Ханахаки. Живая оранжерея

— Реаниматолога в палату! У него остановка! Джереми отбросили в сторону, когда в комнату ворвалась бригада врачей. Он стоял у стены, парализованный ужасом, глядя, как на грудь Жана накладывают электроды дефибриллятора. Тело Моро дергалось от разрядов, но мониторы продолжали рисовать прямую линию. — Он не выкарабкается, если мы не удалим это немедленно! — крикнул хирург, указывая на снимки. — Корни душат миокард! — Он отказался от операции! — крикнул кто-то из медсестер. — В карте стоит отметка! Хирург обернулся к Джереми. Его взгляд был жестким, лишенным сантиментов. — Вы его законный представитель на время пребывания в штате? У вас есть право подписи за пациента в критическом состоянии? Джереми замер. Он знал, почему Жан отказывался. Он чувствовал, что за этим молчанием и этой жертвенностью скрывается нечто настолько глубокое, что Жан предпочел смерть забвению. Но смотреть, как жизнь уходит из этого бледного, изуродованного шрамами и цветами тела… это было выше его сил. Он посмотрел на Жана. Тот лежал неподвижно, его изумрудные вены на шее начали темнеть, становясь почти черными. На губах запеклась кровь вперемешку с золотистой пыльцой. — Джереми! — Хирург схватил его за плечи, встряхивая. — Он умрет через две минуты! Либо мы везем его в операционную сейчас, либо вы начинаете звонить его родственникам! Джереми зажмурился. Он знал, что Жан никогда его не простит. Он знал, что убивает то самое прекрасное, что Жан так отчаянно пытался спасти. Но его любовь была другой — она не была готова к жертвам. Она была готова бороться за каждый вдох, даже если этот вдох будет принадлежать человеку, который больше ничего не почувствует. — Везите его, — голос Нокса был похож на надломленный лед. — Я даю согласие. Оперируйте. — Подпишите здесь и здесь! — Ему подсунули планшет. Рука Джереми дрожала так сильно, что подпись превратилась в неровную линию. В ту же секунду каталку с Жаном сорвали с места. Двери палаты распахнулись, и Жан Моро — вместе со своим садом подсолнухов, своей тайной и своей любовью — исчез в холодном сиянии операционного блока. Тишина, воцарившаяся в палате после того, как каталку француза с грохотом увезли в операционную, была физически ощутимой. Она давила на барабанные перепонки, тяжелая и стерильная, пропитанная запахом озона и разлагающейся органики. Джереми Нокс стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Его руки, которыми он только что подписал смертный приговор чувствам своего друга, безвольно висели вдоль тела. Он смотрел на пол, где в луже крови и антисептика покоился «урожай» Жана. Среди сотен лепестков его взгляд зацепился за одно-единственное семечко. Оно было крупнее остальных, идеально симметричное, с четкими черными и белыми полосками. Оно лежало отдельно, словно выпало из самого сердца Жана в последнюю секунду перед тем, как его сознание погасло. Джереми медленно опустился на колени. Его движения были механическими. Он протянул дрожащую руку и подобрал семечко. Оно было теплым — странно теплым для предмета, покинувшего тело несколько минут назад. Он поднес его к лицу, чтобы рассмотреть получше. На гладкой поверхности еще блестела кровь Жана — та самая кровь, в которой теперь отчетливо виднелись золотистые искорки пыльцы. — За что ты так с собой, Жан? — прошептал Джереми, и его голос надломился. — Кто мог стоить такой боли? В порыве отчаянного, бессознательного горя, желая почувствовать хоть какую-то связь с человеком, которого он, возможно, только что предал, Джереми прижал семечко к своим губам. Это был горький, окровавленный недопоцелуй, прощание с тем Жаном Моро, которого он знал. И в этот момент мир взорвался. Что-то произошло. Как только семечко коснулось кожи Джереми, оно… дернулось. Блондин замер, его глаза расширились от ужаса. Он почувствовал не просто движение — он почувствовал голод. Семечко в его пальцах внезапно стало обжигающе горячим, словно оно впитало в себя всё солнце Калифорнии. Из черной оболочки, прямо на глазах у Джереми, с тихим, влажным хрустом проклюнулся изумрудный росток. Он не был нежным. Он был агрессивным и стремительным. Крошечный, острый корень, похожий на тонкую иглу, мгновенно впился в нижнюю губу Джереми, проколов