Клякса от чернил

Девушка стояла перед зеркалом в комнате, через отражение наблюдая как мать роется в её рюкзаке. По приходу домой она успела вернуть зажигалку на место и сжечь пачку от сигарет, лишь бы не оставить никаких следов. Октябрь близился к концу, классы постепенно начинали готовить к контрольным.        «В Японии, всё совсем не так как в России. » – гласил Анен дневник – «Даже учаться они странно. Первый триместр с апреля по июль, а второй с сентября по декабрь.» Перестраиваться на новое расписание, другой режим времени, новую систему обучения, совсем другую жизнь было безумно сложно. Все казалось таким непривычным, запутанным и странным... А может Ане просто не хватало самостоятельности и смелости. Повсюду за шею ее таскала мама, маминькина дочка, беспомощная, умеющая лишь таскать сигареты и закуривать своё горе.        Аня взглянула матери в глаза. Та все так же безмятежно, с настороженным видом листала тетради, учебники, обыскивала рюкзак. По правде говоря, Аня всегда старалась избегать прямых взглядов на мать. Ей были неприятны её зелёные глаза, точно такие же, что она сама видела в каждом отражении. Словно часть следящего за ней ужаса находилась в ней самой. Морщинистая, слегка рыжеватая кожа, немного заострённый нос с небольшой горбинкой, округлые щеки, неровные зубы и ужасный прикус. Аня уже давно разучилась различать эмоции в ее глазах, те словно могли лишь строго и безразлично глядеть на дочь. Пушистые, как баранья шерсть длинные, русые волосы падали на ее уставшие плечи. Аня вновь взглянула на собственное отражение. Вылитая мать, лишь помоложе. Тот же острый нос с горбинкой, те же русые, мелко кудрявые волосы, часть которых она всегда завязывала в высокий тонкий хвост на затылке, тот же усталый взгляд и нависшее веко. Пускай и с прикусом ей повезло, но улыбаясь, с края губы торчали два клыка. На щеке матери красовался шрам, доставшийся ей от мужа. И по сей день Аня во всех красках помнила тот ужасный день, тот страх, что ей пришлось увидеть.         Небольшую комнату освещал лишь свет тусклой жёлтой настольной лампы. Основная часть погружена во мрак. Семилетняя девочка залезла под кровать, прячясь от того, кто сшибал с ног все, что видел на своем пути. От того, кто тащил с собой нож. От того, кто по пьяне заметил, как девочка пытается унести с кухни бутылку воды. Свет с открытой двери падал в комнату, слегка подбираясь под кровать. Аня закрыла рот рукой, из глаз ручьём текли слёзы, издать любой звук – всё равно что умереть. Едва дыша, она вслушивалась в тяжёлые шаги, в ужасный кашель, в звук каждого упавшего предмета и разбитой бутылки. Сердце бешено качало кровь в груди, тошнота подбиралась к горлу. Каждый удар всё ближе и ближе к двери, к её комнате, пока на лежащей полосе света не появилась тень. Аня отчаянно схватила воздух и резко вцепилась в собственную ладонь зубами, прогрызая кожу едва ли не до мяса. Взгляд размывали слёзы, сквозь которые было крайне тяжело что-то разглядеть. Каждый шаг, каждый вдох, запах алкоголя и сигарет всё ближе и ближе. Вдруг, левее себя девочка уловила резкий шорох. Обернувшись на другую сторону из под кровати, та увидела как в темноте, забившись к шторе, её мать слегка соскользнула в сторону, сразу же дав отцу себя обнаружить. Сердце пропустило удар, органы вывернуло наизнанку, Аня едва сдержала подступившую рвоту. Она зажала мокрыми ладонями уши, сжалась на полу, зажмурилась, прекрасно зная, что именно сейчас неминуемо произойдёт. Мир погряз во мрак, в туман, словно тень девочки навечно осталась лежать под кроватью в тот проклятый день. Всё что она помнила – Фоцусимо нёс её на руках в машину, вместе с бабушкой помогая дойти маме. Мигалки, скорая, полиция, яркий красно-синий свет. Её таки вырвало, рядом с лужей крови собственной матери. Первая её клякса от чернил была оставлена в тот день. А затем – суды, полиция, заявление; ничего. Отца оправдали, мать обвинили. Ане хотелось резко вцепиться в своё горло, задушится на месте, разъебать четыре серых стены к чертям, и умереть следом, но секундный приступ резко оборвал мужской голос.        — Пойдёмте поедим, ужин готов.    В проёме появился высокий, худой мужчина. Та же азиатская внешность, чёрные, прямые волосы чуть выше ушей, острые скулы, припухлые губы, идеальная белая кожа, низкий голос. По правде говоря, Аня не понимала что её отчим - Еширо Фоцусима, такой идеальный, вылитый айдол, нашёл в её матери. Страшной, с потрепанной душой. Такой заботливый , идеальный  только для неё, плохого слова ей сказать бы не посмел. Он не был плохой фигурой в её жизни, ведь он ни раз спасал им обеим жизнь, вытащил из под крыши отца, помог маме исполнить её мечту... Хотя, до Ани ему не было практически никакого дела. Он не следил за ней; лишь делал всё, что скажет мать. Но с другой стороны, Аня вполне понимала мать, пускай и ненавидела её до кончиков нервов. Пускай хоть та выберется из того, во что втянула себя и собственную дочь.        