Ханахаки. Живая оранжерея

Больничная палата была залита холодным, мертвенным светом люминесцентных ламп, который казался Жану кощунством после золотого сияния калифорнийского дня. Врачи приходили и уходили, их лица были скрыты масками, а в глазах читалось недоумение, граничащее со страхом. На прикроватном мониторе высвечивались снимки КТ. Жан видел их краем глаза: его легкие больше не были похожи на орган дыхания. Они напоминали густую, запутанную чащу. Белые тени корней оплели бронхиальное дерево, проросли сквозь диафрагму и тонкими, похожими на кружево нитями начали обвивать сердце. Врачи шептались о «неопознанной органической инвазии», но Жан знал правду. Это был сад, который вырастил Джереми, сам того не ведая. Его тело продолжало меняться. Изумрудные вены теперь четко прорисовывались на его бледных предплечьях, напоминая татуировки, которые медленно пульсировали в такт его ослабевшему сердцу. Кожа стала сухой, как древесная кора, а пальцы постоянно подрагивали. Каждый раз, когда он кашлял в лоток, который медсестры предусмотрительно оставили рядом, раздавался сухой, пугающий звук. Дзынь. Дзынь. Черно-белые полосатые семена бились о металл, как мелкая галька. Их становилось всё больше. Теперь Жан чувствовал их не только в горле, но и в самом низу легких. Они давили, перекатывались при каждом движении, создавая ощущение, что он медленно превращается в мешок с зерном.

***

Джереми вошел в палату через час после обхода. Он выглядел бледным, его глаза были красными от слез и бессонницы. Он принес с собой запах улицы — запах свободы, которой Жан был лишен. — Врачи сказали, что это… — Джереми запнулся, присаживаясь на край кровати. Он не решался коснуться Жана, словно тот был сделан из хрупкого стекла. — Они предлагают операцию, Жан. Моро медленно повернул голову. Кислородная маска запотела от его тяжелого, свистящего дыхания. — Нет, — прохрипел он. Голос был едва узнаваем, он напоминал шелест сухих листьев. — Но они говорят, что это единственный шанс! — Джереми сорвался на крик, и его голос дрогнул. — Если не удалить… это… корни задушат твое сердце. Они уже начали, Жан! Ты понимаешь? Тебе вырежут эти цветы. Ты сможешь снова дышать. Ты сможешь снова играть в экси. Жан закрыл глаза. Он знал цену операции. Удаление цветов при Ханахаки означало удаление чувств, которые их породили. Вместе с подсолнухами хирурги вырежут из его души всё, что касалось Джереми Нокса. Его смех, его доброту, его свет. Жан снова станет тем, кем был в Эверморе — пустой оболочкой, инструментом без желаний и боли. — Я не… согласен, — выдохнул Жан. — Почему?! — Джереми наконец схватил его за руку. Жан вздрогнул. Тепло Джереми ударило по его венам-стеблям, заставляя их запульсировать ярким зеленым светом под кожей. В груди тут же началось движение. Новая волна боли, острая и сладкая, пронзила его легкие. Жан закашлялся, и Джереми пришлось придержать маску, пока Жана сотрясало в спазмах. Когда приступ утих, на дне маски лежало несколько окровавленных лепестков. — Жан, посмотри на меня, — Джереми плакал, не скрываясь. Слезы капали на его сцепленные пальцы. — Пожалуйста, скажите мне. Кто это? Кто этот человек, ради которого ты готов умереть? Почему ты так защищаешь свою любовь, если она тебя убивает? Скажи мне имя. Я приведу его сюда. Я на коленях буду умолять, чтобы тебя полюбили в ответ. Просто дай мне шанс тебя спасти! Жан смотрел на него сквозь пелену боли. В этом и заключалась величайшая шутка судьбы: видеть, как человек, которого ты любишь больше жизни, умоляет тебя выдать его же имя, чтобы спасти тебя от него самого. Джереми был так искренен в своем желании помочь, и эта искренность была самым острым шипом в груди Жана. — Ты… не понимаешь, — прошептал француз. — Это… не так просто. — Всё просто! — Джереми сжал его ладонь сильнее. — Жизнь важнее гордости, Жан. Жизнь важнее тайны. Кем бы она ни была… или он… неужели этот человек не стоит того, чтобы ты жил? «Ты стоишь того, чтобы я жил», — подумал Жан. — «Но я живу только потому, что люблю тебя. Если я перестану любить, я перестану быть Жаном». Свист в его груди стал громче, переходя в какой-то мелодичный, пугающий гул. Подсолнухи внутри него ликовали. Они чувствовали отчаяние Джереми, его близость, его запах. Они пили его слезы, как нектар, и росли, росли, заполняя последние свободные альвеолы. Жан почувствовал, как один из корней мягко, но уверенно обвил его аорту. Это не было больно. Это ощущалось как объятие. — Уходи, Джереми, — выдавил Жан, чувствуя, как на губах вскипает пена с привкусом пыльцы. — Пожалуйста. Просто… уходи. — Я не оставлю тебя здесь умирать в тишине! — Джереми уткнулся лбом в плечо Жана. — Я буду сидеть здесь, пока ты не скажешь мне правду. Я буду сидеть здесь, пока эти чертовы цветы не завянут или пока ты не передумаешь. Жан смотрел в потолок, слушая, как Джереми всхлипывает у его постели. Он чувствовал, как семена в его легких начинают прорастать, пуская новые, крошечные побеги. Джереми был здесь. Он был рядом. Он был его солнцем, его палачом и его единственным смыслом. И в этот момент, задыхаясь от собственного внутреннего сада, Жан Моро впервые понял, что он абсолютно, совершенно счастлив в своей агонии. Потому что даже если он умрет сегодня, он умрет, чувствуя тепло рук Джереми. А это было гораздо больше, чем он когда-либо смел просить у судьбы.

