Hetalia World

      Утро в андалузском городке было знойным и звонким. Воздух, густой от запаха жасмина, нагретых камней и далекого моря, вибрировал под криками разносчиков, смехом детей и перестуком каблучков по брусчатке. Рынок, раскинувшийся под огромным белым тентом, буйствовал красками: алые пирамиды перцев, изумрудные горы артишоков, лимонные каскады айвы. В этой симфонии жизни Т/И чувствовала себя своей. Ее глаза с любопытством скользили по прилавкам, а волосы, непослушные и живые, выбивались из-под легкого платка.       Целью ее вылазки был арбуз — большой, полосатый, символ грядущего летнего пикника, который они с Антонио задумали устроить у ручья в предгорьях. Выбрав самый тяжелый, увесистый плод, обещающий сочную ало-сахарную сердцевину, она с трудом взвалила его на сгиб локтя. Чтобы не выронить и не испачкать светлое платье, она инстинктивно накинула на ношу свой легкий летний платок, создав импровизированную люльку, и прижала драгоценную ношу к груди, к животу.       Именно этот жест, столь естественный и невинный, стал катализатором забавного недоразумения. Медленно пробираясь сквозь рыночную толчею, T/И ловила на себе взгляды. Сначала мимолетные, потом все более заинтересованные и добрые. Пожилые женщины, сеньоры с мудрыми, иссеченными морщинами лицами, сидевшие у входа в свои лавки, начинали перешептываться, кивать в ее сторону. Их глаза, острые и всевидящие, видели не просто девушку с арбузом. Они видели молодую женщину, несущую нечто круглое и ценное, бережно прикрытое тканью у самого тела, с выражением легкой сосредоточенной нежности на лице. В их традиционном, укорененном в тысячелетних устоях мире, эта картина имела одно-единственное толкование.       Первой поднялась с табурета донья Консепсьон, аптекарьша. Подойдя к Т/И, она ласково положила руку ей на плечо, и ее голос прозвучал торжественно и проникновенно: — ¡Niña, qué bendición! ¡Enhorabuena! (Дитя, какое благословение! Поздравляю!) T/И, сбитая с толку, растерянно улыбнулась, приняв это за общую любезность. — Gracias, señora. (Спасибо, сеньора.) — прошептала она, пытаясь двинуться дальше. Но тут ее уже окружили. Донья Росарио, продавщица оливок, донья Пилар из мясной лавки. Их лица светились искренней, почти материнской радостью. — ¡Felicidades! (Дай Бог здоровья!) — Обязательно нужно есть больше миндаля, деточка, для косточек! — А после родов — настой из полыни, я тебе дам! Волна поздравлений накатывала на T/И, которая лишь глубже погружалась в океан недоумения. Она кивала, улыбалась, благодарила, полагая, что это такая своеобразная форма местного гостеприимства или, возможно, они приняли ее за кого-то другого. Ее легкая смуглая краска на щеках от жары была истолкована как милая стыдливость. Она не понимала главного: в их глазах она уже носила под сердцем не арбуз, а дитя, плод своей страстной любви, и этот груз был самым почетным и радостным для любой женщины их мира.       Идиллия всеобщего восхищения была нарушена звуком, который мог издать только он. Со стороны главной площади донесся раскатистый, солнечный смех, перекрывший на мгновение гул рынка. И вот он появился, виновник всего этого торжества и единственный, кто мог прояснить ситуацию. Антонио шел широким, уверенным шагом, рассекая толпу, как корабль — волны. Его зеленая рубашка была распахнута, на лице сияла улыбка во весь рот. — T/И! ¡Mi sol! ( Моё солнце!) Я тебя везде искал! — крикнул он, и его голос был подобен фанфарам. Он подошел, не замечая контекста, и, не долго думая, схватил ее свободной рукой за талию, притянул к себе и громко, сочным поцелуем приложился к ее щеке. Женщины замерли в благоговейном восторге: вот он, будущий отец, такой сильный, такой влюбленный! Антонио, наконец, оторвавшись, заметил их взгляды, полные умиления. — ¿Qué pasa, señoras? (Что случилось, сеньоры?) — спросил он весело. Донья Консепсьон выступила вперед с важным видом. — Мы поздравляем вас с такой чудесной новостью! Ваша T/И просто светится! Испанец на секунду замер. Его быстрый взгляд метнулся к смущенному лицу T/И, к арбузу, бережно прикрытому платком у ее живота, к сияющим лицам старушек. И тогда понимание, стремительное и ясное, озарило его. Его глаза, эти зеленые озера, расширились, а уголки губ задрожали. Сначала из его груди вырвался сдавленный звук, затем еще один. И вот уже его могучий, ничем не сдерживаемый хохот покатился по рынку, звонкий и заразительный. Он смеялся так, что держался за живот, смеялся, вытирая слезы, смеялся, глядя то на возлюбленную, то на женщин. — ¡Ay, Dios mío! (Ау, Боже мой!) ¡No, no, señoras! (Нет, нет, сеньоры!) — наконец выдохнул он, едва переводя дух. — ¡Es una sandía! (Это арбуз!) Просто арбуз! Он ловко подхватил ношу из рук ошеломленной Т/И, сдернул платок и, как триумфатор, поднял над головой большой полосатый плод. Наступила пауза. Затем на лицах женщин медленно, как восход, проступило осознание. Их брови поползли вверх, рты округлились. Всеобщее «¡Ay!» разочарования, замешательства и досады пролетело над рядами прилавков. Но почти сразу же их замешательство сменилось новым взрывом смеха, на этот раз — над собой. Смеялись все: и обманутые старушки, и Антонио, и, наконец, сама Т/И, которая, наконец поняв суть комедии, прислонилась к его плечу, беззвучно трясясь от хохота.       И тогда Антонио, все еще смеясь, опустил арбуз, одной рукой обнял Т/И за плечи, а другой нежно положил ладонь ей на живот, поверх платья, там, где еще не было ничего, кроме мечты о будущем, которую они, возможно, однажды создадут вместе. И сказал, обращаясь уже не к толпе, а только к ней, тихо, так, что слышала лишь она одна: — Pero… quién sabe, mi sol. Tal vez algún día. (Но... кто знает, мое солнце. Может быть, когда-нибудь.) И в его словах, и в его прикосновении не было ни капли иронии над ситуацией. Была только безграничная нежность и обещание, данное под испанским солнцем, под взглядами улыбающихся старушек, в ароматном воздухе рынка, полного жизни. Этот миг, смешной и пронзительно искренний, стал еще одной жемчужиной в ожерелье их солнечной, страстной и нежной любви.