Девочка равно вздохнула, отходя от нахлынувшего кошмара, затем взглянула на свою руку. Вечно холодные, сухие ладони, в центре правой красовался огруглый шрам от четырёх зубов, накусанный со временем, спустя сотни таких ситуаций, затем посильнее натянула рукава черной, изношенной футболки, закрыв ожоги от потушенних сигарет. Мать не редко ругала ее за эту футболку, но уж дома Аня не особо то и собиралась брезговать маминым почитательствам. Изношенная до дыр футболка в разы лучше школьного дресс кода.      Мать поднялась с кровати, сложила все учебники и тетради в стопку, а затем взглянула на дочь, но та не особо спешила встречаться с ней взглядом;          — У тебя скоро сдача экзамена на N1 по японскому, — женщина сложила руки на груди — я жду от тебя максимальный балл, иначе Фоцусимо зря столько времени тратит на практику твоего японского.         Аня развернулась, уперев взгляд на выглаженную школьную форму на вешалке у ручки от шкафа. Черная мини-юбка с белой полосой, классическая белая рубашка, синий галстук. Ничего удивительного, лишь то, в чём ходит каждый ученик этой школы, и строгий контроль матери.       — Да мам, я сейчас спущусь есть. Мне нужно убрать все книги — вяло, но четко отвечала та, и получив в ответ утвердительный кивок, родители покинули комнату.        Аня быстро вынула телефон, выключила весь звук и спрятала его экраном вниз в наволочку подушки, затем, отвечая за собственные слова, убрала все учебники на полку. Каждый божий вечер тянулся истошно, одинаково, противно. Перепрятать дневник из под матраса кровати в новое место, четыре часа потратить на домашнюю работу, вшить в новую рубашку новый карман изнутри, за то отшить его от старой, и исписать минимум один лист грязными, чёрными кляксами. Мерзкий, тягучий как нуга вечер, учёба, учёба, учёба. Ни секунды свободного времени, а ровно в двадцать ноль ноль телефон должен лежать на тумбочке в спальне матери, экраном вверх.                                   ¿?¿       Я шагнула в класс, устраиваясь на свою парту, ближе к окну. До начала урока оставалось пару минут, вокруг бушевали остальные. Впрочем, меня это совершенно не волновало. День начинался с сущего пустяка, с льющейся музыки в наушниках. Под окна второго этажа школы свисали ветви Японских деревьев, названия которых я даже близко знать не могла. Меня тошнило даже от этого вида. Да и вглядываться в класс особого желания у меня не было. Все до мурашек одинаковые, различающиеся лишь длинной волос. В телефоне играл мой любимый, тихий плейлист, названный простой, русской, беззвучной буквой «ь». Она не несла в себе никакого смысла, но выцарапать её пером на выведенной в чаю жёлтой бумаге смотрелась весьма... вкусно. А знаете что особенно нравилось мне в Японских школах? Можно орать матом. И ни один узкоглазый даже подумать не сможет, что я ему тут высказываю. К слову, в Японском даже матов нет, хотя некоторые учителя уже подозревают меня в некоторых слишком частых высказываниях....      Аня дёрнула себя, подняв голову с парты. Только сейчас она заметила, как её мысли молниеносно скакали с одной на другую. И всё же, ей пришлось взглянуть в сторону одноклассников. Правда, весьма радовало что по крайней мере эти люди уже привыкли к ней, и не лезли с тупыми вопросами. С самого начала заработала плохую репутацию? — плевать. Она здесь ради оценок, лишь бы мать не пиздила её каждый день. Это ещё везёт, что в Японии оценки зарабатывают только за экзамены.           — Ань?        Я вздрогнула от внезапного касания своего плеча. Обернувшись, сзади меня стояла она; Юнона. Всё с тем же заботливым взглядом, безмятежной улыбкой. От неё плыл нежный аромат вишни и чего-то ещё... Тонкого, заботливого. Я мельком оглядела её вновь.           — У нас недавно была пересадка... — робко заговорила девушка — И... Ну... Я пропустила тот день, потому, можно сяду рядом?        Я полностью отклеилась от парты, ощущая жжение на щеке от неудобной позы. Наверняка там осталось пятно, но сейчас не об этом. Юнона... Те же карие глаза, те же тёмные волосы... Но что-то различало её от всех других японцев... Смотря на других, их лица словно размывались, смотрели куда угодно, но не на меня. Но в толпе мне вновь удалось разглядеть её глаза. Более округлой формы, более вытянутое лицо, более тонкие брови. Что-то внутри съежилось, прежде чем я оглянула одиночную парту слева от себя. Пересадка... Да, что-то такое было. И уже тогда со мной никто не хотел садиться. Нет, меня это не расстроило, совершенно. Даже сейчас я наблюдала едва заметные взгляды на Юнону, на себя. Знаю, прекрасно знаю что именно они хотели ей сказать, но кажется, это решать не им. Я пошевелила плечом, избавляясь от отёка. Моя первая в этой школе знакомая всё так же смотрела на меня, ожидая ответа.             — Не думаю, что ты должна спрашивать об этом меня. — Мои глаза невольно метнулись на неё, мы столкнулись взглядами. Та словно ползала по мне взглядом, изучала, следила. До боли знакомое ощущение, но будто оно..... Тёплое? Нет, точно не так на меня смотрела мать. Совсем иначе, с презрением, с ненавистью. И всё же, я поёжилась от дискомфорта.             — Сочту это за «да» — вновь улыбнувшись проговорила Юнона.          Место рядом со мной перестало пустовать. Как только Юнона села, её тут же обступили парочку надоедливых азиатов с размазанным лицами. Я знала, знала абсолютно всё, что они хотели обо мне сказать. Хотя слушать этот лепет мне совершенно не хотелось. «В пизду всё» – слетело с моих губ, и кнопка громкости на телефоне поползла выше. Я снова легла на парту.                    ¿¿¿ — разум обрывал мои мысли.        Я поднялась из-за стола, совершенно ни на кого не глядя. Мне жутко хотелось есть, тем более начиналась большая перемена. Я стряхнула все учебники и тетради в сумку, даже не заметив как уже спускаюсь по мраморной лестнице в столовую, а затем ноги так же незаметно несут меня на крышу, где обедали почти все школьники. Словно в мире много людей, но живу лишь я одна.      На крыше у меня было любимое место. Лавочка, напротив колоны с вентилятором, ближе к краю крыши. Обычно тут никто не сидел из-за большого риска свалится вниз, ну или из-за сильно дующего вентилятора. Я села на пол, свесив ноги за ограду, поставила рядом поднос. Вид весьма вдохновляющий; вдали веднеются жилые дома – мне особенно нравится их архитектура, построение окон чуть выше этажа. Узкие улочки, ближе к центру небоскрёбы и оживлённые торговые центры. Со двора школы тянулись сакуры, клёны и прочие деревья, небо оставалось ясным и голубым, в глубь поднимался шум цикад.         Я подтянула хвостик на затылке, убрала лишние волосы за уши, затем разломала палочки и намотала на них лапшу из округлой тарелки. Я всегда ела только вилками, но матери это крайне не нравилось, потому Фоцусимо пришлось учить меня даже этому.           Нужно признать, еда здесь в разы вкуснее чем в России, хотя, кто бы в этом сомневался.          Я вынула свой любимый дневник, достала перо, уже заправленное чернилами. Ветхий переплёт, жёлтые страницы – я замачивала блокнот в крепком чёрном чае ради такого эффекта. Страницы приятно хрустели, а каждая клякса отдавалась особым скрипом; именно то, чего я хотела. Перо коснулось бумаги, я вспоминала минувшую половину дня. Утро, в котором тягучую нугу оборвала она, решившая сесть рядом девушка. В голову лезли лишь воспоминания о каждом её жесте. Все уроки меня будто мокали в густой туман, в котором средь пустоты сидела Юнона. Как она бесконечно поправляла свою чёлку, как старательно выводила иероглифы, как иногда мне удавалось словить на себе её взгляд и одарение улыбкой, как она закручивала край галстука, пока думала над заданиями, как она обладает странной привычкой; сворачивать губы в трубочку и слегка касаться ими носика. Такая нелепая, но милая привычка. Кончик пера сам заползал на бумаге, невольно выводя суженную талию, нежные руки, точные черты лица. Я задумалась о ней, как о чем-то навязчивом, заполняющем дыру в голове. И сколько я не пыталась рисовать японцев – все они получались абсолютно одинаковыми и безликими, и даже Фоцусимо не выделялся на моей бумаге. Но сейчас, я отчётливо вижу Юнону. С всё той же улыбкой, такой родной... Но почему?       — Эй, русская.      Я чересчур надавила на перо; то растеклось кляксой на лице знакомой. Невольно, я сморщилась, что-то внутри сжалось и мне захотелось оттереть это пятно. Но почему? Я ведь всегда любила кляксы.       Рядом, из неоткуда появился японец, севший рядом. Я поспешно захлопнула блокнот, спрятав его под себя, затем взглянула на незнакомца. Тот ничем кроме своих курдей из толпы не выделялся; он сел на против, согнув одно колено к себе. Его взгляд не выражал ничего особенного, а в большей степени меня возмутило его резкое обращение. И только я собиралась грубо послать его куда подальше, ожидая тупых вопросов, как он резко произнёс знакомое имя;          — Чего это ты вдруг вчера с Юноной таскалась?          Я опешила. Голос парня звучал безразлично, с ноткой грубости, а глаза устремлены на меня – точно в душу. Я вскинула брови, многозначительно склонив голову и отвратно сморщившись;        — К чему это ты?        — Ну, — чуть тише продолжил он, —  знаешь, она, скажем так, не внушает доверия.         Я резко выдохнула, перейдя на более грубый тон;         — Да мне всё равно. Кто сказал, что ты внушаешь доверие?         За секунду в голову приползло огромное количество эмоций и мыслей. Разочарование и гнев, но почему-то мне так хотелось зацепится за мысль Юноны. «Не внушает доверия» – эти слова будто ножами ударили в самое сердце, атрофировали мысли, заставив их отчаянно разглядывать фигуру девушки в памяти вновь. Кто он такой? Для чего он здесь? Может это её ухажёр, или может она нравится ему? Не удивительно, если это окажется так, но ему даже пытаться не стоило отговаривать меня от дальнейшего знакомства с Юноной. Но... Почему? Я и не собиралась с ней сближаться... Мы знакомы меньше дня, я не должна так реагировать...        — Можешь думать что хочешь, Ань. Я просто...        Парень резко замолчал, мы оба обернулись на появившуюся за колонной фигуру; это вновь она. С сердца будто целый камень слёг.        — Аня, Юкио? — спрашивала она, приближаясь к нам. Значит, этого парнишу зовут Юкио, и Юнона, судя по всему знакома с ним.         С трудом, я перевела взгляд на него. Тот уже поднялся, закатив глаза от явного раздражения;           — Только не начинай. — обратился он к Юноне — Я ничего такого не наговорил ей, просто стало интересно.           Девушка уставилась на него едва понятным взглядом, пока тот отдался. Я вновь взглянула на неё. В чёрных волосах игриво отражался солнечный свет, и даже такая простая поза казалась элегантной и нежной, словно предо мной чёрный лебедь воплоти. Не то что я.         Юнона вновь посмотрела на меня, и в её глазах вновь заиграло то же тепло, такое близкое, и успокаивающее... Она села рядом, намного ближе, чем Юкио. Мы едва не касались друг друга бёдрами, девушка, повторив за мной свесила ноги вниз. Я и думать забыла о еде, повисла пауза, но она совсем не казалась мне неловкой;        — Красиво здесь, правда?        — Да...        Я не отрывала глаз от улыбающейся девушки. Она действительно красива, безумно красива. Меня так тянуло к ней, так хотелось снова обнять её, как вчера. Хотелось почувствовать её пальцы в своих волосах и я совсем не понимала это чувство... Ветер сдувал её чёрные пряди, я разглядывала её профиль. Такой аккуратный, курносый носик. Не то что у меня – острый, да ещё и с горбинкой. Особенно сейчас Юнона ощущалась такой нежной, такой заботливой. Совсем не той, что я вчера повстречала в библиотеке. По какой-то неведомой причине, это сводило сума. Проникало в кровь, в самое сердце, как едкий наркотик.              — Слушай... — Юнона перевела на меня взгляд, я резко отпрянула, ощутив лёгкое смущение, будто я пялилась на неё слишком очевидно, — давай прогуляем последние уроки, а?           Прогуляем? Я вопросительно подняла бровь. Что значит «прогуляем?» Разве так можно делать? Меня ж потом отпиздят дома. Да и тем более... На телефоне у меня геолокация. Хоть шаг от школы – родители узнают первым делом.         Касуми махнула рукой, сменив улыбку на задорную;          — Ой да ладно тебе. Я знаю о чём ты думаешь. Вырубаешь телефон, или вообще можешь оставить его в школе, предупреждаешь мать о продлении уроков сегодня, говорим учителям, что нам срочно нужно идти и все дела.           Я насторожилась, изо всех сил стараясь внять реальность её слов. Юнона заметила это и вновь обеспокоенно взглянула на меня;           — Ты очень много трудишься, Ань. — её горячая ладонь легла на моё плечо, я чувствовала, как собственные ладони начинают мёрзнуть ещё больше. — Тебе следует отдохнуть, иногда позволить себе чего-то, что никогда бы в жизни не позволила. Юность у тебя одна, и не позволь своей матери её закапать.             Она говорила так искренне, с такой ярой заботой и манящей улыбкой, что я невольно начинала лезть на барьер в свой голове. Серые стены ветхо шатались под давлением Касуми и мне так отчаянно хотелось выбраться наружу.            Мой обед уж минут как двадцать стал рядом, под бедром ощущалась коженная обложка потрепанного дневника. Приятный ветер поднул в нашу сторону, принося за собой оживающие запахи цветения и Японских садов. Рука Юноны сползла в мою ладонь, их температура приятно обожгла мои вечно ледяные руки. Мозг отказывался напрягаться. Я была готова просто следовать за ней. Идти туда, куда она скажет. Как можно дальше от этого ужаса и насилия.            Вдруг, Касуми откинулась чуть назад, забрав тарелку с лапшой и рыбой с подноса правее меня. Она осторожно намотала нити лапши на палочки, взяла ими кусочек рыбы и макнула в соус;           — Тебе следует поесть. — говорила она, поднося палочки ближе ко мне, пока я зачаровано любовалась каждым её движением, — Я часто замечала тебя здесь, у самого края в обеденное время. Ты вечно пишешь что-то в своём блокноте, что частенько совершенно забываешь про еду.            Она видела как я рисую, видела как я пишу, но сейчас мне было трудно сконцентрироваться на сути её слов. Юнона в буквальном смысле кормила меня с палочек, так заботливо, так внимательно заметив что я почти не ем. Мир словно погрузился в эйфорию, всё вокруг было ничтожно, но рядом с Касуми будто каждый материнский глаз, наблюдавший за мной с разных сторон закрывался. Серые стены потихоньку давали трещины, и пускай сквозь высоту я не видела других, но я знала. Юнона здесь и сейчас готова помочь.        