False Gods

«Сыны человеческие – только суета; сыны мужей – ложь; если положить их на весы, все они вместе легче пустоты.»

– Пс 62:9

      За прошедшие сутки улица, на которой расположен «Санктуарий», не изменилась. Все те же приземистые здания, застроенные тесно друг к другу, и кажется, что некоторые из них сейчас с хлопками вылетят из рядов, подобно пулеметной очереди. У входа в антикварную лавку с латунной вывеской ее хозяин, выряженный в поношенное, залатанное пальто с нелепым воротником из искусственного меха, закрывающим половину его морщинистого лица, громогласно зазывает редких прохожих, но те предпочитают обходить странного мужчину стороной или вовсе перебегать на противоположную сторону улицы, позабыв про правила дорожного движения. С балкончика на втором этаже немолодая женщина отчитывает его за шум и, насупившись при виде плотно затянувших небо грозовых туч, поспешно собирает с бельевой веревки одежду, словно единственное, что может помешать вещам высохнуть, – дождь, а не промозглый воздух января. Было бы удивительно, поменяйся здесь что-нибудь за столь короткое время, например, если бы за ночь построили новый дом или вопреки погоде расцвела вишня, но Чанбин, ищущий любую зацепку для прояснения расследования, готов ко всему.        В течение своей пятилетней карьеры ему пришлось разбираться с бессчетным количеством драк, затеянных рабочими в порту, рутинными душегубствами на почве семейных или дружеских пьяных ссор, поножовщиной в барах, на которые падки члены уличных банд, борющихся за территорию, грабежами лавок и даже сбытом наркотиков, но ни в одном из этих дел не фигурировал такой важный человек. С момента ликвидации президента Пак Чонхи семь лет назад и последовавшего за ней переворота страна не знала столь ошеломляющих убийств достопочтенных граждан. Все региональное отделение полиции гудит, не в силах поверить в случившееся, чем наверняка еще больше раздражает шефа Муна, поутру вновь напомнившему Чанбину о срочности поимки отморозка, который лишил жизни Кун Чунхо, будто без его наставлений он об этом не ведал.        Слабый свет, преломляясь в зелени витражного купола под потолком, льется в просторный зал «Санктуария», рассыпается более размытыми, чем вчера, очертаниями по столикам, диванам и полу, застланному ковролином, что заглушает топот обутых в тяжелые ботинки ног. Сотрудники, освобожденные на эти дни от работы и вызванные сюда для допроса, бодрыми, однако, не выглядят, передвигаясь по пустому клубу, как неупокоенные призраки. Потрясенные произошедшим накануне убийством, они безостановочно говорят о нем: изо всех углов слышатся «Этого просто не может быть!» и «Ну и дела!», и все же нескончаемый поток восклицаний опровергнуть действительность не может, как бы люди ни старались. Сынмин окидывает пронзительным взглядом каждого, выбирая кого следующим пригласить в специально выделенное для них крошечное служебное помещение, когда в дверях появляется запыхавшийся молодой человек.        Квон Ёнхо выглядит на все тридцать пять, хотя ему только недавно исполнилось двадцать три, как узнал Чанбин из его личного дела. Ночная работа в «Санктуарии» явно сказывается на всех его работниках, высасывает жизненные силы, что обращаются выручкой для клуба и развлечениями – для его клиентов. Черты одутловатого лица юноши откровенно неприятные, а в относительно ярком освещении каморки он вовсе безобразен с его сальными волосами, потрескавшимися тонкими губами и маленькими глазами, опухшими настолько, что белков почти не видно. Так и не скажешь, что обслуживает он богатеев, а не пьяниц и останавливающихся в портовых забегаловках иностранных моряков. Впрочем сам он тоже трезвостью не отличается, источая резкое зловоние перегара, что с неудовольствием подмечает и поджавший губы Сынмин, пока Чанбин помогает Квону усесться.        – На работу Вы так же опаздываете? – ехидничает коллега, опустившись на другой стул и закинув ногу на ногу.        – Я всегда стараюсь приходить вовремя, – бормочет Квон, засмотревшись на его начищенную до блеска обувь. Чанбин хмыкает на очевидную ложь – старший сотрудник уже уведомил их о его частых задержках и не таких обыденных, но все еще наличествующих прогулах. Поразительно, как его до сих пор не уволили, если выпивает он, судя по всему, достаточно, чтобы растерять всякий стыд и заявиться на допрос в подобном состоянии.        – Как часто покойный Кун Чунхо посещал «Санктуарий»? – скрестив руки на груди, спрашивает он.        – Господин Кун был одним из наших постоянных гостей, – оторвавшись наконец от разглядывания чужих ботинок, юноша принимается выковыривать грязь из-под неровно остриженных пожелтевших ногтей. – Кому только в голову взбрело его убивать?..       – Это ведь Вы дежурили в коридоре, у приватных комнат, в позапрошлую ночь? – Сынмин пропускает его вопрос мимо ушей и оставляет своим аккуратным почерком пометку в открытом блокноте, что держит на бедре.        – Верно.       – Только Вы там были?       – Да.        – Что насчет Кун Чунхо?       – Пришел один, – задумавшись, отвечает Квон и вытирает ладонью выступивший на низком лбу пот. Чанбин и сам не прочь проветрить это душное помещение, и от исходящей от юноши вони легче не становится, но даже маленького окна под потолком здесь нет. – В соседних комнатах были еще гости, но они потом ушли.       – Кто эти люди?       – Мы не разглашаем имен наших гостей, – говорит он необычайно твердо для того, кто едва ли может встать без дрожи в ногах.        – Это важно для расследования, господин Квон, – терпеливо, но с предельно скучающим и почти не скрывающим презрительности выражением лица настаивает Сынмин, дернув Чанбина, открывшего рот, чтобы разразиться бранью в сторону нерадивого пьяницы, за локоть.       – Нет… – едва ворочая языком, жалобно причитает Квон и яростно качает головой, – нет, это запрещено. Зачем вы меня позвали? Я ни в чем… ни в чем не виноват я. Не виноват. Лучше переговорите со старшими!       Чего-либо внятного от него добиться боле невозможно, с досадой думает Чанбин и кивает Сынмину, чтобы тот сопроводил Квона обратно в зал. Если в тот вечер юноша был пьян, чего отрицать никак нельзя, способен ли был он совершить убийство? Вполне, мысленно соглашается он сам с собой, по нетрезвости и не такое сотворишь. Всю свою небольшую зарплату он спускает на выпивку и вероятные долги, раз не может позволить себе новую, не порванную рубашку вместо этой, пропахшей пролитым на нее дешевым алкоголем и потом. Состоятельный клиент, в одиночестве отдыхавший в комнате, представлял собой занимательный ресурс, пусть и ограниченный кошельком, который эксперты обнаружили пустым, чего Кун Чунхо, не раз посещавший заведение, позволить себе никак не смел. Ради денег человек порой идет на поистине ужасные поступки, гнушаясь законом в первую очередь Божьим, хотя о Нем преступник вряд ли вспоминает, когда вырывает чужую душу из телесной оболочки, а собственную обрекает на вечные муки в преисподней. Чанбин давно перестал верить в загробную жизнь и сомневается, что те, кто идет на грех, вообще беспокоятся о ней.       Следующей в служебное помещение входит Кён Мигён, сменившая неброское платье официантки на юбку с украшающими – скорее портящими – ее изображениями цветов. Она одергивает такую же безвкусную красную блузу и смеряет Чанбина неприветливым взглядом, совсем не похожая на ту испуганную девушку, показавшую им еще не остывший, изуродованный труп. Уверенный в своей безнаказанности человек любит вести себя расхлябанно, нагло, по беспечности своей выдавая куда больше полезной информации, чем может вообразить, и обличая свою мерзкую сущность в нескончаемой грубости.        – К чему этот допрос? – Кён вздергивает острый подбородок и без благодарности принимает протянутый Сынмином стакан воды, хотя сама же только и занимается на работе тем, что расхаживает с подносами по залу и потворствует самым сумасбродным причудам клиентов, или, как у них принято говорить, гостей. Каких только слов ни придумаешь, чтобы прикрыть царящий вокруг порок. – Вы что же, подозреваете меня?       – Необходимая процедура, госпожа Кён, – Чанбин опережает коллегу, не обращая внимания на его шумный вздох. Эту беседу он с большим наслаждением проведет сам. – Скажите, после того, как Квон Ёнхо обнаружил тело Кун Чунхо, он сразу доложил об этом Вам?       – Да, я как раз была у лестницы.       – И что Вы там делали? – спрашивает он, растягивая гласные, упирается локтями на колени и кладет подбородок на сцепленные в замок руки. – Вчера Вы утверждали, что в коридоре, где располагаются комнаты для клиентов, вполне достаточно одного дежурного.       – На случай, если Квону понадобится помощь.       – Помощь в чем? В сокрытии улик?        – Никаких улик я не скрывала, – возмущается Кён, едва ли не подпрыгивая на стуле, и вновь одергивает ползущие вверх коротковатые рукава, – я вообще непричастна к убийству!        – Вы состояли в любовной связи с Кун Чунхо? – продолжает он невозмутимо и кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы подавить рвущуюся наружу усмешку при виде явной растерянности на сероватом лице девушки.        – Какое отношение это имеет к делу? – говорит она поспешно и, помявшись, считает нужным объясниться. – Как я сказала, мы… обеспечиваем нашим гостям достойный отдых. Зачем мне убивать того, кто платит мне?       – И правда, – Чанбин вновь кивает Сынмину, что на протяжении разговора демонстративно не оставлял никаких записей в своем блокноте и хранил молчание, к коему по обыкновению не склонен. Вот же упрямец.       Покончив наконец с допросом, они покидают здание клуба. Дождь за это время так и не пошел – небосвод все так же затянут свинцовыми тучами, смешивающимися с такой же тусклой землей в одно бескрайнее неприглядное пятно, и облаченные в густой туман горы вдалеке только прибавляют тоски. Из закусочной напротив «Санктуария», вывеска которой настолько выцвела, что назначение заведения можно понять лишь по темным кожаным сидениям за потертым стеклом, выходит краснощекий юноша и, подняв взор на творящееся над головой уныние, вздергивает воротник дутой куртки, слишком тесной в плечах. Идущий мимо тучный мужчина с культей вместо кисти – должно быть, отставной механик судостроительного завода, который, лишившись средств к безбедному существованию, возненавидел все человечество за свою убогость – косится на него угрюмо. Непредсказуемость погоды утомляет, но не сравнится с неопределенностью, которая отравляет жизнь всякого. Во сколько человек проснется в выходной день, когда не нужно никуда идти, и проснется ли вообще? Попадет ли под колеса грузовика, проехавшего на красный, погибнет ли или выживет, но останется калекой? Будет ли по дороге домой убит хулиганом из-за пары сотен вон? О подобных ситуациях предпочитают не задумываться, но для тех, кто этому все же подвержен, каждое мгновение растягивается адом ожидания худшего.        «Кто убийца?» есть вопрос столь же неопределенный, мучающий Чанбина куда больше бессмысленных тревог о том, что из-за угла сейчас кто-то выскочит на него с пистолетом и пристрелит, поскольку вероятность этого довольно мала в отличие от событий уже произошедших. Преступником может оказаться любой – Квон, что извечно сидит на мели, Кён, явно неравнодушная к покойному, даже уборщик, который торопился прибрать комнату, хотя приехавшие на вызов эксперты еще не успели все осмотреть. Чанбин знает, что Сынмин захочет убрать кандидатуру официантки из подозреваемых, – подлец и сейчас кривится в возмущении, не сходившем с его лица с тех пор, как он завел с Кён беседу. Коллега всегда долго и упорно стоит на своем, но соображениями делится редко, а у Чанбина не так много терпения и времени для затяжных расследований, оттого присматриваться он будет к каждому, кто присутствовал в клубе в ту злополучную ночь.        Под ботинком негромко хрустит сорванный со стены лист бумаги, и Чанбин наклоняется, чтобы поднять его. Очистив его от прилипшей грязи, он пренебрежительно хмыкает – всего лишь афиша кинофильма с изображенной на ней девицей в шелках, едва ли прикрывающих ее обнаженное тело. О предстоящей к прокату уже в следующем месяце «Шелковице», одной из тех эротических лент, которыми в последние годы увлеклись многие его сограждане, он немало наслышан от коллег со станции; некоторым откровенно не терпится посмотреть ее и, разумеется, по окончании отдать большее предпочтение развратным сценам, чем заложенному в историю смыслу. Так было и с «Меж колен», и с «О Удон», собравшими в день премьеры столько зрителей, что офицерам пришлось выстраиваться у кинотеатров и следить за порядком, а молва о них гуляла по всем салонам и барам даже недели спустя. Над ухом ворчит Сынмин, заприметивший курящего у входа в «Санктуарий» бармена Мо Чонхуна. В собеседнике его узнается Хан Джисон, тот самый журналист-бунтарь, что намедни пытался выведать все, что касается дела Кун Чунхо. Вот он снова здесь, в огромных очках, съезжающих на кончик носа, и с портфелем под мышкой, бодрее их всех вместе взятых и все еще невыносимо надоедливый хотя бы просто тем, что дышит здесь, а не в куче кварталов отсюда.        – Господин Мо, Вам было велено воздержаться от общения с прессой на время проведения расследования, – бросает Сынмин резко, приблизившись к ним.       – Мы просто обсуждали погоду, офицеры, ни к чему волноваться, – Джисон раскидывает руки в стороны, едва не выронив портфель, но вовремя спохватывается. Он широко улыбается, и озарившееся лицо его можно было бы счесть самым приятным из всех, что Чанбину довелось сегодня видеть, если бы не его профессия, которая сводит на нет всякое проявление доверия к его персоне.        – Проваливай отсюда, поганец любопытный, – он взмахивает рукой, но репортер, посмеиваясь, только пожимает плечами и кивает на прощание бармену, прежде чем развернуться и пружинистой походкой направиться к автобусной остановке.        – Где сейчас находится Ваш директор? – обращается к Мо Сынмин, проводив Джисона долгим недобрым взглядом.        – У директора Нана нервишки шалят, так что зиму он проводит на Чеджу, здоровье поправляет, – не удосужившись отвернуться, тот выдыхает дым в его сторону. Чанбин борется между порывом отвесить ему тяжелую оплеуху и закурить самому, но давит в себе оба желания. – Нет ничего лучше, чем освобождение от окружающего тебя зла.       – В этот раз ему даже грязевые ванны не помогут.       Человек удивительно изобретателен, когда дело касается избегания ответственности, причем не столько физического, ведь это требует усилия, а внутреннего, почти незаметного, замаскированного под поиск оправдания в «сложных временах». Он необязательно складывает с себя полномочия – привилегий лишаться не хочется никому, – но уходит от трудностей, в определенной степени элегантно трансформирует реальность так, чтобы в ней не оставалось места для собственных ошибок. Он строит из себя жертву и чем чаще вживается в эту роль, тем правдоподобнее она кажется прежде всего ему самому. Со временем это становится привычкой: ответственность начинает казаться чем-то чужеродным, несправедливым требованием. Легче винить во всем обстоятельства и других людей, рассуждать о том, почему многие из дверей оказываются запертыми вместо того, чтобы найти в себе смелость отворить их. Однако как бы человек ни пытался, все, от чего он так старательно бежит, непременно его нагонит, и платить придется вдвое больше.       – Ты бесишься, – утверждает Чанбин, садясь за руль их служебной машины. На самом деле у Сынмина тоже есть водительские права, но каждый раз он словно нарочно умудряется нарушать правила дорожного движения, превышая скорость, так что лучше взять все в свои руки и не подвергать никого опасности, которая и так волочится за ними по пятам, когда они выезжают на задания. Может, коллеге просто нравится ходить по лезвию ножа – на что только ни решишься, чтобы почувствовать себя живым.        – На меня только что дыхнули самым омерзительным табаком, какой не найдешь даже у шефа, – бесстрастно говорит тот под щелчок пристегнутого ремня.        – Буду знать, как довести тебя до ручки в следующий раз, – забавляется он, заводя мотор. К его счастью, их дела с «Санктуарием» на сегодня завершены, и можно покинуть узкую улицу, впечатление от которой оседает на коже липким холодом слежки, что ведут словно из всех окон одновременно.        – В таком случае не удивляйся, если однажды я плюну в твой обед.       – Не трогать мою еду.        Сладковатый яд клуба совсем перестает горчить на языке, как только они выезжают на проспект, где дышится немногим легче, и возвышающийся над куполом шпиль боле не отражается в зеркале заднего вида, скрывшись за зданием банка. Автомобиль неспешно катится по влажному асфальту мимо уродливых куч сметенного на обочины снега, почерневшего, будто покрывшегося плесенью. Чанбин стискивает зубы, подавив зевок, и посматривает на тротуар, где нагромождены магазины с отсыревшими стенами, вдоль которых снуют люди в одинаково темных одеждах. Меж ними рыскает дворняга с погрызенным ухом в надежде, что ей сегодня что-нибудь перепадет, но до чужого горя никому нет дела. Чанбин любит Пусан, однако зиму здешнюю не переносит: не то чтобы летом город как-то отличается, но именно зимой, пока властвуют слякоть и пронизывающий ветер с берега, обнажается все его равнодушие.        