудь сказать! (Но смотри, чтобы это было правильно)». Я обомлел. Восторг, который я испытывал секунду назад, смешался с паникой. Что я могу сказать? Как я могу судить о «пламени чистым» и «стозвучных ветрах»? Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на тёплый день. Я открыл рот, но звук не шёл. Я видел, как в его взгляде, изначально просто требовательном, начала вызревать тень раздражения, а потом и гнева. Он терпеть не мог медлительности, не мог терпеть непонимания. «Ну? — выпалил он, и его голос снова стал обычным, острым как лезвие. — Или тебе, как всем прочим, не дано ощутить величие идеи?» Этот выпад вывел меня из ступора. Нет, я не хотел, чтобы он так думал. Чтобы он причислил меня к «толпе», которую только что с таким пылом презирал в своих стихах. «Нет! — вырвалось у меня громче, чем я планировал. — Нет, Адольф, это… это потрясающе». Он не смягчился, лишь слегка приподнял бровь, давая мне продолжать. Я лихорадочно рылся в мыслях, пытаясь найти хоть что-то, что не звучало бы глупо. «Мне… особенно понравилось про «взгляд, устремлённый к туманам». И… и про ветер, древний. Это… это чувствуется. Как будто ты там был». Острый лед критической ожидания дал крошечную трещину. ««Чувствуется»? — повторил он, и в голосе послышалась едва уловимая снисходительность, но уже не злость. — Разумеется, чувствуется. Искусство, которое не вызывает чувств, — это ремесло. Подобное твоему», — он махнул в сторону города, где остался мой верстак. Я был слишком взволнован. Он принял мой комментарий. Не отбросил его с ходу. «Ты… ты часто пишешь такое?» — осторожно спросил я, кивая на его карман, где лежал блокнот. Он пожал плечами, делая вид, что это пустяк, но я видел, как его грудь чуть выпрямилась от гордости. «Мысли приходят постоянно. Их нужно фиксировать, иначе они улетучатся, сгинут в пошлой повседневности. Стихи, эскизы… — он наконец отвёл взгляд заинтересовавшись носочками своих ботинок. — Это лишь разные пути к одной цели. К выражению Идеи. Красоты. Силы». Он снова посмотрел на меня, и теперь его взгляд был скорее изучающим, чем осуждающим. «Пообещай что тебе нравится». «Обещаю!» Он вдруг устало вздохнул, вся театральность с него спала, сменившись внезапной уязвимостью, которую он так редко позволял увидеть. «Пойдём, — сказал он просто. — Солнце клонится». Мы пошли обратно, но уже не бежали, а шли медленно. Я украдкой поглядывал на его профиль. Он был снова задумчив и суров. А в моей голове звучали обрывки его стихов, смешиваясь с шелестом травы под ногами и далёким плеском Дуная. Я чувствовал, что прикоснулся к чему-то огромному. Это было и головокружительно.