False Gods

«Солнце превратится во тьму и луна – в кровь, прежде нежели наступит день Господень, великий и страшный.»

– Иоиль 2:31

      Занимающийся рассвет тонет в разбавленном молоке низко нависшей тверди небосклона, редкими, смутными проблесками льется меж замерших облаков, мерцая на черной глади моря, что лениво лижет припорошенный снегом песчаный берег, ныне больше напоминающий широкую полосу хлюпающей грязи. Протяжный гудок отплывающего от причала грузовоза возносится над извечно невыспавшимся портом, будит разбросанные серыми неаккуратными пятнами бетонные пятиэтажки со сколами на углах и оглушает хмурых рабочих, спешащих на смену, такую же долгую и постылую, как и все предыдущие и последующие. Ему поддакивают клубы белесого дыма, плотным ядовитым покровом взвивающиеся из труб громадного судостроительного завода, что на Йондо, и перекличка бригадиров, прикидывающих, сколько еще часов ожидать прибытия фрахтованного нефтяного танкера. С таким забитым до отказа графиком каждая минута на счету, и они не смеют потерять ни одной. Припозднившийся слесарь, на ходу застегивая ватный комбинезон, нагоняет своих коллег и пускается докучать им жалобами на пса, что вновь за ночь сгрыз его выходные ботинки. С видом театрализованной скорби принимает он сдержанные хлопки по покатым плечам, сердито щерится, стоит слуху уловить хоть один смешок – некоторые едут из других районов города, а ему достаточно лишь ступить за порог дома, теснящегося меж однообразных лачуг вдоль бухты, но он все равно умудряется задерживаться и выдумывать жалостливые отговорки, которые всем изрядно надоели. Попорченная питомцем обувь, порванные на причинном месте брюки, потекший кран в ванной – что только ни скажет человек, чтобы оправдать свою расхлябанность.        Покоцанная черепица на крышах низеньких ханоков, коими вопреки охватившей страну массовой застройке еще заполонены старые кварталы, бессовестно сжирает слабые лучи солнца, не оставляя им и шанса пробраться внутрь сквозь тонкую рисовую бумагу на окнах. Хлипкая раздвижная дверь открывается с высоким скрипом, и из нее показывается взлохмаченная макушка юнца. Он сонно оценивает возросшие за ночь сугробы, но после визгливого окрика матери, недовольной заигравшим сквозняком, юрко возвращается в дом, за которым едва слышным шорохом дрожит мусорный бак – исхудавшая кошка с ободранными лишаем боками тащит в зубах обглоданный рыбий скелет. Даже в своем естественном голодном отчаянии она представляет собой явление куда более возвышенное, по-своему трогательное в отличие от безобразия природы человека, что и в сытую пору ведет себя омерзительнее одолеваемого бешенством зверя.       Гулкое гудение мотора вспугивает стайку нахохлившихся голубей, греющихся на канализационном люке, и они, недовольно воркуя, перепархивают на навес автобусной остановки. Темно-синий седан семьдесят восьмого года выпуска с мигающим проблесковым маячком проносится по угрюмому шоссе мимо рыбного рынка, уже кишащего торгашами со свежим товаром, выгодно ухваченным с недавно причалившего в порту судна. Со Чанбин крепче сжимает руль, наказывает себе не думать о тающей на языке нежности морских ушек, которыми мог бы наслаждаться поутру, если бы не пришлось тащиться через весь город на очередной вызов. Он с силой моргает, кривясь от сухой тяжести век, – сегодня снова не удалось как следует поспать.       – Надеюсь, у этих пьяниц был весомый повод устроить потасовку, – цокает он, сворачивая на узкую улочку с горящими разноцветными вывесками салонов красоты, забегаловок и пивных на скученных рядах невысоких грязно-бежевых зданий.       Говорят, некоторые рождаются с предназначением, некоим внутренним ориентиром, упорным желанием представлять из себя нечто достойное и развиваться на определенном поприще. Так или иначе человека, возможно, поначалу даже не осознающего этого, будет тянуть к тому, что отзывается в груди приятственным теплом, а не вынужденной необходимостью и приевшейся обязанностью. Идея подобного призвания притягательна потому, что придает жизни смысл, выстраивает ее как цепочку последовательных событий, которые естественно вписываются в материю существования и которые могут – должны – привести к подлинному счастью. Мир словно заранее знает зачем этот человек пришел сюда, еще до формирования его сознательного «Я», и просит о мужестве не игнорировать поданный свыше знак. Со Чанбин в игру судьбы верит и о своем выборе поступить на службу детективом, мечте, что теплилась в нем с младых лет, не жалеет. Его отец, ныне почивший, его взглядов не разделял, поскольку считал, что сыну лучше было отправиться покорять Сеул или, если не выгорит, остаться в Йонъине, а не затеряться на другом конце страны, в одолеваемом всеми ветрами Пусане. Однако предназначение, призвание есть не гарантия величия, но вопрос ответственности, и ее Чанбин, как он надеется, нести готов. Работа в этом постепенно застраивающемся захолустье, еще несущем на себе отпечаток прожитых войн, его вполне устраивает – почти всегда, не считая бесконечной бумажной волокиты, с которой ему приходится сталкиваться ежедневно, и возмутительных происшествий, как сегодняшнее.        – Ты просто недоволен тем, что остался без завтрака, – ровно отзывается его коллега, расположившийся на пассажирском сидении с видом столь чопорным, словно сам ранний час провинился перед ним за поспешное свое наступление.        – На твоем месте я бы молчал, – бурчит Чанбин на насмешку, кои за пару лет работы с этим поганцем слышал предостаточно.       – Не хочу.       Ким Сынмин, по скромному мнению Чанбина, являет собой лучшее приобретение агентства полиции Пусана за все время его службы. Командированный из Сеула по делу о контрабанде краба из Японии, он показал себя неслыханным выскочкой, считавшим, что смыслит в тонкостях перквизиции лучше остальных, и Чанбин неприязни к нему, обладающему самоуверенностью генерального комиссара, поначалу не скрывал – был уверен, что разберется со всем сам. Неприглядность первого впечатления сгладилась небывалой смекалкой Сынмина, сумевшим распознать за незаконным ввозом морепродуктов систематизированную поставку синтетических наркотиков. Молодой коллега, предельно дотошный, желающий докопаться до истины, определенно заслужил уважения, и Чанбину, пожалуй, было слегка жаль расставаться по завершении расследования, но тот решил задержаться на новом месте, пусть и не без замечания, что делает всему региональному отделению пребольшое одолжение. Меньшим засранцем с тех пор он быть не перестал, но Чанбин почти привык и к этому. По крайней мере перебранки разбавляют его откровенно скучные будни.       Двухэтажное здание, откуда поступил срочный звонок, разительно отличается от нагромождения однообразного уродства вокруг. Со своими темно-коричневыми стенами из грубого, неотесанного камня, острым конусным шпилем башенки, возвышающимся над вытянутой черепичной крышей и нефритовым витражным куполом, оно больше похоже на церковь, кои Чанбин терпеть не может. Сразу не догадаешься, что вместо торжественной глубины органа, сопровождающей благоговение мессы, по вечерам здесь звучит фривольная джазовая симфония саксофона, фортепиано и хэгым. Об этом месте со скандальным, как скажут некоторые праведники, названием «Санктуарий» наслышаны многие – закрытый клуб, где стакан виски со льдом наливают по стоимости дневного заработка всех рабочих текстильной фабрики вместе взятых и где регулярно проводятся встречи тех, кто позволяет себе купаться в роскоши импортных изысков в обход протекционистских лозунгов, пока остальные довольствуются жалкой плошкой риса на ужин. Приобретенное богатство неизменно пробуждает в человеке тщеславную потребность кичиться тем, что он имеет, потому он возводит себе памятники, восхваляющие достоинство его тугого кошелька, и тратит немалые суммы на вычурные ткани и помпезные заведения вроде этого, которые указывают другим на ничтожность их собственных жизней.        Чанбин бросает мрачный взгляд на гравированную надпись над тяжелыми резными дверьми клуба, гласящую «И познаете истину, и истина сделает вас свободными», и презрительно фыркает при виде изображения Девы Марии с младенцем Иисусом, сжавшим в крохотных пальцах свиток, на руках, что ослепительным святотатством украшает стену фойе. Следующий за ним Сынмин, к его удивлению, от комментариев воздерживается, рассматривая позолоченные подвесные канделябры, обитые малахитовым бархатом диваны, слабо переливающиеся геометрическими узорами света, струящегося сквозь расписное стекло купола над ними, и ныне пустующую сцену в противоположном конце основного помещения. В душной тягучести дерева и резкости недешевого алкоголя почти неуловимо порхает приторная сладость аромата, распознать который Чанбин не успевает, ведь внимание его привлекает копошение у темной лакированной барной стойки.       – Наконец-то вы здесь! – восклицает бармен, молодой человек с рябым и желтоватым лицом, в приглушенном освещении клуба кажущимся совсем пергаментным. Придерживая сползающее с плеча влажное полотенце, он склоняется над девушкой в скромном, аккуратном платье официантки, устроившейся на высоком стуле со стаканом воды в побелевших длинных пальцах. – Кён, проводи господ детективов в комнату для гостей. Вы ее простите, она немного не в себе после увиденного. Все-таки не каждый день такие важные клиенты помирают.       