Ты умеешь хранить тайны?

Тишина в палатке была густой, липкой, разорванной только прерывистым дыханием Гермионы. Воздух, казалось, сгустился вокруг спорящих голосов, впитав в себя ярость и безнадежность. — Он просто сумасшедший старик, который велел нам играть в прятки со смертью! — выкрикнул Рон, его лицо было искажено гневом и усталостью. Гарри, бледный, с зелеными глазами, горящими лихорадочным блеском, наклонился вперед. — Ты вообще слушал, что говорил Дамблдор? Каждый крестраж — это часть его души. Пока они целы, он не умрет. Это не прятки, Рон, это… — Это что? — перебил Рон. — Охота за призраками? Мы уже месяцы рыскаем по лесам, как бездомные твари, а у нас нет ничего! Ни одной зацепки! Может, он просто нас обманул? Играл в свою великую игру? Гермиона слушала, и каждая фраза была как удар по натянутой струне где-то глубоко внутри. Абсурд. Вся эта ситуация была невыносимо абсурдна. Не их ссора, ведь они ссорились всегда, а сама суть их спора. Они, трое несовершеннолетних, сидели в походной палатке посреди негостеприимного леса и спорили о расщеплении души величайшего темного волшебника всех времен. О предметах, в которые он вложил части себя. Это звучало как самая бредовая сказка на ночь. Но это была их жизнь. Их реальность. А они разговаривали так, будто решали, где провести следующий уикенд. — Мы не можем просто сидеть и гадать! — Гарри ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть пустые кружки. — Нужен план, нужна логика! Дамблдор оставил… — Дамблдор оставил нас в этой помойке! — взревел Рон. И тут что-то в Гермионе щелкнуло. Не громко, а тихо, как лопнувшая пружина в старых часах. Шум в голове достиг такого предела, что превратился в оглушительную тишину. Она больше не слышала слов. Она видела только движущиеся рты, раздувающиеся ноздри, знакомые лица, внезапно ставшие чужими и резкими. Ей нужно было перестать это видеть. Немедленно. Она встала. Движение было резким. Никто не обратил внимания. Она шагнула к выходу из палатки и отдернула полог. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но он был чистым, свободным от той спертой, отравленной атмосферы, что была внутри. — Гермиона? — донесся сзади голос Гарри, уже без злости, с внезапной тревогой. Она не обернулась. Она выбежала. Ноги сами понесли ее прочь от света палатки, вглубь черного, беззвучного леса. Колючки цеплялись за ее куртку, ветки хлестали по лицу, но она не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей потребности в пустоте. В одиночестве. В точке, где не будет ни Гарри с его одержимостью, ни Рона с его яростью, ни этого давящего груза ответственности, который вот-вот раздавит ей грудную клетку. Она бежала, пока в легких не стало колоть, и только тогда остановилась, обхватив руками ствол холодного дерева. Мир вокруг вращался. Ей нужно было не просто в другую точку леса. Ей нужно было вырваться. Хоть на мгновение. И тогда память, не спрашивая разрешения, подсунула ей образ. Не Хогвартс, не дом родителей. Нет. Что-то меньшее. Что-то простое. Трактир. На окраине крошечной магической деревушки, куда они заглядывали однажды, кажется, сто лет назад. Делали припасы. Было солнечно. Они смеялись тогда, кажется. Или просто не ссорились. Там был тяжелый дубовый прилавок, пахло жареным луком и пивом, и толстая хозяйка бурчала, но дала им по дополнительной порции пудинга. Это место не имело значения. Оно было нейтральным. Это был именно тот побег, который ей нужен. Она выхватила палочку. Движение было отточенным, даже сейчас. Мысль о точке назначения — нечеткая, смазанная, но эмоционально яркая. Она сфокусировалась и крутанулась на месте. Мир сжался в тугую, безвоздушную трубку, скрутил внутренности и выплюнул ее. Тишина сменилась воем ветра. Она стояла на грязной проселочной дороге. Впереди, покосившись, как усталый великан, темнел тот самый трактир. Окна были темными, лишь в одном, видимо, на кухне, теплился тусклый желтый свет. Идеально. Гермиона, шатаясь, подошла к низкой каменной ограде, отделявшей трактир от дороги. Она не стала идти внутрь. Ей нужно было перевести дух. Она опустилась у ограды, обхватив колени. Дрожь, которую она не замечала в беге, теперь прокатилась по ней волной. Не от холода. От сброшенного напряжения. Гермиона закрыла глаза и сделала первый за долгие часы по-настоящему глубокий вдох. Воздух обжигал легкие, был грубым и холодным. Она была одна. И на эти несколько украденных у войны минут этого было достаточно. Она смахнула с щек влагу. Слезы были непозволительной роскошью. Роскошью, на которую у неё не было