кожу до крови. Джереми вскрикнул, но не отбросил семя. Он завороженно смотрел, как растение реагирует на него. Росток не просто рос — он тянулся к нему. Он извивался, пытаясь обвиться вокруг пальцев Джереми, его крошечные листья мгновенно разворачивались, жадно впитывая тепло его дыхания. Это не была биология. Это была магия Ханахаки в её чистейшем, самом жестоком проявлении. Подсолнухи всегда поворачиваются к солнцу. И сейчас это маленькое, рожденное в легких Жана семя признало в Джереми свой единственный источник света. — О боже… — выдохнул Нокс. Корень, вонзившийся в его губу, пульсировал, выпивая его собственную кровь, смешивая её с кровью Жана. — Это… это я. Вся картина последних месяцев сложилась в его голове с оглушительным звоном. Жан, избегающий его взглядов. Жан, вздрагивающий от каждого случайного прикосновения. Жан, чье дыхание становилось свистящим и тяжелым именно тогда, когда Джереми подходил ближе. Жан Моро не просто умирал. Он растил в себе этот сад, питая его каждой улыбкой Джереми, каждым его добрым словом. Он задыхался от любви к человеку, который всё это время держал его за руку и спрашивал имя «того самого» человека. — Это я, — повторил Джереми, и его голос перешел в истошный крик. — Это я! Я — его солнце! Он посмотрел на свои руки, в которые вцепился изумрудный росток. Он понял, почему Жан так отчаянно отказывался от операции. Жан не спасал себя. Он спасал их. Он спасал свою любовь, даже если она стоила ему жизни. А Джереми… Джереми только что отправил его под нож, чтобы хирурги вырезали из его мозга само упоминание о Ноксе. — Остановите! — Джереми вскочил, едва не упав. — Остановите операцию! Он бросился вон из палаты, не обращая внимания на боль от корня, который всё еще был вбит в его губу. Семечко теперь висело на нем, как живой паразит, стремительно выпуская новые побеги, которые оплетали его подбородок. Он бежал по стерильным коридорам, сбивая с ног медсестер и санитаров. Его сердце колотилось о ребра, как обезумевшее. — Жан! Нет! — закричал он, врываясь в блок интенсивной терапии. Но путь ему преградили тяжелые двойные двери операционной. Над ними уже загорелось красное табло: «ИДЕТ ОПЕРАЦИЯ». Джереми ударился в двери всем телом, но они были заблокированы. Через маленькое смотровое окошко он увидел яркий свет ламп и склоненные над столом фигуры хирургов. Он увидел Жана — бледного, неподвижного, опутанного трубками. Один из ассистентов поднял зажим, в котором был зажат огромный, окровавленный корень подсолнуха, только что извлеченный из грудной клетки Жана. — Нет… — Джереми сполз по двери на пол. — Пожалуйста, только не это. Не забирайте это у него. Росток на его губе начал стремительно вянуть. Как только связь между солнцем и садом внутри Жана начала искусственно разрываться стальными скальпелями, семечко в руках Джереми почернело и рассыпалось в прах, оставив на его коже лишь крошечную, кровоточащую ранку. Джереми закрыл лицо руками, чувствуя, как внутри него умирает что-то, чего он так и не успел коснуться. Он спас жизнь Жану Моро. Но он только что навсегда потерял того Жана, который мог бы его любить. За дверью раздался монотонный звук приборов. Операция продолжалась. Сад выкорчевывали. Солнце заходило навсегда. Послеоперационная палата была погружена в синеватый сумрак. Тишина здесь была иной — она больше не свистела хрипами Жана, не шуршала семенами. Она была пустой. И эта пустота пугала Джереми больше, чем самый страшный приступ кашля. Жан лежал на высокой подушке, бледный, как полотно, с плотной повязкой, скрывающей шрамы от скальпеля на грудной клетке. Его дыхание было ровным, механическим, свободным. Сад был выкорчеван. Врачи праздновали победу, называя это «уникальным случаем успешной резекции органической инвазии». Джереми сидел рядом. На его нижней губе алела маленькая рваная ранка — след от того самого семечка. Росток, который так яростно впился в него в коридоре, после начала операции засох и отвалился, превратившись в серую пыль. Но крошечный фрагмент корня, казалось, остался глубоко под кожей Джереми, пульсируя едва уловимой, фантомной болью. Джереми смотрел на Жана и чувствовал себя вором. Он украл у этого человека его единственное сокровище — его право чувствовать.