Кён подносит стакан к губам, и по притихшему помещению разносится отчетливый стук зубов о стекло. С заметным усилием поднимается она с места, и Чанбин без промедления подставляет согнутую в локте руку, за которую сразу цепляются крепкой хваткой. Подъем по узкой винтовой лестнице невыносимо долгий – чем ближе последняя ступенька, ведущая на второй этаж, тем сильнее трясется официантка, переставляя ноги неохотно, словно бредет к эшафоту. Она замирает перед одной из дверей, громоздкими кляксами разбросанных по холсту затемненного коридора, и кивком головы просит избавить ее от необходимости переступать порог первой. Приватная комната ничем не отличается от обычной спальни, хотя обставлена более патетично: с витиеватыми узорами на бледно-зеленых обоях, виртуозным абажуром ламп на расписанных хризантемами тяжелых прикроватных тумбах, стелющимся шелком простыней, место отдыха и утех предстает подражанием европейским дворцовым будуарам, вполне соответствуя общей помпезности «Санктуария». Довершает столь экстравагантную картину поразительная деталь у изножья постели, мгновенно бросившаяся в глаза под аккомпанемент задушенных стенаний бедной девушки.       Туго привязанный толстыми жгутами к высоким бортикам, стоит на коленях полуобнаженный мужчина. Лицо его густо залито кровью, чьи высохшие ручьи берут свои истоки в пустых глазницах и глубоких линиях, что змеятся от разрезанных уголков губ по щекам, отчего огромной уродливой дырой распахнут в безмолвном крике рот. В своем обреченном исходе человек простирает уже затвердевшие руки с воткнутыми по всей их длине иссиня-черными перьями, как гордая птица, готовая взлететь в небо, навстречу свободе, царящей в буйных потоках ветра. Чанбин склоняется над ним, сморщив нос от хлесткого смрада испражнений, оценивает рубиновое озеро на паркете из орешника и зияющую пропасть истерзанного живота – запястья перехвачены вовсе не веревкой, но кишками жертвы, жирно блестящими в тусклой рассеянности комнаты и пятнающими дорогую мягкость безупречно заправленного покрывала. Последняя надежда как можно скорее разрешить пустяковое, как хотелось думать, дело тонет в величественной смиренности, одновременно притягивающей и отвращающей, и утонченности истязания в каждом фрагменте жестокой расправы.       – С ним кто-нибудь был? – Чанбин выпрямляется и переводит взор на причитающую официантку, зажмурившуюся, лишь бы не лицезреть господство смерти пред собой.        – Нет, – она трясет головой так отчаянно, что та того и гляди отвалиться может. Восхитительное дополнение к уже присутствующему в спальне омерзительному бездыханному телу. – Мы лично сопровождаем клиентов в комнаты, и в коридоре всегда кто-то остается на случай… если что-нибудь понадобится.        Он кивает, задумчиво покусывая нижнюю губу. Наркотики, сексуальные услуги, информация – нетрудно догадаться что может понадобиться этим зазнавшимся сибаритам, обожествляющим саму суть гедонизма, пока их менее удачливые сограждане влачат жизнь убогую, встречая рассвет и провожая закат в удушливых парах, густо окутавших фабрики, и на широких просторах рисовых полей, погрязая в долгах, выплачивать которые придется их потомкам. Богатеи с нескрываемым наслаждением разлагаются на велюровых диванах, утопая в собственном жире, играют в изысканность на пире в их собственную честь с пошлой уверенностью, что чума, полыхающая за толстыми стенами их домов, никогда их не коснется. Достаток свой воспринимают как должное, с легкостью и равнодушием, куда более страшным, чем творящееся вокруг насилие, которое они сами и провозглашают. Говорят о свободе, не ведая о терзаниях выбора между пропитанием и лекарствами, судят о морали, при этом довольствуются благами зарубежного производства и понукают любого не из их круга, кто смеет поступать так же. Они пользуются, эксплуатируют, тянут последние силы из мира бедного, злого, уставшего, кричащего от пронзительной боли, куда более честной, чем все их праздники в глянце натянутых улыбок.         – Кто дежурил этой ночью? – спрашивает Чанбин, исподлобья рассматривая осунувшееся лицо Кён. На вид ей не больше двадцати, но искривленные уголки судорожно поджатых губ и замершая, тягостная пустота потускневших глаз, по которой всегда можно распознать проституток, бессовестно добавляют годы, которых она еще не прожила. Совсем дитя, стремительно стареющее в нужде продавать свое тело ради скудного ужина жирным состоятельным варанам. Он не удивится, если обнаружит в списке ее клиентов и американцев, – после закрытия их местной авиабазы с десяток лет назад они в свое свободное время толпами хлынут в Пусан из Тэгу, жадно опустошая бары и пользуясь услугами таких, как эта несчастная официантка.       – Квон, но он уже ушел… – отвечает Кён, принимаясь грызть коротко остриженные ногти, и вдруг подлетает к нему, обдавая приторным запахом дешевого парфюма. – Послушайте, это не может быть он. У нас персонал подбирается с особой тщательностью, все люди благочестивые… Что же теперь с нами будет? Чунхо… то есть господин Кун ведь… мне не стоит этого говорить, но лучше сказать сейчас, чем оправдываться потом, когда узнают все. Так вот, господин Кун приходился сыном самому Кун Ильсону. Какой ужас, нас ведь могут закрыть после такого ужасного происшествия!       Тем самым сделают всем одолжение, думает Чанбин, кинув взор в сторону Сынмина, что с выражением предельно незаинтересованным вьется у закрытого окна в попытке отыскать нечто потаенное, что откроется только ему, вынюхивает улики, точно натренированная ищейка. Может, ему и нравится преподносить себя как всезнающего мудреца, но глупо утверждать, что его сообразительность станет бесполезна в этом дрянном деле. Чудовищно растерзанный мужчина оказался не кем иным, как сыном председателя Национального собрания. Когда новости просочатся в массы, что, к сожалению, неизбежно, спокойной жизни им не видать – не будет продыху ни от граждан, ни от вездесущих репортеров, ни от властей, которые в попытке обелить репутацию обвинят всех вокруг, кроме Кун Чунхо, кто вместо примерного существования в Сеуле совсем не по-джентльменски тратил отцовские деньги на публичных женщин, подло поощряя эту унизительную форму рабства, и импортный алкоголь. Удобно быть богатым, ведь даже после смерти за тебя похлопочут.       Выйдя на улицу, он дергает плечами от обуявшего его жгучего мороза и тянет руку в карман совсем не греющей куртки. Под короткий щелчок зажигалки белый дым струится меж зажавших сигарету пальцев, погружает в спасительный туман, загораживающий обзор на аляповатую вывеску парикмахерской напротив, но от лихорадочно вертящихся в голове мыслей избавить не может. Мимо проезжает сероватый автомобиль с помятым боком, и водитель его, замедляясь и отвлекаясь от дороги, любопытно щурится при виде блюстителей порядка, топчущихся у входа в «Санктуарий». Наверняка зеваки собрались и за полосатыми занавесками на окнах – более подходящего события для особо любопытных не найдешь. Остается только гадать, сколько времени потребуется, чтобы слухи разлетелись по городу.        – В первую очередь проверяем этого Квона, затем всех работников, особенно Кён, – чеканит Чанбин после долгой, приятной затяжки и выдыхает зудящий дым через нос, который и без того щиплет от холода. – Судя по всему, у нее с Кун Чунхо что-то было. Или она надумала себе великую любовь и, поняв, что ему нужны только ее услуги, решила его прихлопнуть. Знаем таких.       – Это не она, – возражает Сынмин, сморщившись от навязчивой горечи табака, отравляющей воздух. – У нее немало прегрешений, но убийство в их число не входит.       – Прекращай строить из себя самого умного, – стремительно коченеющими пальцами он перекладывает сигарету в другую, еще теплую руку. Сегодня даже погода против них, благо без жуткой метели, завывавшей прошлой ночью. – Нам нужно как можно скорее решить это дело, пока его папаша не сделал из нас козлов отпущения.       – Я не строю, я им являюсь. И, говорю тебе, это не она.       – Посмотрим, как ты запоешь, когда я запру тебя в подвале за дерзость.       – Превышаете должностные полномочия, лейтенант? – говорит коллега с показательной ленцой, ничуть не впечатленный угрозой, и приосанивается, когда машина экспертов, приехавших осмотреть и забрать труп, подъезжает к ним.       Аккурат за ней тормозит гражданский автомобиль, такси, и из открывшейся дверцы с пассажирской стороны неуклюже выползает невысокий молодой человек в очках с толстыми линзами и потрепанным портфелем под мышкой. Шерстяное пальто в коричневую клетку ему отнюдь не по размеру и сидит на узких плечах бесформенной накидкой, под которой проглядывают накрахмаленный воротник рубашки и ослабленный узел синего галстука в цвет носков, мелькающих под смятыми штанинами. Он озадаченно озирается по сторонам, еще больше ерошит лохматую голову, словно не понимает, как забрел в это место в такой час. Пожевав губы, незнакомец идет вслед за служителями закона ко входу в нависшую громоздкость здания клуба, но останавливается, стоит ему заметить наблюдающих за ним Чанбина и Сынмина.       – Вы заблудились, уважаемый? – спрашивает Чанбин громко, когда он подходит к ним.       – Я как раз по адресу, – мотает головой молодой человек и, порывшись в кармане пальто, протягивает раскрытое удостоверение. – Хан Джисон, корреспондент «Джунан ильбо». Слышал, в «Санктуарии» убийство произошло.        – Ваш источник недостоверен, – хмыкает Сынмин бесстрастно, даже не взглянув на документ, и задирает подбородок, чтобы казаться еще выше, чем он есть. В обычное время Чанбина это невероятно раздражает, ведь коллега обожает использовать этот прием против него, но сейчас издевка, к счастью, направлена не на него. Вот только проклятого репортера это мало беспокоит.        – Тогда что тут делает полиция?       – Здесь мы вопросы задаем, – вмешивается Чанбин, стряхнув пепел с тлеющей сигареты. – И мой вопрос таков – сами вызовете себе такси до работы, или Вас довезти?       – Я уже на работе, – упрямо пожимает плечами Джисон, не прекращая настойчивых попыток выведать информацию. – Это правда, что жертвой стала влиятельная личность? Как вы объясните ее появление в таком злачном месте, пока страна загибается от диктатуры? Значит, убийцей мог быть один из справедливо недовольных?       – Жертвой станете Вы, если не уберетесь по-хорошему, – говорит он презрительно, но Сынмин, положив руку ему на плечо, безмолвно призывает к спокойствию.       – На Вашем месте я бы не стал так открыто протестовать против действующей власти, если не хотите лишиться аккредитации и угодить за решетку, господин Хан, – коллега поджимает губы, демонстративно оглядывая журналиста с ног до головы.       – Я понял, – тот прочищает горло и прижимает портфель к боку, неохотно смиряясь с невозможностью получить важные сведения. Ковыряет носком ботинка снег под ногами и поднимает взор, пылающий неистовым пламенем задетой гордости, на Чанбина. – Хотя бы сигареткой угостите.       Помедлив, Чанбин сует в нагло подставленную ладонь сигарету и свою любимую зажигалку с выгравированным на ней морским змеем, с нескрываемым подозрением следит за каждым движением молодого человека, пока тот не возвращает дорогую сердцу вещь и, коснувшись виска, не отдает честь двумя пальцами. Вот же клоун. Всякому щепетильному делу нужна настраивающая на решение головоломки тишина, а журналист – пока он один, но это лишь вопрос времени – уже расставляет вероломные сети, чтобы собрать информацию, переврать ее, вывернуть под более зрелищным углом, тем самым сделать шоу, лишь бы выпустить кричащий заголовок на первую полосу газеты. Так запутает все, что потом не распутаешь. Его виду и заскучавшим без крови людям нужна сенсация, однако хуже этого только очевидная правдивость слов Хан Джисона. Число демонстрантов, высыпающих на улицы, подобно осколкам чашек, скатившихся на пол со сломанной, покосившейся полки, с каждым годом растет, и прибивать ее заново становится не просто сложно, но бессмысленно. Власть имущим нравится прятаться за ширмой закона, который они сами и диктуют, при этом забывают о том, что руководят механизмом, который может выйти из строя в любое время. Чанбин тоже предпочитает об этом не думать – справедливость уместна, лишь когда не мешает этим гнусным мерзавцам поступаться честью во благо собственного процветания. Так и жалеть всех подряд случается меньше.       – Ты, как и всегда, был очень любезен с тем, кто запросто может состряпать статейку о спорных нравах полиции, – язвительно подмечает Сынмин, занимая свое привычное место на пассажирском сидении их «хёндэ».       – Заткнись, сам не лучше.       В отделе судебно-медицинской экспертизы всегда ужасно холодно, и Чанбин, едва отогревшийся в машине, с недовольством толкает язык за щеку, разминая немеющие мизинцы. Яркое освещение ламп над головой режет по глазам, подобно скальпелю, с бездушной точностью рассекающему плоть; выкрашенные в белый стены, что дышат ядовитыми парами формалина, давят на плечи гидравлическим прессом, словно выкуривают из здания, в котором задерживаться вовсе не хочется, но должно. Он методично отмеряет шаги от служебного вестибюля к предсекционной, гадая почему они каждый раз вынуждены проходить мимо административных помещений вместо того, чтобы войти с подъездной стороны, поднимает голову, чтобы поприветствовать одного из сотрудников. Сорок два. Сынмин преодолел бы это расстояние за тридцать пять шагов, но ему хватает ума идти позади старшего по званию. Вонь в комнате осмотра куда более заметная, едкая, с отличительной примесью тошнотворной сладости гниения, и склонившийся над уже привезенным телом Кун Чунхо человек в лабораторном халате встречает их такой же желчной усмешкой.       