прав. Но внутри всё ещё бушевал ураган. Мысль вернуться в палатку, к этой атмосфере тлеющего непонимания и сдавленной паники, вызывала физическое отвращение. Сбежать – не получится. Осталось только одно: заглушить. Притушить этот огонь в голове хоть на время. Гермиона встала, поправила куртку решительным движением и направилась к тёмному силуэту трактира. Дверь была тяжелой, дубовой, со скрипучей железной ручкой. Она толкнула её плечом, и её встретил спёртый, тёплый воздух, пропахший старой древесиной, пивом и слабой нотой печного дыма. Внутри было полутемно, освещали пространство лишь пара закопчённых масляных ламп, отбрасывающих на стены пляшущие тени. Воздух был густым. В углу, за шатким столиком, дремал старый волшебник в остроконечной шляпе. Напротив него, у камина, где тлели жалкие угольки, двое гоблинов что-то негромко и хрипло обсуждали, уставившись в свои кружки. Никто даже не поднял на неё голову. Она была здесь невидимкой и это было прекрасно. Гермиона направилась прямо к стойке. За ней, спиной к полкам с пыльными бутылками, стоял бармен — массивный, лысый мужчина. Он лениво протирал бокал грязной тряпкой, его взгляд был пустым и отсутствующим. Она не стала искать меню. Гермиона вытащила из внутреннего кармана куртки горсть монет и с глухим звоном высыпала их на стойку. Звук был удивительно громким в тишине зала. — Бутылку виски, — сказал её голос, хриплый от недавних слёз и напряжения. — И номер наверху. Бармен медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза, маленькие и заплывшие, скользнули по её лицу, по растрёпанным волосам, по горсти монет. Ни тени удивления или вопроса. Возможно, в этом заведении видали и не такое. Он молча развернулся, потянулся к верхней полке, снял оттуда бутылку без этикетки, внутри которой плескалась жидкость цвета янтаря. Рядом с бутылкой на стойку приземлился, не первой чистоты стакан и ключ от номера. Бармен лениво сгрёб монеты с полированного дерева. Торга не было. Сделка совершилась в полном, катарсическом молчании. Гермиона взяла бутылку и стакан. Бутылка была тяжёлой, успокаивающей реальностью в руке. Она выбрала столик в дальнем углу. Спиной к стене, лицом к залу — привычка, въевшаяся в мышечную память глубже любой магии. Она села. Поставила бутылку перед собой. Ритмичный звон стекла о дерево прозвучал для неё как начало какого-то ритуала. Она вытащила пробку резко, зубами. Аромат ударил в нос — острый, дымный, с ноткой дубовой бочки и чего-то горького. Запах запаздавшего, вымученного взросления. Она налила. Рука не дрожала. Золотисто-коричневая жидкость заполнила стакан, поймав и преломив в себе тусклый свет лампы. Она не стала нюхать, не стала смаковать. Она подняла стакан, секунду смотрела сквозь него на искажённый мир трактира, а потом одним быстрым, решительным движением опрокинула содержимое в себя. Огонь разлился по ней. Сначала в горле — сухой, обжигающий спазм, заставивший её судорожно сглотнуть. Потом тепло растеклось по грудной клетке, ударив в солнечное сплетение. Слезы снова выступили на глазах, но теперь уже от чисто физической реакции. Она шипела, приоткрыв рот, вдыхая прохладный, спёртый воздух зала. Голова на секунду закружилась, а внутренний шум вдруг притих, отступил, оглушённый виски. Опустошённый стакан глухо стукнул о стол. Дыхание выравнивалось. В пальцах, в животе играла приятная, нарастающая теплота. Она налила вторую. Уже медленнее. На этот раз она поднесла стакан к губам и сделала небольшой глоток. Огонь снова опалил, но теперь он был знакомым и желанным. Она задержала виски во рту, позволив горьковато-сладкому, дымному вкусу заполнить всё пространство. Потом проглотила. Тепло пошло глубже, размягчая зажимы в плечах и шее. Она поставила стакан и обхватила бутылку руками, чувствуя прохладу стекла. Взгляд её, остекленевший, уставился в пустоту где-то между камином и спящим волшебником. Мысли, наконец, потеряли свою остроту. Острые углы абсурда — крестражей, охота, не понятные речи Дамблдора, ярости Рона, одержимости Гарри, все это начало медленно, лениво расплываться в этом нарастающем внутри тепле. У нее не было решения. Но у нее была отсрочка. Но сейчас с бутылкой перед собой и тяжёлым теплом в жилах, отсрочки было достаточно. Она была именно тем глотком воздуха, пусть и отравленного, в котором она так отчаянно нуждалась.                                                                   *** Тряска начиналась где-то глубоко внутри, в самом сердце, где раньше горел неукротимый огонь преданности. Теперь от него остался только пепел, холодный и едкий, и по нему, как судорога, бежала эта дрожь. Беллатрикс Лестрейндж сидела за липким, испещрённым царапинами столом в самом тёмном углу забегаловки, которая даже названия достойного не имела. Просто трактир на окраине забытой богом магической деревушки, куда не доходили даже слухи о войне. Здесь пахло плесенью, перегоревшим маслом из кухни и отчаянием. Идеальное место, чтобы исчезнуть. Её пальцы, длинные и бледные, сжимали стакан так крепко, что стекло, казалось, вот-вот лопнет. Она не могла их унять. Эта дрожь была не от страха — страх она презирала всегда. Это была злость. Глухая, всесокрушающая, бессильная ярость, которая переполняла её до краёв и не находила выхода. Она пыталась заглушить её виски. Дешёвым, отвратительным виски, который жёг горло как отрава. Она осушила уже третий стакан, но ясность, напротив, лишь наступала — мучительная и невыносимая. Он убил Долохова. Просто так. Одно мгновение и не стало Антонина Долохова, одного из самых ярых, самых безжалостных, чистокровного до мозга костей Пожирателя Смерти. Он не погиб в бою. Его стёрли с лица земли за отсутствие информации. За неудачу. За то, что не смог добыть то, что не смог добыть никто. Помост в зале Малфой-мэнора. Ледяной, безэмоциональный голос Повелителя. И зелёная вспышка авады, холодная, как взгляд змеи. Долохов даже не успел испугаться. Он просто рухнул, как сломанная марионетка, и в его пустых глазах застыло не понимание, а шок. И в этот миг в Беллатрикс что-то сломалось. Не треснуло, а сломалось с сухим, окончательным щелчком, как ломается кость. Всё, во что она верила. Вся её жизнь, выстроенная вокруг одного человека, одного идеала. Она, Беллатрикс Лестрейндж, отреклась от семьи, от рода, от всего света ради служения ему. Она убивала, мучила, готова была сгореть в адском пламени ради его цели. Ради величия чистой крови. Ради нового порядка, где её род, её кровь будут править. А он оказался просто мясником. Безумным, ненасытным мясником, для которого они все и чистокровные лорды, и грязнокровки — были всего лишь расходным материалом. Пешками. Щепками, которые бросают в топку его бесконечной, параноидальной войны. Он убивал своих. Своих верных псов. Орден – это понятно, это враги. Но своих? Она выпила ещё один глоток. Жидкость обожгла, но внутренний холод не отступал. Перед её глазами всплывали другие лица. Регулус. Умный, юный, преданный Регулус Блэк. Исчез. Считалось, что погиб от рук Ордена, но все шептались о другом. О том, что он что-то понял. Что-то узнал и его уничтожил Темный Лорд. Но она не верила. А сегодня – Долохов. Следующим мог быть любой. Люциус, Рабастан или она сама. Она сбежала. Это слово, никогда не бывшее в её лексиконе, теперь жгло сознание. Просто вышла из зала, пока все замерли в оцепенении, пока Лорд удалился в свои покои. Прошла по длинным, холодным коридорам Мэнора, не видя ничего перед собой. Вышла в ночь. И трансгрессировала сюда, в эту грязную дыру, на краю света. Как раненый зверь, ищущий тёмную нору, чтобы лизать раны. Бармен, толстый, обрюзгший мужчина, даже не удивился её виду — растрёпанные чёрные волосы, бледное, искажённое гримасой лицо, дорогое, но помятое платье. Он просто молча налил то, что она потребовала. Она налила себе ещё. Рука всё ещё дрожала. Виски больше не горел. Он был как ледяная вода, которая лишь подчёркивала жуткую ясность ума. Всё было ложью. Вся её ярость, её фанатизм, её жертвы — всё было построено на песке безумия одного человека. Она отдала ему свою душу, а он взял её, смял и выбросил, как выбрасывает обёртку от конфеты. Она подняла взгляд. В тусклом зеркале за стойкой отражалось её лицо. Измученное. С синяками под глазами. С глазами, в которых бушевала пустота. В них не было больше огня преданности. Там было только недоумение дикого зверя, попавшего в капкан, сделанный рукой того, кого он считал богом. Беллатрикс опустошила стакан до дна. Она больше не пила, чтобы забыться. Она пила, чтобы выжечь из себя последние остатки той, кем была. Чтобы в этой отравленной, грязной тишине родиться заново, с одной только холодной, беспощадной яростью. Но теперь эта ярость была направлена не на врагов. Она поворачивалась внутрь, на неё саму, и вовне — на того, кому она когда-то поклялась в вечной верности. Она снова поймала взгляд бармена и жестом, резким и требовательным, указала на пустую бутылку. Мысль была простой: нужно было ещё этой жгучей жидкости, которая хоть как-то приглушала огненный вихрь внутри. Беллатрикс подняла руку, чтобы щёлкнуть пальцами, сделать тот властный, привычный жест, который