Девушки сбежали вниз по лестнице. Аня сделала это, она оставила свой телефон в тумбочке школьной парты, она сбежала. Сбежала с уроков, держа за руку Юнону. Они бежали так быстро, что Аня едва ли не подлетала на каждой ступени, чувствуя крепко сжатую ладонь Касуми. День перевалил за три часа. Они пробегали сквозь предшкольную аллею, сквозь совершенно не знакомый Ане квартал, близились к станции метро, в центр, нырнули сквозь толпу на лестницу, под землю. Через людей, по густой толпе усталых японцев, через одинаковые лица, Юнона затащила за собой Аню в вагон. Метро двинулась вперёд.         Юнона держала меня так крепко, что я едва ли чувствовала собственные пальцы. Перед нашим выходом голос в метро чётко объявил конечную станцию этой ветки; «Сибуя». Я старалась не терять подругу из виду, пока та ускоренно расталкивала толпу, обходила все столбы и не позволяла мне отступать. Вновь поднявшись по выложенной плиткой лестнице, я резко замерла на месте, словно сердце вывернуло на изнанку. В нос ударил свежий воздух после тесного метро, Юнона остановилась рядом. Пред моими глазами возвышалось огромное количество небоскрёбов, взгляд цеплялся за каждую мелочь, тонкую улочку, огромное количество кафе, огромные перекрёстки, яркие рекламы, вывески и тысячи людей, я оглянулась вокруг. Словно по новому оказавшись здесь, словно это совсем другая страна, будто я и не в Японии вовсе, будто не в той, в которой я живу.         Шум Сибуи обрушился на меня, как цунами, выбивая из головы все мысли о школе, правилах и том, как я выгляжу. Я едва успевала переставлять ноги, чувствуя, как Юнона буквально прорезает собой это море людей. В груди колотилось что-то странное: смесь дикого восторга от того, что я здесь, и тихого ужаса от того, что мама узнает. А вдруг её уже ищут? Вдруг звонят ей прямо сейчас?         — Касуми, ты уверена? — мой голос прозвучал как-то слишком тихо, почти пискляво, и я тут же разозлилась на себя. — Ты хоть представляешь, что будет, если нас найдут? Меня просто приебут! И тебя, скорее всего, тоже. Это ж не шутки.        Юнона обернулась. На её губах играла та самая полуулыбка, которая одновременно успокаивала и заставляла нервничать еще сильнее. Она наклонилась к моему уху, чтобы её голос не утонул в грохоте города, и в её словах прозвучала сталь, но для меня это была самая надежная сталь в этом безумном мире.           — Русский, верно? — она склонила голову, словно ища в моем взгляде ответ — Уж не знаю, что там значит твоё  «'приэбут'», или как ты там сказала... Но сейчас, ты – это часть моей затеи. И только я несу ответственность за то что выперла тебя сюда.      Я хохотнула с её жалкой попытки выговорить русский мат, но спокойствие всё больше покидало меня.       Её пальцы сжались на моей ладони. Теплые, крепкие, они были единственным якорем в этом бурлящем океане.          — Ты же не сделаешь ничего такого, чего я не смогу вынести? — спросила я, и этот вопрос нес в себе едва ли ясный мне самой смысл. Я совсем не понимаю, как страх и восторг могут смешаться в одном коктейле.          — А ты думаешь, я тебя сюда привела, чтобы ты плакала в уголке? — она усмехнулась, и это прозвучало как обещание. — Мы с тобой не просто гуляем, Аня. Мы смотрим, как устроен мир за пределами наших коробок.       Загорелся зеленый. Огромная толпа хлынула в нашу сторону. Я инстинктивно шагнула за Юнону, боясь потерять себя, не ощутить её руки, затонуть в этой толпе. Где-то там, посреди тысяч незнакомых лиц, я чувствовала себя на своем месте. На месте, которое было страшно, но слишком многообещающе.           Девушка завела меня в прохладный холл небоскрёба, я успела лишь краем глаза присечь название из огромных пластиковых символов катаканы где-то в середине стеклянной вышки – «Shibuya Scramble Square». Я уже не бурчала, но и не улыбалась. Просто впитывала в себя этот контраст: от безумного хаоса улицы до ледяной, почти безжизненной тишины внутри. Юнона уверенно повела меня к лифтам.       — Ну что, нас уже объявили в розыск? — съязвила я, пытаясь скрыть легкое дрожание рук от интереса и страха. — Или мама еще не успела позвонить в полицию?        Та лишь закатила глаза, но уголки её губ поползли вверх.         — Пока мы в лифте, твоя мама может сколько угодно звонить. Нас там еще не нашли. А теперь, будь осторожна.        Она нажала кнопку верхнего этажа. Лифт дернулся так резко, что я едва не впечаталась в зеркальную стену, но вместо ругательства у меня вырвался лишь короткий, хриплый смешок. Внутренности неприятно подкатили к горлу, но это было такое желанное неприятное чувство — как на американских горках, когда знаешь, что сейчас будет страшно, но ждешь этого.           На потолке кабины вспыхнули цифровые звезды, и лифт со свистом рванул вверх. У меня заложило уши, мне пришлось опереться на бортик в кабине.           Каждый метр выше – серые четыре стены, за которые я не могла выглянуть, тряслись всё отчаяннее. Словно кто-то уже не просто стучал, колотил по ним огромным молотком, стараясь разрушить каждый осколок.         — Слышишь? — прошептала Юнона, и её голос был совсем близко. — Школа, тесты, приличия... всё это осталось на первом этаже. Мы сейчас выше этого, Аня. Выше всего, что тебя бесит. И выше всего, что тебя пугает.         