На углу Чунан-дэро и 691-бон-гиль Сынмин выпрямляет спину и дергает его за плечо в не терпящей возражений просьбе остановиться. Коллега по дурной привычке своей вновь позволяет себе слишком многое, но Чанбин уже привык – почти всегда – полагаться на его чутье. Двери машины распахиваются почти синхронно в момент, когда молодой мужчина в тенистом, пустынном переулке тянет за лямку сумки, которую девушка безуспешно пытается удержать. Тот оборачивается на зычный окрик и, прижав украденную вещь к груди, срывается с места. Чанбин без промедления бросается за ним, отдаленно уловив голос Сынмина, удостоверяющегося в безопасности пострадавшей. Позволяет себе кривую ухмылку, стоит незнакомцу, поскользнувшись на замерзшей луже, свернуть на 68-бон-гиль, – из тупика этому простаку, очевидно не так хорошо знакомому с районом, точно не сбежать.        Пушистые комья снега обрушиваются с крыши дома на жестяной навес, гулким эхом вторят свирепо громыхнувшему мусорному баку, с которым сталкиваются двое. Пальцы скользят по тонкой кожаной куртке, и Чанбин крепче цепляется за нарушителя, тощего, с впалыми щеками и залегшими под глазами жуткими тенями, но отчаянно сопротивляющегося перспективе потерять свою свободу, которую сам же поставил на кон, как только свернул с законопослушного пути. У каждого есть свои причины поступать определенным образом, но Чанбина, приученного отметать всякую жалость к бедам других, они мало интересуют. Всего на миг сознание гневно обжигает мысль ухватить юношу за горло, пока тело не обмякнет с последним предсмертным хрипом, но он топит пугающий своей заманчивостью порыв, запрещает себе преступать грань, которую по долгу своему призван охранять. Коллега поспевает на помощь вовремя и с большим самодовольством застегивает наручники на скрученных за спиной запястьях вора.       – Пойдешь с нами, дружок, погреешь задницу в участке, – приговаривает Чанбин, стоит тому возобновить потуги вырваться, и позволяет Сынмину, приосанившемуся, словно предотвращение мелкого преступления есть исключительно его заслуга, вести его к машине. Сам он немного отстает и часто моргает, чтобы сбросить устрашающее наваждение, прежде чем вернуть сумку бедной девушке и отправить ее восвояси с наказом не забредать в слишком тихие, оттого подозрительные даже днем места. Небеса разверзаются безмолвно, но неотвратимо, погребая под мокрым снегом неприкрытые головы и вычищенные дороги и безразлично стирая следы чужой неудачи в безлюдном переулке.       «Почему бы и нет?» – еще один вопрос, порождающий неопределенность. Осознание собственной власти начинает просачиваться в разум понемногу, словно тонкий ручей, который со временем превращается в реку, а затем – в поток, способный выйти из берегов и затопить все вокруг. Искушение стирает границы медленно, терпеливо, опутывая тьмой дум о вседозволенности, даже избранности. Поначалу власть оправдывает малое: небольшую несправедливость, крошечную ложь, едва заметное зло. Все под благовидным предлогом, и человек верит в свою исключительность, в то, что именно ему суждено позаботиться о мировом порядке, который он подстраивает под свои убеждения. Каин, вероятно, тоже не считал себя чудовищем в момент, когда заносил ослиную челюсть над головой брата. В конечном итоге человек приходит к простой правде о том, что он может все, стоит ему лишь захотеть. Для подавления сих мыслей созданы закон и мораль, но и они оказываются попраны, как только необъяснимое, первобытное желание испытать себя и других одерживает верх. Нет пункта ни в одном нормативном правовом документе, который мог бы остановить того, кто сам себя объявляет законом. В этой холодной, ясной логике и заключается деградация души. Настоящая сила кроется в решимости сохранить человеческое в себе, даже когда обстоятельства позволяют стать чем-то иным. Однако не всякий способен обуздать зверя, заточенного внутри, поэтому мир нуждается в защите не только от очевидных преступников, но и от скрытой возможности зла, которая есть в каждом и которая рано или поздно превратит вчерашнего праведника в того, от кого, как он сам когда-то думал, нужно оберегать всех.