в любом приличном месте заставлял бы бармена суетиться. Но вместо этого её затуманенный взгляд, плывущий сквозь дымную завесу и тусклый свет, наткнулся на силуэт у стойки. И замер. Сначала мозг, отравленный алкоголем и яростью, отказался признавать увиденное. Просто фигура. Девушка. Небольшая, скромно одетая, с шапкой взъерошенных каштановых волос. Она что-то говорила бармену, её плечи были напряжены, спина прямая, даже сейчас, в этом отвратительном месте. И в этом жесте, в этой осанке, в самом ореоле нервной, сжатой энергии было что-то до мучительного знакомое. Потом девушка повернулась, держа в руках бутылку и стакан. Свет масляной лампы упал на её профиль. И мир для Беллатрикс рухнул во второй раз за этот вечер. Вся алкогольная муть, всё тяжёлое, давящее опьянение испарилось мгновенно, будто выжженное калёным железом. В голове пронесся ледяной, абсолютно трезвый вихрь. Сердце не заколотилось, оно словно остановилось, а потом ударило с такой силой, что звон отозвался в висках. Гермиона Грейнджер. Грязнокровка. Навязчивая и раздражающая тень Гарри Поттера. Умная выскочка. Та, чью руку она изрезала своим ножом, выцарапывая это милое словечко. Та, что должна была быть где-то далеко, в бегах, в подполье, в самой гуще этой паршивой войны. А она была здесь. В этой вонючей дыре. Покупала виски. С выражением потерянной, иссечённой внутренней болью решимости на лице, которое Беллатрикс, к своему ужасу, понимала. Потому что это же выражение, наверное, было и на её собственном лице минуту назад. Все мысли о Долохове, о предательстве Лорда, о собственной сломанной жизни — отступили, схлопнулись в крошечную точку. Осталось только это. Охотник и добыча. Враги, сошедшиеся по воле абсурднейшей из случайностей на нейтральной территории. Адреналин затопил каждую клетку её тела. Дрожь от ярости исчезла — теперь её руки были неподвижны и готовы. Инстинктивно её правая рука рванулась к тому месту, где лежала палочка. Но передумала. В сапоге был её нож. Тот самый, изящный и острый. Её пальцы коснулись холодной рукояти. Она не двигалась. Не дышала. Её глаза, широко раскрытые, теперь были ясными. Она наблюдала, как Грейнджер садится за стол в другом углу, как наливает себе полный стакан и осушает его одним быстрым отчаянным глотком. Видела, как девушка сжимает веки, как её плечи слегка вздрагивают. И в этот момент в голове Беллатрикс, помимо жажды немедленно схватить, причинить боль, отомстить за всё, промелькнула другая, странная мысль. Мысль о зеркале. О том, что она видит перед собой искажённое отражение собственного отчаяния. Та же потребность забыться. То же бегство. Та же глубокая, ранящая трещина в мире. Но эта мысль ее посетила лишь на мгновение. Потом ее захлестнуло другое чувство — холодная, всепоглощающая ярость. Не та, что была раньше. Новая. Острая, как жало, и направленная точно в цель. В эту девчонку, которая была ключом. Которая была слабостью Поттера. Которая одна, без своей банды, сидела здесь, беспомощная и пьющая. Медленно, бесшумно, Беллатрикс отодвинула свой стул. Её движение было плавным, лишённым алкогольной неуверенности. Она была змеёй, сбросившей оцепенение. Её глаза не отрывались от спины Грейнджер. План складывался в её голове сам собой. Подойти сзади. Приставить лезвие к горлу. Шёпотом, чтобы не поднимать панику среди редких посетителей, сказать нужные слова. Пригрозить. Вывести её отсюда. Трансгрессировать в какое-нибудь заранее подготовленное место. А там… А там уже можно будет не спешить. Узнать всё, что нужно. Она скользнула из-за стола, сливаясь с тенью. Её платье не издало ни звука. Весь мир сузился до одной точки — до напряжённой спины Гермионы Грейнджер, до её шеи, открытой под небрежно откинутыми волосами. В руке Беллатрикс уже чувствовала вес холодной стали. Она сделала первый шаг. Потом второй. Между ними было не больше пары метров. Первый шаг был уже сделан, второй готов был вот-вот последовать. Нога в дорогом, но теперь грязном сапоге мягко опустилась на скрипучую половицу. Вся её сущность, каждая фибра была напряжена для броска, для захвата, для сладкой, немедленной расправы. Глаза выцеливали точку на смуглой коже шеи Грейнджер, куда ляжет холод лезвия. И в этот миг, на самом острие инстинкта, её пронзила мысль. Острая, как её собственный нож, и леденяще рациональная. Шум. Это слово отозвалось в голове эхом. Не моральное препятствие, нет. Беллатрикс никогда не задумывалась о шуме. Но сейчас она была не в подземельях Мэнора, не на поле боя. Она была в дыре на краю света. И убийство или похищение