Из всех коллег собственную жизнь Чанбин с непреклонной уверенностью доверит только Ли Минхо, хотя по призванию своему тот с экзистенциальной материей связан мало, если не сказать нисколько. Судмедэксперт из него вышел превосходный, однако то ли он слишком долго работал с молчаливыми мертвыми, то ли по природе своей не привык размениваться по мелочам, чем грешит большинство, образуя собой лишь неприглядную кучу подлецов и подхалимов, так что собеседником он является крайне скверным. Впрочем Чанбина, уверенного, что дело все же в характере, это весьма устраивает – сам не терпит пустословия приличных посиделок за чашкой улуна. Минхо дело свое знает и выполняет его исправно, и это, пожалуй, все, что имеет значение, если не считать бесконечных подначек, на которые он не скупится даже больше, чем Сынмин, который в его присутствии демонстрирует чудеса ехидства и ухитряется оживляться в непростительной степени несносно.        – Десерт подан, господа, – говорит Минхо, указывая облаченными в перчатки руками на распростертый на секционном столе труп с почти любовной улыбкой. – Трапезничать будем без столовых приборов, как настоящие дикари.        – Предоставим честь полакомиться отбросами тебе, – тянет Сынмин, не обращая внимания на вздохнувшего с нескрываемым отвращением Чанбина, и занимает место подле эксперта, соблюдает дистанцию ощутимую, но не то чтобы значительную. – Рассказывай.       – Грохнули его около трех ночи, – отвечает он уже серьезнее, бросив короткий колючий взор на детектива, напустившего на себя донельзя скучающий вид. – Ребята сказали, что вы нашли его у изножья кровати. На правой голени есть небольшой отек, так что, вероятнее всего, нападающий подкрался со спины, сбил его с ног и потащил туда. Больше заметных следов не обнаружено, то есть сопротивления как такового голубчик не оказывал. По моим соображениям, он был еще жив, когда морду его изуродовали и решили попрактиковаться в технике вязания морских узлов на его кишках. Загнулся, естественно, от потери крови.       – Где его глаза? – Чанбин придирчиво осматривает уже вымытое восковое лицо с поперечными линиями, широкими разлетами разрезавшими упитанные щеки от уголков маленького рта к вискам, и воспаленными влажными впадинами пустых глазниц.       – Пошли на закуску к пиву, – Минхо безразлично пожимает плечами, еще раз скользнув взглядом по хмыкнувшему над ухом Сынмину. – Откуда мне знать? Я судмедэксперт, моя задача – копаться в трупах, а разбираться почему они сдохли – твоя. В желудке, точнее, в том, что от него осталось, при вскрытии их не было, зато я нашел кое-что другое.        Он следует к столу с выставленными на нем весами и упакованными в маркированные пластиковые пакеты обезображенными внутренностями. Пошевелив растопыренными пальцами, Минхо подбирает металлический поднос со сложенными на нем черными перьями, слипшимися от крови и слизи, и беззаботно трясет им перед коллегами, будто это сувенир из столицы, а не чрезвычайно важная улика.        – Весь пищевод тоже был в них, значит, рот разорвали, чтобы было удобнее пихать их в глотку, – он хватает одно из длинных перьев, вертит, наблюдая, как свет ламп играет на облепивших его темных мокрых сгустках. – Такими же были обколоты его руки.       – Похожи на врановы, – хмурится Сынмин брезгливо.        – В орнитологи решил заделаться? – тут же спрашивает эксперт, довольный предоставившейся ему возможностью сострить.        – Не все же тебе интересными мыслями разбрасываться, – он оборачивается к Минхо с насмешливыми искрами в глазах, но тот торопливо разрывает зрительный контакт, – но я бы сказал, что они довольно очевидны.       – Интересно будет мне смотреть на эти перья, торчащие уже из твоего горла.       – Без меня, – покашливает Чанбин и хлопает себя по карманам брюк, проверяя их на наличие удостоверения и ключей от машины. Лицезреть их вечные препирательства, разумеется, забавно, но иные насущные задачи не терпят откладывания. – Шеф ждет. Минхо-хён, маякни, когда придут результаты анализов. Хочу знать, есть ли в крови яд или наркотики. Хотя кто в том паршивом клубе их не принимает.       Будь у него возможность никогда не появляться в кабинете шефа, он бы непременно ей воспользовался. Чанбин, несомненно, уважает вышестоящих лиц – вернее, проявляет к ним подобающую почтительность – и за годы службы приучился молчать вопреки желанию возразить и высказаться, но Мун Йонсу неизменно пробуждает в нем желание обругать его самыми скверными выражениями. Он знавал немало отморозков, но с такими, как этот человек, сумевший добраться до поста главного в региональном отделении, чтобы плевать с него во всех, кто стоит ниже, подставив чинное лицо или раболепно обнажив макушку, сталкиваться не приходилось ни разу. Переживающий разве что о собственной шкуре да сытном ужине, которым можно набить брюхо до отвала, склочный куда хуже стайки старых сплетниц, шеф, по его мнению, только позорит славное имя полиции своими невежеством и чванливостью, бряцающими звоном монет и хрустом купюр в его портмоне. Почти ни одно дело Чанбина не обходится без его вездесущего лика, больше раздражающего, чем несущего пользу. Сдается ему, Мун Йонсу просто нравится проверять на прочность его терпение.       