***

Жан открыл глаза медленно. Его взгляд был затуманенным, расфокусированным. Он долго смотрел в потолок, прежде чем его голова медленно повернулась в сторону Джереми. — Жан? — прошептал Джереми, подаваясь вперед. — Ты слышишь меня? Жан смотрел на него долго. Слишком долго. В его глазах не было ни боли, ни узнавания, ни того мазохистского обожания, которое раньше жгло Джереми изнутри. Это был взгляд человека, смотрящего на чистый лист бумаги. — Джереми, — произнес Жан. Голос был чистым, лишенным хрипов, но в нем не было и жизни. Просто имя. Просто факт. — Почему… так пусто? Нокс зажмурился, сглатывая комок в горле. — Тебя прооперировали, Жан. Ты умирал. Я… я не мог позволить тебе уйти. Моро медленно поднял руку и коснулся своей груди. Под пальцами была пустота. Никакого шевеления лепестков, никакой тяжести семян. Он должен был чувствовать облегчение, но вместо этого он чувствовал себя выпотрошенным. Его солнце больше не грело. Джереми Нокс перед ним больше не вызывал того сладкого удушья. Но в этот момент ранка на губе Джереми внезапно обожгла его огнем. Джереми вскрикнул, прижимая пальцы к лицу. Прямо из-под его кожи, из той самой маленькой ранки, снова проклюнулся изумрудный побег. Он был тоньше волоса, но светился ярким, кобальтовым светом. Росток бешено задрожал, чувствуя близость Жана. Он тянулся к нему, извиваясь в воздухе, словно живой локатор. Жан замер, глядя на этот свет. — Что это? — прошептал Моро. Джереми, ведомый каким-то древним, инстинктивным порывом, не стал отстраняться. Он наклонился к Жану, почти касаясь своим лицом его лица. Как только светящийся росток на губе Джереми оказался в паре сантиметров от кожи Жана, между ними проскочила видимая искра. Росток не просто потянулся — он буквально прыгнул, касаясь шрама на щеке Жана. В ту же секунду Жан выгнулся на кровати. Его зрачки расширились, заполняя всю радужку. Это был взрыв. В пустоту, которую оставили хирурги, хлынул поток. Жан вспомнил всё. Каждую секунду своего удушья, каждый лепесток, каждое семечко, которое он вырастил ради этого человека. Его чувства не вернулись медленно — они ударили его под дых с силой цунами. Связь, сохраненная в этом крошечном побеге на губе Джереми, послужила мостом, по которому любовь вернулась к своему хозяину, минуя вырезанные каналы. — Нет… нет! — закричал Жан, хватаясь за горло. — О боже, Нокс! Оно возвращается! Оно снова здесь! Его охватил первобытный ужас. Он чувствовал фантомную боль в легких, ему казалось, что сейчас он снова начнет выплевывать кровь и золото. Он задыхался — теперь уже от паники. — Жан, тише! Тише! — Джереми обхватил его лицо ладонями, не обращая внимания на то, что светящийся росток теперь связывал их лица тонкой нитью. — Смотри на меня! — Оно убьет меня! Ты не понимаешь! — Жан захлебывался слезами, его тело дрожало в руках Джереми. — Я не хочу… я не могу снова… это слишком больно! Зачем ты вернул это?! Жан вцепился в плечи Джереми, его ногти впились в ткань его майки. Он ждал, что сейчас в его горле снова раскроется колючий бутон, что свист вернется, что он снова станет мешком с зерном. — Оно не убьет тебя, Жан. Обещаю, — Джереми прижал его к себе, вжимаясь лицом в его волосы. Росток на губе Джереми медленно растворился, оставляя после себя лишь тепло. — Посмотри на меня. Дыши. Дыши вместе со мной. Жан прислушался. В его легких… было чисто. Чувства вернулись, любовь пылала в нем ярче, чем когда-либо, но физической боли не было. Только тепло. — Почему… почему мне не больно? — всхлипнул Жан, утыкаясь в плечо Джереми. — Потому что я всё понял, — Джереми отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Жану в глаза. Его лицо было мокрым от слез, но он улыбался той самой солнечной улыбкой, которая когда-то породила первый лепесток. — Я — твое солнце, Жан. А подсолнухи убивают только тогда, когда им не отвечают взаимностью. Я был слеп, я был идиотом, но это семечко… оно показало мне всё. Оно заставило меня почувствовать твою любовь. Джереми осторожно погладил Моро по щеке. — Тебе больше не нужно выращивать их в секрете. Теперь мы будем растить этот сад вместе. Без крови. Без боли. Только свет. Жан закрыл глаза, делая глубокий, полноценный вдох. В его груди больше не было цветов, но там было нечто гораздо более мощное. Там был Джереми Нокс. — Я ненавижу тебя, солнечный идиот, — прошептал француз, но его ладони вопреки словам обхватили руки блондина, наслаждаясь теплом его кожи. — Я знаю, Жан, — улыбнулся Джереми, притягивая парня ближе к себе и обнимая его за спину. — Я тоже тебя люблю. Больше, чем все подсолнухи в Калифорнии. За окном больницы медленно вставало настоящее солнце, но для Жана Моро оно больше не было угрозой. Теперь он сам был частью этого света.