здесь, среди отбросов и случайных пьяниц, заметят. Крик. Шум борьбы. Падение тела. Её мог узнать бармен. Её могли увидеть. И тогда информация поползёт. Донесётся не только до Ордена Феникса, но и… до Него. Его взгляд, холодный и всевидящий, встал перед её внутренним взором. Если Он узнает, что она нашла Грейнджер и действовала в одиночку, импульсивно, не доложив. Что он сделает с той, кто уже разочаровала его сегодня своим бегством, своим сомнением? Судьба Долохова всплыла в памяти с пугающей, болезненной чёткостью. Зелёная вспышка. Пустые глаза. Её пальцы так сильно сжали рукоять ножа, что костяшки побелали. Ярость, жажда мести боролись в ней с древним, выдрессированным инстинктом выживания и новой, холодной паранойей. Месть была сладкой. Но быть стёртой с лица земли своим же богом за несанкционированное убийство — это было глупо. Это было ниже её достоинства. Она замерла. Казалось, прошла вечность, но на самом деле — лишь пара секунд, пока бармен что-то бурчал себе под нос, переставляя бутылки. Грейнджер, ничего не подозревая, наливала себе вторую рюмку, её движения были медленными, усталыми. Беллатрикс отступила. Плавно, бесшумно, как тень при перемене света, она вернулась на своё место в углу. Движение было неестественным, словно она силой заставляла своё тело, уже настроившееся на атаку, подчиниться новой, более сложной программе. Она снова опустилась на стул. Нож, всё ещё зажатый в руке под столом, она не убрала. Она просто положила руку с ним на колено, чувствуя, как дрожь от сдерживаемого адреналина, снова пытается пробиться наружу. Но теперь она контролировала её. Всё своё существо она перевела в режим наблюдения. Охотника, сменившего тактику. Она откинулась в тень, сделав своё лицо нечитаемым. Но глаза её следили. целиком поглощённых объектом. Она впитывала каждую деталь. Как Грейнджер держала стакан — не как аристократка за бокалом эля, а как солдат, принимающий порцию алкоголя перед боем. Как она сгорбилась над столом, будто тяжесть мира давила ей на плечи. Как её взгляд, остекленевший от алкоголя и горя, блуждал по грязным стенам, не видя ничего. Это была не та Гермиона Грейнджер, которую она знала. Та была огнём с дерзостью и сталью в голосе. Эта была сломлена. И в этом была своя, особая ценность. Сломленных легче поломать окончательно. Или использовать. Но как же Беллатрикс ошибалась. Мысли работали с лихорадочной скоростью, выстраивая новые схемы. Убить её здесь и сейчас — верх расточительства и риска. Но если проследить за ней. Если вычислить, где она прячется… Если дождаться момента, когда она будет совсем одна, вдали от лишних глаз. Тогда можно будет не просто убить. Можно будет взять. Живую. Ценнейшую заложницу. Ключ к Поттеру. Возможно, даже путь к искуплению в глазах Лорда, если преподнести её ему как дар, как доказательство преданности. Мысль заставила её губы дрогнуть в подобии улыбки, без единой капли тепла. Она наблюдала, как девушка пьёт. Медленно, но верно. Как её движения становятся чуть более размашистыми, как она чуть сильнее опирается на стол. Нужно было дождаться момента, когда та встанет, чтобы выйти. Проследить. Уловить слабину. Беллатрикс больше не пила. Вся её сущность, всё внимание было сфокусировано на этой одинокой фигуре в другом конце зала. Внутри бушевала прежняя ярость, но теперь она обрела форму. Она была не распылённым пожаром, а сжатой пружиной, холодным, терпеливым лезвием. Она снова обрела цель. И эта цель сидела в десяти метрах от неё, ничего не подозревая, и медленно, глоток за глотком, топила своё отчаяние в дешёвом виски. Беллатрикс наблюдала, неподвижная и бесконечно терпеливая                                                                  *** Третья стопка сделала свое дело. Острый, дробящий мир на осколки гнев в груди притупился, сменившись тягучим, тёплым туманом. Мысли плыли лениво, без паники, просто отмечая факты: бутылка наполовину пуста, в голове гудит, во рту — привкус дыма и горечи. И тело настойчиво требовало внимания — затуманенным глазам, липким от высохших слёз нужно было умыться. Гермиона с глухим стуком поставила стакан, оттолкнулась от стола и поднялась. Ноги оказались чуть более ватными, чем она ожидала, но земля под ними держалась. Она сделала шаг, потом другой, отряхивая с себя оцепенение. Взгляд её, плавающий, скользнул по залу, выискивая в полумраке хоть какой-то признак двери в уборную. Прошёлся по стойке, где бармен что-то мыл, по спинам редких посетителей, по тёмным проёмам в глубине… И остановился. В самом дальнем углу, там, где сгущались тени, за