***

      Сорок один – столько шагов от входа к предсекционной Чанбин делает в этот раз, что ровно на один меньше, чем он совершает всегда. Должно быть, всему виной грызущее его нетерпение, в котором прошла неделя и которое помешало ему в полной мере насладиться выходными, поскольку провел их он в мучительном ожидании результатов экспертизы. В пятницу он справился у Минхо о готовности анализа крови, о чем незамедлительно пожалел, поскольку был весьма красноречиво послан к черту с напоминанием о том, что в обычное время процедура занимает по меньшей мере месяц, поэтому он должен быть благодарен за то, что ждать придется всего несколько дней. Вот только даже сутки, проведенные в неведении, ложатся на плечи его железным грузом взбешенного разочарования шефа Муна, которым тот его щедро одаривает. Чанбин уверен, что миг, когда он побьет рекорд Сынмина и преодолеет это расстояние за тридцать четыре шага, уже не за горами.        Сынмин, к его досаде, выглядит вполне отдохнувшим и следует за ним по пятам послушно, хотя слово это мало подходит тому, кто намеренно ищет повод, чтобы оспорить его авторитет. Его бахвальства от поимки вора хватило на пару часов, хотя коллега взял от них все, заявив, что округ без его наблюдательности не справлялся бы с повседневными обязанностями, и уже на следующий день донимал Чанбина нотациями о том, как стоит вести дела. По крайней мере Чанбин отомстил ему, выпросив в забегаловке напротив станции лежалый соленый хлеб вместо свежего и передав его Сынмину за обедом – за хорошую работу. Без очередных замечаний со стороны другого о его неудачном выборе выпечки, разумеется, не обошлось, но он был доволен своей маленькой шалостью.       Тлетворный дух комнаты осмотра встречает их бодрящей резью, щиплющей в носу. Она скручивает внутренности в тугой узел, кислым комом подкатывает к горлу, оседает на волосах и одежде безошибочным гнилостным запахом, исходящим от лежащего на столе бездыханного тела пожилого мужчины. Вздувшийся, с извивающимися тонкими прожилками застывшей, разлагающейся крови под позеленевшей кожей, он растерял все достоинство и прежнюю красоту, оставив после себя лишь вонючую безобразную оболочку. Поддавшись любопытству, Чанбин приближается к нему, чтобы лучше рассмотреть крошечное отверстие на заплывшей шее. Ровный укол, задевший вену и превративший некогда мыслящее существо в обузу для возможных родственников и чужих глаз, от которой хочется как можно скорее избавиться и которую скоро забудут, ведь о мертвых предпочитают не вспоминать, чтобы не рушить собственный хрупкий покой.       – Да у меня сегодня полно гостей, – монотонно говорит Минхо, появляясь в дверях своего кабинета, смежного с предсекционной. Чанбин не перестает дивиться тому, как он днями просиживает в стенах, впитавших в себя трупные ароматы, и не испытывает хотя бы небольшой тошноты, но тому, кажется, все нипочем.       – Уверен, мы будем поинтереснее, – он кивает на распростертого пред ними старика, – и поживее.       – Сомневаюсь, – показательно нахмурившись при виде подошедшего к ним Сынмина, словно одно его присутствие куда более неприятно, чем царящая вокруг смерть, эксперт с гордостью хлопает по краю стола, в паре сантиметров от прикрытого белоснежной тканью бедра. – Познакомьтесь с отцом Климентом, или На Квансу. Подарок от Чон Юнхо. Помер еще неделю назад от колотого в глотку, случай почище, чем с вашим пернатым другом. Святоша так бы и валялся у себя дома до февраля, но, видать, прихожанам настолько не понравилась воскресная проповедь из уст его коллеги, что они переполошили весь район в поисках своего любимого промывателя мозгов.        – И почему именно Юнхо достаются такие дела… – бормочет Чанбин и, качнув головой, следует за Минхо, поманившим их указательным пальцем, в кабинет.        – Тоже хочешь копаться в нижнем белье богобоязненных? – слышится насмешливый голос Сынмина.        – Обойдусь.       Помещение, где эксперт проводит свободное от вскрытия трупов время, воплощает собой упорядоченный хаос, из которого соткан сам Ли Минхо. Блеклые, серо-зеленоватые стены с отколовшейся в нескольких местах краской и трещинами под потолком увешаны пожелтевшими листами бумаги с погнувшимися на не закрепленных кнопками углами: анатомические плакаты со схемами внутренних органов и человеческим скелетом с пририсованными на черепе рожками, обязательные правила санитарии с маленькой морщинистой рожицей, которую Минхо оставляет везде, кроме официальных документов, хотя с радостью отметил бы ей и их. В дальнем углу висит овальное зеркало, установленное над потускневшей эмалированной раковиной, – Чанбин отражается в нем с глубокой усталостью на побледневшем за пасмурные месяцы лице, но списывает он это на странное освещение кабинета. Центральное место занимает тяжелый письменный стол из имитации темного дерева с массивным телефоном с вращающимся диском, затерявшимся среди неровных стопок папок с делами, с разбросанными чернильными ручками и кружкой с недопитым, уже остывшим утренним кофе, который Минхо предпочитает настолько горьким, что зубы сводит.       – Уже читали? – он протягивает Чанбину сложенный выпуск «Джунан ильбо», еще новый, ярко пахнущий типографской краской.       На первой полосе красуется жирный заголовок: «Страшное убийство в элитном ночном клубе». Чанбин наспех пробегается глазами по статье, мрачнея все больше с каждой строчкой. Не смягченное цензурой описание обнаруженного тела сына достопочтенного Кун Ильсона, возмутительный по своему содержанию абзац о равнодушии медлительной полиции, почти театральные риторические вопросы о сомнительной морали властей – все, что они надеялись держать в тайне как можно дольше, бессовестно просочилось в массы. Имя Хан Джисона, напечатанное в конце этого ядовитого памфлета, не оставляет никаких сомнений в том, что мерзавец Мо все же успел поделиться с ним подробностями дела. Нет надобности представлять лицо Мун Йонсу этим утром, когда он взял в руки выписываемую газету, никогда не скупящуюся на критику правящего режима, витиеватую, намеренно размытую, но предельно ясную для тех, кто умеет искать подоплеки.       – Говорил же, надо было бросить этого журналюгу в подвал, – цокает он и передает материал Сынмину, устроившемуся на одном из жестких деревянных стульев рядом со столом, которые эксперт сам притащил из кладовой отдела, посчитав, что неудобные сиденья помешают посетителям надолго задерживаться в его кабинете.       – И тем самым подставить самих себя по его возвращении на свободу, – снисходительно тянет Сынмин, не отрываясь от чтения статьи. – Великолепный ход мыслей, лейтенант.       – По-твоему, бездействовать и ждать взбучки от шефа Муна лучше?       – Вы ошибаетесь, если думаете, что я смогу облегчить вам задачу, – эксперт, занимавший себя рассматриванием штемпельной подушки с подсохшими краями, забавно выпучивает и без того большие глаза и раскрывает лежащую на верху ближайшей к нему стопки папку с нанизанной на скрепку бумажкой, где значится выведенная от руки фамилия Кун. – У вашей птички хроническое отравление мышьяком. Из анализов крови и того пюре, что осталось у него вместо потрохов, можно заключить, что на момент смерти он принял не больше грамма, от такого не загнешься. Но мышьяк обнаружен и на концах его волос, а для подобного эффекта употреблять его нужно по меньшей мере месяц.       – Хочешь сказать, что Кун Чунхо все это время пичкали отравой? – недоумевает Чанбин и, поддавшись невыносимому желанию закурить, достает из кармана брюк пачку сигарет. Формально здесь курить запрещено, но металлическая пепельница рядом с телефоном и окурки в ней говорят об обратном. Минхо не будет собой, если не перепишет давно установленный, строгий порядок под себя.       – Или он все устроил сам, что не исключено, – Сынмин складывает газету и принимает от Минхо папку с анализами. Всего на миг пальцы их ненароком соприкасаются, но эксперт все равно шумно вздыхает и опускает помутневший взгляд в стол. – Известны случаи, когда люди на протяжении длительного времени принимали яд, чтобы выработать в себе невосприимчивость к нему. Вряд ли для политических фигур это нечто из ряда вон выходящее.       – Если взять за основу теорию, что мышьяк ему все же давали без его ведома, это лишь подтверждает предумышленность убийства… и не сужает круг подозреваемых, – Чанбин выдыхает густое облако белесого дыма, что, извиваясь, подобно венозной сетке на лице священника в соседней комнате, неспешно устремляется к потолку. – Чтобы распотрошить человека, нужна большая физическая сила… хотя и женщина, узнавшая о неверности мужа или подлости любовника, способна на многое.       – Все еще сомневаешься в невиновности Кён Мигён? – спрашивает Сынмин, и он хмурится, заметив знакомое снисходительное выражение на лице коллеги.        – А ты все еще отказываешься признать ее подозрительность?       