Шеф поднимает голову от бумаг, как только Чанбин, постучав, заходит в комнату, насквозь пропахшую дешевым табачным дымом, столь резким, что даже он, заядлый курильщик, в отвращении поджимает губы. Блестит на подчиненного близко посаженными глазами, почти незаметными на слишком большой для его тела голове, вкладывает в выражение лица своего всю неприязнь, на какую способна его жалкая душонка, если таковая у него вообще имеется, будто Чанбин пришел к нему, сперва извалявшись в коровьем навозе.        – Ну? – требовательно зовет он, махнув рукой в сторону кресла с потрескавшейся обивкой напротив своего стола.       – Человек по имени Кун Чунхо найден мертвым в…       – Не надо зачитывать мне строки из официального отчета, – перебивает Мун Йонсу, и Чанбин сжимает пальцы вокруг жестких подлокотников. Только бы не сорваться. – Тебе известно кто это такой? Если газеты по утрам открываешь, наверняка знаешь. Разобраться по-тихому не получится – Председатель Кун уже готовится спустить на нас всех собак, а это последнее, что нам сейчас нужно.       – Я понимаю, но…       – Этот чертов год только начался, а от него уже одни проблемы, – продолжает шеф, не слушая подчиненного, – тем не менее он важен и для Пусана, и для всей страны. К сентябрю мы обязаны снизить уровень преступности, если совсем не искоренить ее, поэтому даже не смей затягивать это дело.       – Вы предлагаете мне арестовать первого попавшегося бродягу и повесить на него убийство? – осведомляется он грубее, чем следовало бы.       – Если не найдешь виновного до марта, так и сделай, – Мун Йонсу поджигает сигарету и набирает полную грудь дыма, одной затяжкой спалив ее наполовину. Выдыхает плотные клубы через широкие ноздри, и Чанбин едва сдерживается, чтобы не поперхнуться. – Все равно от этих бездомных и долбаных социалистов избавляться надо, пока их не увидел весь мир.       Откланивается Чанбин так же быстро, как и пришел. Он провел меньше часа в кабинете, но время тянулось так невозможно долго, что каждая минута вполне может сойти за несколько месяцев, насильно отнятых у него по велению одного неблагородного человека. Уже в машине он, прижавшись затылком к подголовнику, позволяет себе на мгновение прикрыть глаза и глубоко выдохнуть. Семь недель на поимку убийцы – настолько сжатые сроки Мун Йонсу еще не ставил. Перспектива отдать под суд любого, кто для города считается лишним, неуместным и просто нарушающим хрупкое равновесие фальшивой стабильности и растущего недовольства, совсем его не радует, потому придется мобилизовать все силы и, возможно, окончательно сойти с ума, чтобы все успеть и не терзаться совершенным, необходимым, как утверждает шеф, злодеянием – поступиться справедливостью – до скончания дней своих.       Желудок неприлично громко бурчит, скручивается в тугой узел, обжигая своим неудовольствием горло, и Чанбин выезжает со служебной парковки у полицейского участка. Он не отказался бы от свиного рагу или горячего чапчэ; перед глазами навязчиво мельтешат щедро приправленные вырезки и соленые гребешки, отражаясь в окнах и бесчисленных безвкусных вывесках, прибитых к стенам проносящихся мимо домов. Преступник может подождать пару часов, а он явно до обеда не дотерпит, да и сытого хорошие мысли навещают куда чаще, – так он решает, оставляя за спиной угрюмую песчаную косу Кваналли. Увлеченный нетерпеливыми думами о предстоящей трапезе, Чанбин в зеркало заднего вида не смотрит, потому не замечает, как над пляжем тяжеловесной наковальней сгущаются облака. Эбонит моря жадно лижет берег, марает его взбитой пеной и бьющимися в агонии мелкими рыбешками, гласом своим заглушает сигнальный гудок покачивающегося на его курчавой поверхности судна. На горизонте стремительным смерчем всплывает над толщей воды огромный хвост, свирепо блестит влажной чешуей, взметая россыпь брызг. На смешанную с мокрым снегом бурую землю ступают босые ноги человека. Он неторопливо оглядывается, вдыхая резкий аромат моря, разбушевавшегося в нежелании расставаться с ним, сверкает глазами на пышные тучи, набухшие в преддверии нехарактерной для января грозы. Его время пришло.       