столом сидела женщина. Сначала это был просто силуэт. Тёмное платье, бледное лицо, неестественно прямая спина. Но потом детали начали проявляться, впиваясь в сознание Гермионы с ледяной, медленной жестокостью. Чёрные, спутанные волосы, падающие тяжёлыми прядями. Резкий, гордый профиль. Поза, полная даже в пьяном уединении хищной, сдерживаемой грации. И глаза. Даже в полутьме, даже через всю длину грязного зала, Гермиона увидела эти глаза. Они не смотрели в пространство. Они смотрели прямо на неё. И в них не было алкогольной мути, не было потерянности. В них была абсолютная, кристальная ясность. Ясность хищницы, замершей в засаде. Весь тёплый, спасительный туман в голове Гермионы испарился мгновенно. Будто кто-то вылил за шиворот ушат ледяной воды. В ушах зазвенела оглушительная тишина, в которой только бешено стучало её собственное сердце, молотя где-то в горле. Беллатрикс. Имя пронеслось в сознании не словом, а целой картинкой со звуком и чувством. Боль от лезвия, царапающего кожу на руке. Хриплый, безумный смех в подвале Малфой-мэнора. Запах страха, пыли и собственной крови. И эти глаза — полные восторга от причиняемой боли. — Чёрт. — мысль была плоской, лишённой эмоций, полной абсолютного краха. — Только я решила побыть одной. Только я решила на минуту забыться. И вот, пожалуйста. Нарвалась на правую руку Тёмного Лорда. В какой-то дыре. Просто прекрасно. Идеальный вечер. Она замерла будто вкопанная. Мускулы свело от желания либо броситься бежать, либо напасть, либо просто исчезнуть. Но ни на что не было сил. Только холод. Холод, стекающий по позвоночнику, сковывающий лёгкие. Алкогольное тепло обратилось против неё, сделав реакцию предательски медленной. Она встретилась с ней взглядом. Настоящим, осознанным взглядом. И в этих тёмных, бездонных глазах Беллатрикс она не увидела немедленной атаки. Не увидела ярости, с которой та обычно кидалась в бой. Увидела нечто более страшное: расчёт. Спокойное, леденящее изучение. Та смотрела на неё, как смотрят на интересную, сложную шахматную фигуру. Или на мышь в лапах у кошки, которая не спешит сжимать когти. Гермиона почувствовала, как по спине пробежала дрожь. Её рука инстинктивно потянулась к внутреннему карману куртки, где лежала палочка. Что делать? Кричать? Поднимать панику. Беллатрикс, скорее всего, убьёт всех в этом баре, включая бармена и этих пьяных гоблинов, не моргнув глазом. Драться? Она пьяна, напугана, а Беллатрикс, даже без палочки была смертоносным оружием сама по себе. Бежать? Трансгрессировать прямо отсюда? Рискованно, можно расщепиться, в таком состоянии. Да и куда? В палатку, к Гарри и Рону? Привести эту фурию прямо к ним? Мысли метались, не находя выхода. А Беллатрикс просто сидела. И смотрела. Не двигалась. Не улыбалась своей ужасной, растянутой улыбкой. Её неподвижность была пугающей. Гермиона сделала глоток воздуха. Он обжёг горло. Она поняла, что всё это время задерживала дыхание. Нужно было что-то делать. Любое движение. Даже неверное. Она медленно, будто сквозь густую смолу, перевела взгляд с Беллатрикс на бармена, как будто всё ещё искала ту самую уборную. Сделала шаг. Не назад, к выходу, это было бы признанием паники. А в сторону, к узкому коридору, где, судя по всему, и должны были быть нужные двери. Каждый мускул её тела кричал, что она поворачивается спиной к хищнику. Но она пошла. Медленно, стараясь не спотыкаться, чувствуя на своей спине жгучий, неотрывный взгляд. Он прожигал ткань куртки, кожу, доходил до самых костей. Казалось, сейчас раздастся знакомый, ненавистный хриплый смех, свист разрезаемого воздуха от лезвия, или, что хуже всего, ледяной, безэмоциональный приказ остановиться. Но позади была только тишина. Давящая, звенящая тишина наблюдения. Лестница была узкой, тёмной и зловонной, но для Гермионы она стала туннелем к спасению. Ноги, мгновенно протрезвевшие от адреналина, несли её вверх, по скрипучим ступеням, почти не касаясь их. В ушах грохотал собственный пульс, заглушая все звуки. Она не оглядывалась. Не могла. Каждый нерв на её спине ощущал ледяное прикосновение того взгляда. Дверь. Вот снятая ей комната, с одним жалким окошком и скрипучей кроватью. Она ворвалась внутрь, всей тяжестью тела рванув дверь на себя, и тут же с силой захлопнула её. Пальцы, не слушавшиеся, дрожащие, нашли замок — старомодную, но массивную железную щеколду. Она с силой вдавила её, повернула до упора. Потом нашла ключ и провернула его дважды, до щелчка. Звук металла, входящего в паз, прозвучал как самый желанный звук на свете. Она прислонилась к