Чанбин понимает, что за годы службы стал человеком донельзя мнительным. Затхлая сырость в подвал просачивается не сразу, сперва ненавязчивым ароматом, затем удушливой вонью, терпеть которую невозможно. Так же и с его привычкой подозревать все и вся, но зачастую сие пристальное внимание окупается. Люди выдают себя, даже когда прикладывают неимоверные усилия для обратного, – дрожь плеч, неосторожно брошенное слово, тень, проскользнувшая по на первый взгляд равнодушным чертам. Одинаково подозрительны и виновные, и невиновные. Первые боятся разоблачения, вторые – несправедливости, и разница между ними тоньше завесы табачного дыма, заполнившего кабинет судмедэксперта. Каждое новое лицо есть потенциальный виновный, каждый свидетель суть возможный лжец. Правда слишком неопрятна, неудобна, и все стараются избежать ее огласки, но Чанбин давно растерял наивность, которая присуща каждому с рождения, но которую жизнь без колебаний отнимает, когда посчитает нужным. Чаще всего причина преступления кроется в банальной мелочности. Люди в большинстве своем убивают не из-за великих идей, а из-за денег, обид и, если говорить об извращенных умах, скуки. Никакой романтики в этом нет.        – Кто эта удивительная женщина, заставившая самого Ким Сынмина защищать ее вопреки здравому смыслу? – обращается Минхо к Чанбину, с преувеличенной заинтересованностью сортируя необъятную кучу документов на столе, которые наверняка лежат там с прошлой осени, ведь он слишком ленится убрать их в архив, обустроенный за спиной, в шкафах со скрипучими дверцами и прогнувшимися под весом бумаг полками.       – Ревнуете, сонбэним? – склонив голову к плечу, Сынмин позволяет себе небольшую улыбку.       – Команды «голос» не было, песик.       – Я избавляю тебя от необходимости перенапрягать мозг, – веселится он, нисколько не обижаясь из-за грубости в чужом тоне, и с легкой надменностью пожимает плечами. – В твоем возрасте это вредно для здоровья.       – Отставить разборки, у нас тут предумышленное убийство должностного лица, – обрывает их Чанбин приказным тоном, отточенным за время прохождения военной службы, и, сделав последнюю долгую затяжку, тушит сигарету в потертой пепельнице. – Кун Чунхо благодаря своему отцу, который вовремя похлопотал за него, находился при Министерстве сельского и лесного хозяйства. И теперь, будь мы прокляты, вся страна о знает о его смерти.        – Я свою работу выполнил, остальное за вами, – Минхо торопливо вскакивает с места с прижатыми к груди папками и разворачивается к шкафам, намекая на нежелательность присутствия полицейских в его кабинете. – Удачи с поисками преступника… какого пола он бы ни был.       Истина есть один из самых переоцененных ресурсов человечества. Ее любят упоминать, ею клянутся, за нее борются, но при первом удобном случае обменивают на нечто более практичное, как, скажем, репутация или материальный достаток. Если бы правда действительно имела ту ценность, которую ей приписывают, мир выглядел бы иначе, более честным, но, что парадоксально, менее устойчивым. Она редко бывает бескорыстной: вежливость, дипломатия, даже риторика – все это, по сути, аккуратно замаскированная ложь или в лучшем случае полуправда, допустимые искажения, совпадающие с общественными ожиданиями и чаяниями подтверждения своей несуществующей значимости. Есть особая ирония в том, что истина требует мужества, но почти не вознаграждает за него, не одевает говорящего ее в мантию славы, как принято считать. Как только она начинает противоречить относительно безопасному порядку, этой паутине фальши, властвующей над миром, ее либо оспаривают, либо игнорируют. Иногда кажется, что мир этот уже не исправить.       Рассвет нового дня брезжит нехотя, скупо освещая тянущиеся ввысь многоквартирные дома сквозь столпотворение облаков. Хмурый мужчина не успевает отойти от подъездной двери, как поскальзывается на ледяном настиле, протянувшимся от здания к его старенькой машине, припаркованной неподалеку. Ругань его эхом летит по двору, подпевает крикам парящих по городу чаек, извечно голодных и считающих нужным оповещать об этом всю округу с раннего часа. К счастью, импровизированный концерт не доносится до верхних этажей с плотно закрытыми окнами в отличие от несмелых лучей, все же заглядывающих внутрь. Они ползут по паркету маленькой квартиры, покоцанному деревянному столу, заваленному бумагами и талмудами по уголовному праву, свежим, но мятым простыням, спасающим погруженного в неспокойную дремоту Чанбина. Он провел полночи, изучая материалы о министерской деятельности Кун Чунхо, и вылезать из постели до оглушительной трели будильника попросту отказывается.        С губ его, пересохших за ночь, срывается вымученный стон, стоит телефонному звонку прорезать затишье спальни, и он на ощупь тянется к трубке и мычит вместо приветствия. Распахивает горящие глаза, когда визгливый голос Мун Йонсу окончательно вырывает его из сонного блаженства. Накануне, спустя полторы недели после первого убийства, было совершено второе.