Я смотрела на эти цифровые звезды, и сердце колотилось где-то в горле. Впервые за много лет я не хотела ни спорить, ни грубить. Просто плыть по течению, которое несло меня куда-то вперёд.      Лифт замер. Двери бесшумно разошлись, и в лицо ударил холодный, резкий ветер с высоты двухсот тридцати метров. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, слова застряли в горле. Город, который я только что проклинала, лежал у моих ног — гигантский, сверкающий и такой же страшный, как каждый запрет мой матери. И он был восхитителен.       Только тошнота успела улечься и сойти на нет, как Касуми вновь сжала мою ладонь и двинулась вправо, от стеклянных окон, обходя небольшое количество человек и лифтовую шахту. Мне больше не было страшно, я просто вложила своё доверие в её руки. Мы забрались ещё на этаж выше, подходя к упирающейся в ступени двери.         — Крыша над сорок седьмым этажом, будь готова, — выдала Юнона, и прежде чем мне удалось осознать сказанную ей фразу, как дверь открылась и в лицо ударил сильнейший порыв ветра, едва ли позволяющий дышать.         Касуми хохотнула, а я же открыла глаза, судорожно схватив воздух, который словно вышибло порывом ветра. Без единого сомнения, я шагнула вперед, выходя на крышу за высокими стеклянными ограждениями. Всё Токио, да словно вся Япония на ладони.       Я взглянула в самый низ, подойдя к краю, органы внутри вывернулись наизнанку, голова слегка ушла кругом. Здесь и сейчас, отсюда, всё казалось таким нереальным и маленьким. Словно я могла взять и передвинуть любую крошечную машинку, любого крошечного Японца, стоит мне захотеть.        Закат едва коснулся горизонта, небо вливалось в алые цвета, издали виднелись ещё более высокие небоскрёбы, их контраст сливался с мелкими жилыми улочками, раскинутыми по всему городу. Шум Токио здесь казался таким далёким и нетронутым. Порыв ветра сдул мои кудри на лицо, снова дал о себе знать, когда я почувствовала лёгкое касание своей спины. Такое до одури приятное, Юнона провелась ногтями по моей спине.         — Я заметила, что ты очень часто сидишь на крыше школы. — нежно говорила она — Обедаешь там, прогуливаешь волейбол, иногда приходишь в выходные. Вот и подумала, что не прогадаю, если покажу тебе более красивую вышку.        Мои ладони поледенели до невероятной температуры. От переизбытка эмоций я едва ли ощущала их, но теперь, когда Юнона рядом, мне так хотелось схватить её за плечи, прижаться, уткнуться в шею, прилипнуть так, что буду ощущать каждую её косточку, размякнуть в ее руках, вцепится. Мне хотелось быть ближе, необъяснимым тягучим чувством.          — Ты права...          Вдруг её рука нежно обвела мои плечи, она уложила голову на моё плечо, уткнулась носом в шею. Живот свело приятным чувством, пришлось невольно втянуть его на долю секунды, тепло разлилось по всему телу. Я чувствовала её нежный запах, её духи с ноткой малины, её теплое дыхание и горячие ладони.         Я молча клялась – на мне останутся ожоги после каждого её касания, пусть я не могла видеть лица Юноны, но была абсолютно уверена – она всё так же до одури красива, мне хотелось потерять сознание при виде неё. Чувствовать её вечно.         Мы простояли так секунд десять, но для меня эти несчастные секунды тянулись нежной вечностью, мягкой карамелью – время ощущалось совсем не так, как мерзкая нуга, что тянулась дома. Мои глаза оглаживали Токио, скользили в каждую улочку, очесывали горы, границы моря, небоскрёбы, закатные лучи солнца, школы, шумные места, парки, видные отсюда дома и каждого человека, что отсюда казался малюсенькой куклой. Рыжий луч скользнул за крышу Скрембл скуаэра, сорок седьмой этаж погрузился в тень. Касуми подняла голову с моего плеча, нырнула куда-то в карман своей рубашки, я обернулась.          — У меня осталась последняя сигарета... — девушка вынула пачку, где черным маркером вычерно закрасила название. Ветер встрепянул её челку, и волосы слегка небрежно легли чуть в бок. Я невольно загляделась на эту картину, пока свободная ее рука всё еще лежала на моём плече.          — Я не брала сегодня их. — спокойно отвечала я, ощупав вшитый сегодня утром карман. Сегодня у Фоцусимо выходной, потому его куртка осталась висеть в спальне, откуда я никак не смогла бы забрать пачку.            Юнона слегка усмехнулась, затем глянула в даль, где солнце продолжало медленно уплывать словно из под ног. Я не отводила от нее взгляду, а та так мило наморщила носик, щурясь от лёгкого солнца, что мне захотелось обнять её ещё сильнее.            — Ну ничего, — улыбнулась она, — закурим одну на двоих. У меня и зажигалка есть.            — Договорились...      Я потуже затянула хвост из части волос наверху, затем осторожно села на край, за железное ограждение и свесила ноги вниз, над глубоким и невероятным городом – огромной столицей, что за ближайший час вывернулась для меня изнанкой. Моя подруга села рядом, повторив за мной, пока я представляла текст, что сегодня нашкрябаю пером в своём любимом дневнике. И оставлять кляксы мне почему-то, совершенно не хотелось.          — Наблюдай бы директор школы эту картину сейчас в бинокль, он бы словил инфаркт. — отшутилась я, наблюдая, как Юнона поджигает сигарету, укрывая пламя от ветра под ладонью.        — Не придумывай — усмехнулась та и подцепила подожженную бумагу губой, — прятать следы от сигарет – одна из моих работ, как старосты нашей параллели.         Я улыбнулась одной стороной губ, перенимая сигару из рук Юноны. Та совсем расслабилась; свободно раскрыла ноги, согнув одну ногу и уперев ее в пол и всё это при том, что обе мы сидели в школьных плиссированных юбках. Сейчас она казалась совсем не той нежной и «идеально-стереотипной» японкой, что я наблюдаю в школе. Запрокинув голову она выдохнула глубокий клубок дыма, пока я затягивалась.        — Ну да, я в тебе не сомневаюсь. Сама прилежность. — Съязвила я.        — Прекрати, — Касуми шутливо толкнула моё плечо, слегка хохотнув — ты прекрасно поняла что я имею ввиду.          Моё сердце выравняло ритм, я чувствовала, как ухожу в расслабленное состояние. Получив сигарету от подруги во второй раз, я повисла на железной перегородке крыши, ощущая нежный ветер.         Юнона слегка приподнялась, подперев локоть на меня – точно на опору:          — Слушай, — я обернулась, встретившись с ее карими глазами — а потуши о меня сигарету.       Я нахмурилась, совершенно не ожидая такого запроса. Потушенная сигарета – шрам на всю жизнь и жгучая боль. Я закатала рукав левой руки, оглядывая запястья. Кажется, я тушила о себя сигареты уж года как три точно. На тыльной стороне руки красовался красный шрам, оставшийся от одного из инцидентов с отцом – я даже не помнила какого. Юнона осторожно коснулась моего запястья, внимательно вглядываясь в каждый шрам; те то оставались глубокими ямами и слегка черным следом – самые свежие, другие тянулись полосой сходя на нет, третьи затянулись и превратились лишь в слегка сморщенный участок на моей коже. Благо мама знала о шраме, оставшемся от отца, потому вполне спокойно относилась к длинным руковам – напротив; разрешала скрывать красный след, потому она не имела ни малейшего понятия о сигаретах.         — Это больно? — осторожно спрашивала девушка, едва ощутимыми движениями проводясь по моей руке.        Я покачала головой.         — Скорее неприятно. Я уже давно привыкла.         — Потуши о меня сигарету, пожалуйста.       Юнона вновь настойчиво повторила это, я затянулась.          — В целом, мне без разницы, раз ты просишь.         Касуми слегка отклонилась назад и расстегнула первую пуговицу воротника на рубашке, затем запрокинула голову и пальцем указала место на шее, чуть ближе к ключице;          — Вот сюда...       Я глубоко вздохнула, затем вдохнула сигарету в последний раз, и, выдохнув некатиновый дым, осторожно коснулась указанного ею места. Та слегка дёрнулась, но осталась ровно сидеть, пока остатки пепла не оказались в воздухе. Запах дыма слегка перемешался с её малиновыми духами, я подняла голову, оглядывая картину, и вдруг словно поняла что происходит. Буквально подомной с открытыми ключицами и прирастегнутой рубашкой, распластавшись лежала Юнона. Она поморщилась от неприятной боли, затем подняла голову.          — Что-то не так? — спросила она, явно заметив мой потрясённый взгляд.       Я тут же судорожно отвернулась;          — Ты в странной позе и вкусно пахнешь. — Абсолютно спокойно и без лишних эмоций выпалила я, пытаясь скрыть смущение. Но Касуми лишь захихикала.         — Ты слишком серьёзная, Ань.  Каждая секунда тонула в густом «здесь и сейчас», пока я шла рядом с ней. Рядом с Юноной. Я заставила себя забыть о матери, об отчиме, о том, что дома меня, скорее всего, ждет не просто скандал, а методичное уничтожение за этот побег. Никотин все еще приятно дурманил голову, расслабляя мышцы, и от непривычности всего происходящего я проваливалась в состояние тягучей дереализации. Мир вокруг казался декорацией к фильму, который я не имела права смотреть.       Мне пришлось невольно задышать чаще, когда реальность вновь дала о себе знать прохладным толчком ветра. Солнце скрылось почти окончательно, превратившись в узкую полоску раскаленного золота. Юнона, не оборачиваясь, крепко держала меня за руку, увлекая за собой, словно знала: стоит ей отпустить, и я рассыплюсь пеплом прямо на этом тротуаре.      Городской шум Сибуи остался где-то за хребтами небоскребов. Здесь, на Одайбе, в воздух густо подмешалась влага и резкий, пронзительный запах соли. Я оглядывалась по сторонам: незнакомые деревья качали кронами, пустые беседки и качели выглядели заброшенными аттракционами в этом сумеречном свете. Рестораны выставляли пустые столики, готовясь к вечернему наплыву туристов, но сейчас мы были здесь одни.            — Моё любимое место, — Юнона обернулась, поймав мой озадаченный, почти испуганный взгляд. На её лице играла мягкая, торжествующая улыбка.            — Одайба? — выдохнула я, узнавая очертания залива.            — Всё верно.        Мы вышли туда, где бетонная уверенность города заканчивалась, предательски проваливаясь в податливый песок. Я ощутила свинцовую усталость; холодный ветер словно выдувал из меня остатки сил, погружая в неведомый, лихорадочный сон. Единственным источником тепла, единственным доказательством того, что я еще жива, оставалась горячая ладонь Юноны. Пляж пустовал. Лишь где-то вдалеке едва слышно доносился гул музыки из прибрежных кафе, подчеркивая тишину, залегшую между нами.            Мы подошли к самой кромке воды. Школьные туфли тяжело погрузились в песок, я чувствовала, как мелкие камни забиваются внутрь, но мне было плевать. Я просто делала то, что скажет Юнона, просто убегала от родителей, закрыв глаза как испуганный котёнок. Последние лучи солнца плавно ложились на морскую гладь и на волосы Юноны, заставляя нас обеих щуриться. Касуми отпустила мою руку. Этот внезапный холод на ладони обжёг сильнее, чем сигарета.           Она шагнула вперед и замерла, подставив лицо ветру. Закатные блики превратили её силуэт в темную, тонкую тень на фоне пылающего неба. Я завороженно смотрела, как ветер треплет её форменную одежду. Юнона молчала, позволяя стихии говорить за неё. Она явно чувствовала мой взгляд — тяжелый, обожающий и злой одновременно, — иначе не стояла бы так неподвижно, давая собой любоваться.             — Пойдём. Тебе понравится, — едва слышно проговорила она, не оборачиваясь.             Её руки осторожно стянули школьные лоферы. Я застыла, наблюдая, как она — идеальная староста, гордость школы — босиком ступает по холодному песку, направляясь прямо в набегающие волны.          — Не волнуйся, Аня. За поход в море нас точно никто не прибьёт. По крайней мере, не сегодня.            Я замялась, судорожно втянув холодный воздух. Шум прибоя и мерные колебания воды разрезали тишину моих сомнений. Дрожащими пальцами я потянулась к липучкам своих туфель. Щелчок — и я сделала шаг из своей привычной жизни.         Босые ступни огладил резкий ветер, песок принял их в свои мягкие, рыхлые объятия. Это было так странно — чувствовать землю кожей, а не через толстую подошву школьного дресс-кода. Я неуверенно двинулась за Юноной, стараясь попадать точно в её свежие следы. Шаг. Еще один.       Ледяная вода коснулась кожи. Я резко вдохнула, замирая на месте. Холод был колючим, почти болезненным, он мгновенно протрезвил меня, выбивая остатки дереализации. Касуми стояла чуть впереди, по колено в воде, и просто ждала, не сводя с меня глаз. Я прикрыла веки на секунду, привыкая к температуре, а затем дошла до неё.         — Видишь? Всё не так уж и страшно, — она улыбнулась так широко, что на щеках проступили те самые ямочки. Солнечный блик отразился в её глазах, делая их почти прозрачными. В этот момент она была настолько красива, что у меня физически заболело где-то под ребрами.          — Не то чтобы я боялась, — буркнула я, по привычке выстраивая стену из грубости. Мое лицо оставалось непроницаемой маской, хотя внутри всё вибрировало от восторга.            Юнона усмехнулась. Она всегда видела меня насквозь — все мои страхи, всё моё дурацкое притворство. Не отводя взгляда, она вдруг резко размахнулась и швырнула свои лоферы далеко на берег, прямо в сухой песок. Затем её взгляд обратился ко мне;           — Вперёд, Аня. Избавляйся от балласта.           Я не стала долго думать. Какое-то дикое, первобытное чувство свободы захлестнуло меня. Я покрепче сжала свои туфли и повторила её жест. Они приземлились рядом с её обувью — две пары брошенных жизней.           — Ну что? — Юнона подошла совсем близко.           Морской ветер принес запах её духов — та самая сладкая, дурманящая малина, смешанная с солью и йодом. У меня закружилась голова.            — Страшно ли тебе, Аня, сбегать из школы? — её голос был полон яда и нежности. Она язвила, провоцировала меня на привычный отпор, но слова застряли в горле. Все мои защиты рассыпались в этой ледяной воде.             Она положила руки мне на плечи, скользнула за шею, сцепляя пальцы в замок. Я забыла, как дышать. Мир схлопнулся до этого расстояния между нами. Я задохнулась от близости, от осознания того, что Касуми сейчас здесь, со мной, и она выбрала меня. Не выдержав, я обхватила её за талию, притягивая к себе, чувствуя её живое тепло сквозь тонкую ткань рубашки.         Солнце окончательно утонуло в море, отправившись в своё кругосветное путешествие, и на Одайбу опустились синие, густые сумерки. Юнона прижалась ко мне всем телом. Мое сердце пропустило удар, а затем забилось в каком-то неистовом, рваном ритме.             Здесь, в холодных волнах Токийского залива, под присмотром далеких огней Радужного моста, остались только мы. Только наши эмоции, которые больше невозможно было отрицать.