древесной, холодной поверхности двери, лоб уткнулся в шершавое дерево. Грудь вздымалась в попытках заглотить воздух, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из рёбер. На секунду она почувствовала призрачное облегчение. И тогда она обернулась, чтобы оценить своё убежище, найти окно, план бегства. И застыла. Лёд пронизывающий всё тело, сковал её на месте. В двух метрах от неё, посреди её убогой комнаты, у маленького запылённого столика, стояла Беллатрикс Лестрейндж. Она стояла совершенно спокойно, как будто ждала её здесь всегда. Её тёмное платье было единственной изящной вещью в этом захолустье. В руках она не держала палочки. Руки были опущены вдоль тела, но в этой расслабленной позе была скрыта смертоносная готовность. И её лицо… На нём не было привычной гримасы безумной ярости. Была лишь тонкая, кривая усмешка. Звук, вырвавшийся из горла Гермионы, не был криком ужаса. Это был короткий, сдавленный вскрик. Как она могла этого допустить. Дверь была заперта. Ключ был у неё в руке. Как? — Неужели ты думала, что спрячешься от меня в этой жалкой комнатушке? — голос Беллатрикс прозвучал в тишине комнаты низко, хрипловато. Он был лишён истерических ноток, которые Гермиона помнила. В нём была лишь холодная насмешка. Она сделала маленький шаг вперёд. Гермиона отпрянула, прижавшись спиной к двери, как будто хотела впитаться в дерево. Рука судорожно сжала палочку в кармане, но вытащить её не решалась. Любое движение могло спровоцировать атаку. Она смотрела в эти тёмные, бездонные глаза, ища в них хоть что-то знакомое — безумие, ярость, что угодно, на что можно было бы рассчитывать. Но видела только пугающую расчётливость. — Что… что ты хочешь? — хотела спросить она, но слова застряли в пересохшем горле. Вопрос был глупым. Внезапно, с такой резкостью, что даже её собственное тело вздрогнуло от неожиданности, страх внутри Гермионы оборвался. Он достиг такой критической массы, что перешёл в нечто иное. В полное, оглушающее пресыщение. Её достало. До безумия достало быть напуганной трусихой. Она резко, с силой выдохнула. И на этом выдохе что-то сломалось. Какая-то внутренняя струна, которая до этого момента держала её спину прямой лишь за счёт инстинкта самосохранения. И она двинулась. Не к двери, которую всё равно уже нельзя было считать защитой. Она прошла вперёд. Прямо мимо Беллатрикс. Она чувствовала, как мимо её плеча проходит тёмная шелковая ткань платья, как замирает воздух между ними. Она не смотрела на лицо Пожирательницы. Она просто прошла, как сквозь невидимую, но плотную завесу, к единственному убогому креслу у камина, где не тлело даже угольков. И опустилась в него. Движение было небрежным и усталым. Только тогда она подняла глаза. И посмотрела прямо на Беллатрикс. Не свысока. Не снизу. Просто посмотрела, как смотрят на нежеланного, но неизбежного гостя, который вломился в твой дом без спроса. — Что? — её голос прозвучал хрипло, но без дрожи. В нём была только плоская, безразличная усталость. — Я устала бояться. Я сбежала, блять, сюда, чтобы побыть одной. А тут ещё ты, — она сделала короткую, раздражённую паузу, будто собираясь с мыслями, которые были до обидного просты. — Хватит. Либо убей меня прямо сейчас, либо принеси виски. В комнате воцарилась тишина. Но теперь это была другая тишина. Не тишина затаившегося хищника и дрожащей жертвы. А тишина полная шока. Беллатрикс замерла. Её тонкая, кривая усмешка на губах сползла, застыла в каком-то невыразимом промежуточном состоянии. В её тёмных глазах, которые секунду назад светились холодным торжеством и предвкушением лёгкой добычи, промелькнуло нечто совершенно новое: чистая, неподдельная растерянность. Она была готова к борьбе, к попыткам бегства, к мольбам, к панике. Ко всему, что вписывалось в знакомую схему "охотник-жертва". Но не к этому. Не к этому раздражающему бесстыдству. Не к тому, чтобы её, Беллатрикс Лестрейндж, королеву террора, правую руку Тёмного Лорда, поставили перед выбором, как какую-нибудь нерасторопную служанку: убей или принеси выпить. Это было настолько абсурдно, настолько выбивалось из всех возможных сценариев, что на мгновение вышибло у неё из-под ног всю почву. Её планы, её расчёт, её холодная ярость — всё это повисло в воздухе, столкнувшись с непробиваемой стеной отчаянного и пьяного безразличия. Она не двинулась с места. Просто стояла и смотрела на эту девчонку, развалившуюся в кресле, с лицом, на котором читалась лишь усталость и предел терпения. В её взгляде было требование либо закончить всё здесь и сейчас, либо отступить на шаг и признать, что