***

Ночь в больничном крыле превратилась в бесконечный цикл из боли, хрипов и маслянистого вкуса семян. Жан чувствовал себя старой, заброшенной теплицей, чей стеклянный каркас — его ребра — вот-вот лопнет под напором диких, жадных джунглей. Стебли внутри стали толстыми и жесткими, как канаты. Они проросли сквозь плевру, обвивая каждое легкое и создавая вокруг сердца плотный кокон из ворсистых листьев. При каждом ударе пульса Жан ощущал, как эти листья ласкают его аорту, одновременно согревая и удушая. Изумрудные вены на его руках теперь не просто просвечивали — они казались объемными, пульсирующими под кожей живым соком подсолнухов.

***

Джереми сидел рядом, его лицо было серым от усталости и ужаса. Он держал Жана за руку, и это прикосновение было для Моро одновременно и спасением, и смертным приговором. Цветы в его груди ликовали, чувствуя близость своего солнца, и росли с удвоенной силой. — Жан, пожалуйста, — голос Джереми был севшим, едва слышным шепотом. — Врачи говорят, что у нас осталось несколько часов. Ты уже почти не дышишь. Подпиши согласие на операцию. Прошу тебя. Моро медленно покачал головой. Кислородная маска запотела от его тяжелого, свистящего дыхания. Каждый вдох отдавался в ушах тонким, металлическим звоном — это семена перекатывались в его бронхах. — Нет, — выдохнул он, и звук его голоса был похож на хруст сухого стебля. — Почему?! — Джереми сорвался, его плечи затряслись от рыданий. — Ты же знаешь, что они сделают! Они просто удалят это… это растение! Ты будешь жить! Ты снова выйдешь на корт! Жан посмотрел на него со смесью нежности и бесконечной, мазохистской преданности. Он знал то, чего Джереми не хотел признавать: операция при Ханахаки не была просто удалением цветов. Это была ампутация части души. Хирурги вырежут не только корни, но и все нейронные связи, все воспоминания и чувства, связанные с объектом любви. Если Жан согласится, он проснется здоровым, но Джереми Нокс станет для него просто незнакомцем. Очередным капитаном. Обычным человеком. Для Жана, который только-только научился чувствовать тепло после ледяного ада Эвермора, это было хуже смерти. Он предпочел бы задохнуться золотом, сохранив в памяти блеск глаз Джереми, чем жить долгой и пустой жизнью, в которой Нокс не будет значить для него ничего. — Я… не отдам… это, — прошептал Жан. Новый приступ кашля скрутил его тело. Француз выгнулся дугой, впиваясь пальцами в простыни. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Целый поток черных полосатых семян ударился о металлический лоток, окрашивая ярко-желтые лепестки в багровый. Свистящий хрип в его груди внезапно оборвался, сменившись пугающим, булькающим звуком. Подсолнухи сделали свой финальный рывок. Самый крупный корень сжался вокруг сердца Жана, блокируя кровоток. Воздух перестал поступать совсем. Жан широко открыл глаза, глядя на Джереми, и его рука, до этого судорожно сжимавшая ладонь капитана, безвольно опала. Свет в палате начал меркнуть. Последним, что видел Жан, было искаженное криком лицо Джереми и его губы, беззвучно произносящие его имя. Затем наступила тьма — тихая, безмолвная и лишенная запаха цветов.