Hetalia World

      Кухня Романо была его святилищем. Здесь царил идеальный, понятный ему порядок: ножи были наточены до бритвенной остроты, оливковое масло стояло на почетном месте, а пучки душистых трав сушились под потолком. И в этом святилище, под мягким светом вечерней лампы, разворачивался маленький, лишенный всякого священного трепета ритуал.       Романо, сосредоточенно помешивая соус в сковороде, потребовал у T/И передать ему базилик. Она, с игривым блеском в глазах, протянула ему не ту баночку, а маленькую фарфоровую емкость с острыми перчиками чили, которые он терпеть не мог. — Эй, не смеши! — буркнул он, не отрываясь от плиты. — Базилик. Зеленый. Пахнет. — А это не он разве? — с невинным видом спросила она, поднося баночку с чили к его носу. — Пахнет же. Остро. Он обернулся, и в его темных глазах вспыхнули знакомые искорки уже не ярости, а того самого азарта, который возникает только с ней. Он потянулся за правильной специей, но она была проворнее. Легким движением она схватила заветную баночку с сушеным базиликом и, смеясь, отпрыгнула к столу. — Верни! — рявкнул он, но в его голосе уже звучал смех. Он бросился за ней. Началась беготня. Она виляла между стульев и стола, а он, стараясь не задеть кастрюли, ловил ее. Ее смех, звонкий и беззаботный, заполнял кухню, и даже его ворчание: «Попадись мне, я тебе покажу!» — было лишено всякой угрозы. В конце концов, он загнал ее в угол между холодильником и кухонным столом. Дыша тяжело, он уперся руками в столешницу по обе стороны от нее, запирая в импровизированную клетку. — Ну все, сдавайся, бандитка, — прошептал он, его лицо было всего в сантиметре от ее, а в глазах плясали огоньки. — Или соус подгорит, и виновата будешь ты. — Не сдамся, — выдохнула она, все еще сжимая баночку. Чтобы защитить трофей, она резко подняла руку высоко над головой, встав на цыпочки. Ее движение было неловким, и она слегка потеряла равновесие. Инстинктивно, чтобы поддержать ее и не дать упасть, Романо сделал шаг вперед, оказавшись вплотную. Одной рукой он схватил ее за запястье, пытаясь дотянуться до баночки, а другой уперся в стол для устойчивости, фактически оказавшись между ее ног. В этой борьбе ее легкое летнее платье сползло, обнажив кожу бедер.       Они замерли в этой позе, внезапно осознав ее двусмысленность. Его тяжелое дыхание было теперь не только от беготни. Ее смех затих. Воздух накалился, стал густым, как его соус. Он смотрел на нее, и в его взгляде было уже не только упрямство. Она смотрела на него, чувствуя, как ее сердце колотится где-то в горле. Он медленно, почти нерешительно, наклонил голову, его губы были в сантиметре от ее шеи…       В дверном проеме кухни раздался громкий, театральный вздох умиления. Они вздрогнули и резко развернули головы.       Дедушка Рим стоял там, прислонившись к косяку, со сложенными на могучей груди руками. Выражение его лица было самым довольным и сентиментальным, какое только можно себе представить. Его глаза, полные слез умиления, блестели в свете кухонной лампы. — О, miei cari nipoti! (О, мои дорогие внуки!)— воскликнул он густым, проникновенным баритоном. — Просто взгляните на это! Какая картина! Какая страсть! Какое… наследие! Ловино отпрянул от T/И, как обожженный. Его лицо, секунду назад выражавшее нечто нежное и сосредоточенное, исказилось в маске чистого, немого ужаса. Он выпустил ее запястье так резко, словно оно было раскаленным железом. — Де… Дедушка Рим! Это не то, что ты думаешь! — выпалил он, и его голос сорвался на визгливую, отчаянную ноту. Он начал дико жестикулировать, указывая то на девушку, то на баночку с базиликом, которая наконец выпала из ослабевших её пальцев и с глухим стуком покатилась по столу. — Мы просто… она украла базилик! БАЗИЛИК, понимаешь?! Я пытался его вернуть! Это была… борьба! Но Древний Рим лишь снисходительно покачал головой, его улыбка стала еще шире и понимающее. Он сделал несколько шагов вперед, с видом опытного режиссера, оценивающего идеальную сцену. — Не скромничай, мой мальчик! Я все видел! Этот пыл! Этот огонь в глазах! Эта… хватка! — он сделал выразительный жест, сжимая воображаемый предмет. — Ты ведешь себя как истинный потомок великой культуры! Завоевывать, добиваться, не отпускать желаемое… О, это напоминает мне мои молодые годы с прекрасными дамами из завоеванных провинций! Каждое слово деда било по Романо, как молот. Щеки парня пылали таким ярким румянцем, что, казалось, освещали всю кухню. Он был готов провалиться сквозь пол, сжечь дом дотла или немедленно умереть. — НЕТ! — завопил он, хватая себя за волосы. — Нет-нет-нет! Это не «завоевание»! Это была паста! ПАСТА АЛЬ ПЕСТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!» Т/И, пришедшая в себя, поспешно спрыгнула со стола и поправила платье. Ее собственное лицо было розовым от смущения, но в ее глазах, помимо шока, читалось и дикое веселье от этого абсурда. Она попыталась помочь: «Правда, Дедушка Рим, мы просто дурачились…» Но старый император был неумолим. Он подошел к Ловино и с отеческой гордостью положил тяжелую руку ему на плечо, заставив того вздрогнуть. — Я так горжусь тобой, Романо, — проговорил он со слезой в голосе. — Всегда думал, что только Фелисиано унаследовал мое… э-э… умение ценить прекрасное. Но я ошибался! Ты хранишь в себе ту же римскую страсть, просто скрываешь ее под маской грубости! Прямо как легионер после долгого похода!— Он многозначительно подмигнул Т/И. —Береги его, cara (дорогая). В нем бьется сердце настоящего римлянина. Немного неуклюжего, но пылкого! Для Ловино это было последней каплей. Он издал звук, средний между стоном и рычанием, выскользнул из-под дедовой руки и, не в силах вынести позора еще секунды, бросился прочь из кухни. Его отчаянный крик «Vaffanculo a tutto!» («Пошло все к черту!») донесся из глубины коридора, а затем грохнула дверь спальни. В наступившей тишине кухни пахло подгоревшим соусом. Дедушка Рим вздохнул с глубоким удовлетворением и поднял с пола баночку с базиликом. — Ah, l'amore! (Ах, любовь!) — философски изрек он, вручая ее ошеломленной Т/И. — Она всегда находит способ проявиться. Даже среди… кухонной утвари. Простите, что прервал. Пожалуйста, продолжайте. Только, пожалуйста, выключите огонь под сковородой. И с этими словами, оставив девушку одну среди запаха гари и нелепости, дедушка Рим растворился в воздухе так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь воспоминание о своей довольной улыбке и полное, оглушающее фиаско своего внука. Т/И, глядя на запертую дверь спальни и дымящуюся сковороду, не знала, плакать ей или смеяться. В итоге она выбрала смех — тихий, истеричный, понимающий. Жить с наследником Римской империи, как выяснилось, означало жить в постоянном римском театре абсурда.