в этой странной, смятой реальности комнаты трактира, они, возможно, на какое-то время — просто две женщины в дерьмовом баре, которым нужно просто выпить. Губы Беллатрикс дрогнули. В нервный, едва уловимый тик. Она почувствовала, как её собственное, недавнее отчаяние, её ярость на Лорда, её потребность в виски, чтобы заткнуть внутреннюю дыру — всё это отразилось в этой наглой позе Грейнджер. И это отражение было до того оскорбительным, до того невыносимым, что ярость внутри неё вспыхнула с новой силой. Но теперь это была ярость, смешанная со смущением. С унизительным осознанием того, что контроль, пусть и иллюзорный, ускользает из её рук самым идиотским образом. Она медленно повернула голову, её взгляд упал на дверь, затем снова вернулся к Гермионе. — Ты… — начала она, и её голос, обычно такой звучный и повелительный, прозвучал непривычно сдавленно. Она не знала, что сказать. Угрозы казались сейчас смешными. Демонстрация силы — излишней. Остался только этот нелепый, пьяный ультиматум, висящий в пыльном воздухе комнаты. — Если ты сдвинешься с места, — произнесла она, и каждый слог был отточен, как лезвие, — я найду и убью твою семью. На твоих глазах. Поняла, грязнокровка? Каждого. Поняла? Она ждала. Ждала, что ее слова проникнут сквозь броню безразличия, вернёт в эти карие глаза знакомый ужас. Гермиона даже не пошевелилась. Она просто выдохнула, звук был долгим, усталым, полным глубочайшего раздражения. — Ага. Иди уже. И для пущей меры закинула ногу на ногу, устроившись в кресле поудобнее, будто готовилась к долгому ожиданию в приёмной у скучного чиновника. У Беллатрикс аж рот открылся. Она была ошеломлена. Оскорблена до глубины души. Угрозы, которые раньше заставляли сильнейших мужчин трепетать, разбивались об эту стену тотального, пьяного пофигизма. — Ты… ты совсем страх потеряла? — выдавила она наконец, и в её голосе, помимо ярости, прозвучала нота искреннего изумления. Гермиона хмыкнула. Коротко, беззвучно. Её взгляд, всё ещё мутный от выпитого скользнул по фигуре Пожирательницы Смерти. — Я же только что сказала. Или убей, или виски. — Она сделала паузу, изучая бледное, искажённое эмоциями лицо перед собой. И увидела то, что, возможно, искала подсознательно. Ту же самую усталость. Ту же самую трещину. — Ты сама ведь устала от этой войны. Я вижу. — это не было сочувствием. — Так что иди за виски. Я не собираюсь никуда уходить без алкоголя. Последняя фраза прозвучала с таким плоским, непререкаемым упрямством, что у Беллатрикс просто опустились руки. Вся её драматичность, весь её террор выглядели в этом контексте дешёвым фарсом. Она чувствовала себя дурочкой, стоящей посреди комнаты с истеричными угрозами, в то время как её "жертва" требовала от неё выполнения поручения. Беллатрикс закатила глаза. Этот жест был настолько нехарактерным, что окончательно стёр грань между ними. — Чёрт возьми, — прошипела она себе под нос. Она резко развернулась, её платье взметнулось. Она не стала возиться с ключом. Взмах палочкой и замок на двери щёлкнул, створка отворилась сама собой. Беллатрикс вышла в коридор, громко хлопнув дверью, но этот хлопок прозвучал не угрожающе, а по-детски обиженно. Лестница вниз. Её каблуки отбивали резкие, яростные удары по деревянным ступеням. Она шла, не видя ничего вокруг, её сознание кипело. Её, Беллатрикс! Заставили… Она была посыльной! Для грязнокровки! Унижение было настолько жгучим, настолько нелепым, что перекрывало даже рациональное зерно того, что Грейнджер действительно никуда не денется, пьяная и уставшая, и что за ней теперь можно спокойно наблюдать. Она подошла к стойке. Бармен, увидев её лицо, инстинктивно отпрянул. Она даже не посмотрела на него. — Виски, — выдохнула она сквозь зубы. — Целую бутылку. И… — её взгляд упал на полку за стойкой. — Сигареты. Пачку. Она швырнула на стойку несколько монет, не считая. Бармен, молча, с торопливой покорностью, протянул ей новую, запечатанную бутылку и коробку дешёвых маггловских сигарет. Беллатрикс схватила и то, и другое, так крепко, что бумажная упаковка сигарет смялась. Она стояла секунду, глядя на бутылку в своей руке. Осознание полнейшего абсурда происходящего накрыло её новой волной. Она, с бутылкой и сигаретами для пленницы, которую только что собиралась пытать. Мир окончательно сошёл с ума. И, возможно, она вместе с ним. Сжав приобретения в белых от напряжения пальцах, она повернулась и с тем же яростным, дробным стуком каблуков пошла обратно наверх, к комнате, где её ждала наглая, абсолютно бесстрашная девчонка, требовавшая свою порцию забвения.