Человек любит называть себя творением Бога, однако статус этот трактует исключительно в свою пользу, научившись говорить о добродетели так же легко, как и подписывать соглашения, развязывающие руки одним и лишающие голоса других. Он разделил свой же вид, даровав богатство избранным, и построил города, в которых малоимущие прозябают на дне трущоб, а зажиточные – на вершинах, ближе к небу, словно безликий ужас из бетона и стекла и золото декора способны заменить истину просветления. В образовавшуюся межклассовую пропасть удобно сбрасывать тех, кто мешает общему процветанию, причем под общим понимается лишь то, что принадлежит тем самым баловням фортуны. Такие уверены, что мир принадлежит им по праву, но не потому, что они умнее или души их чище, а потому, что у них есть возможность определять порядок и перекладывать всю тяжесть труда на иных, кто истекает потом и кровью на заводах, тлеет от голода, мерзнет в приютах и дышит вонью гниющей воды на узких улицах, уже ветхих, позабытых ради модернизации центра. Человек вырвал у природы сердце: расколол горы, осушил реки, приноровился считать лес в тоннах и людей – в процентах, назвав это прогрессом. Он подчинил себе все и вся, а затем удивился почему кто-то смеет сопротивляться. Теперь он требует справедливости, стоя на обломках сущего, падшего следствием его собственного насилия.       Самое страшное кроется не в факте насилия, но в его дозволенности, выраженной в разрешениях устных и письменных с цветными печатями и витиеватыми формулировками, которые объясняют почему кому-то можно все, а другим – ничего, почему одни тела неприкосновенны, а остальные – не что иное, как расходный материал. Нынче зло институционализировано, потому допустимо, и человека этот новый порядок более чем устраивает, поскольку он распоряжается собственной судьбой и заправляет чужими, объясняя трагедии вынужденными мерами, реформами или уроком для всех, кто не хочет внимать проповедям о терпении и смирении и порывается изменить законы империи, построенной на костях. Общество искренне верит, что жестокость расправ может быть во благо, если прикрыть ее абстрактными формулировками и эвфемизмами, пошлыми и циничными по своей сути, в газетах и отчетах, поощряет спрос на зрелище, но удивляется, когда о крови заявляют с апломбом. Правду никто не любит, оттого ее всячески стараются смягчить и даже переписать, только бы устранить гнетущую опасность, которую она представляет собой для царства систематизированного хаоса и эффективного разврата, обличая непростительную вину полчищ насквозь греховных созданий.       Человеку этого оказалось мало, поэтому он объявил себя богом, назначил своими апостолами государство и рынок, наказав им нести в народ свое откровение – заповеди в виде диктуемой им морали в сводке новостей, указах и постановлениях. Засев в созданном им рае, последователей своих он сделал рабами и отправил в ад бесконечного цикла работы за минимальный размер оплаты труда и возвел храмы в виде офисных небоскребов и увеселительных заведений, разнузданных и коварных, лишенных какой бы то ни было святости. Он позволяет себе наслаждение быть объектом поклонения, поддерживает культ самого себя, который именует не вероисповеданием, но лояльностью, не испытывает страха перед судом, ведь суд есть он сам. Ложный бог убедителен, предлагает не блаженство в вечности, но комфорт в настоящем, выгоду на своих условиях. Ему неведомы ни милосердие, ни забота о ближнем, ведь все, что его интересует, – обретенная власть, отчего он больше походит на пародию Бога, причем довольно плохую. Остается лишь один вопрос: если настоящий Бог молчит, наблюдая за сим представлением, а человек говорит от Его имени, кто из них хуже?       Если Бог остается нем, значит, в отсутствие высшего суда человек теоретически может взять ответственность на себя, чем он и занимается, перекраивая устои бытия под свои взгляды, тем самым он приближает конец всего и удостоверяется в его неотвратимости, раз за разом объясняя почему вчерашнее зло сегодня необходимо и почему оно понадобится и завтра. Он изымает смысл жизни и надежду на искупление, требует постоянной адаптации под выдуманный им абсурд и сеет страх наказания за неповиновение. Размывает границы между хорошим и плохим, объясняя это тем, что мир стал куда сложнее, чем раньше, но на самом деле лишь потворствует распространению коллективной слепоты. Общество, послушное стадо, будет упускать из виду предупредительные знаки, пока не столкнется с осознанием, что изменить что-либо уже невозможно. Человечество, оскверненное бездействием и потаканием, исчезает не физически, но духовно, беспечно распродавая всю свою святость. У него была не одна возможность предотвратить надвигающуюся беду, а теперь ему остается лишь встречать великую кару.