Ты умеешь хранить тайны?

Дверь распахнулась с такой силой, что её ручка врезалась в штукатурку с глухим стуком. Беллатрикс стояла на пороге, как грозовая туча, принесшая не молнии, а добычу. В одной руке бутылка виски, в другой помятая пачка сигарет. Её лицо было непроницаемой маской презрения, но в уголках губ читалось нечто большее. Гермиона даже не шелохнулась. Она сидела в том же кресле, в той же позе, лишь слегка повернув голову на звук. Её взгляд был пустым, уставшим, но в нём не было и тени прежнего страха. Беллатрикс фыркнула. Она перешагнула порог, и дверь сама захлопнулась за её спиной с окончательным щелчком. Она подошла к маленькому, запылённому столику и с таким видом, будто ставила на него отрубленную голову врага, опустила бутылку. Стекло звонко стукнуло о дерево. Потом её рука, всё ещё сжимавшая палочку, взметнулась в сторону камина. Короткое движение и в очаге с сухим треском вспыхнул огонь. Он осветил комнату неровным, пульсирующим светом, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. Ещё один взмах. И рядом с креслом Гермионы материализовалось второе кресло. Оно было высоким, с прямой спинкой, обитым тёмной кожей — полная противоположность убогой, просевшей мебели комнаты. Кресло, достойное такой аристократки. Беллатрикс опустилась в него. Не сбросив напряжение, а будто встроив его в свою позу. Она сидела на краю, спина идеально прямая, одно колено перекинуто через другое. Она взяла бутылку, выдернула пробку и налила. Сначала в свой стакан, который появился на столике. Потом в пустой стакан перед Гермионой. Янтарная жидкость плеснулась, поймав отблески пламени. Гермиона посмотрела на стакан. Потом на Беллатрикс. Ни тени благодарности. Она наклонилась, взяла стакан. Держав его, она ощущала холод стекла. И тогда Беллатрикс, всё ещё не глядя на неё, сделала нечто совершенно немыслимое. Она подняла свой бокал и её запястье совершило короткий, отрывистый жест в воздухе, в сторону стакана Гермионы. В этом жесте не было ничего от примирения. Было что-то другое: признание абсурдного ритуала, в который они обе теперь были вовлечены. Гермиона едва заметно кивнула. И они одновременно выпили. Быстро, как пьют лекарство от невыносимой боли. Гермиона зажмурилась, когда огонь виски прошёлся по горлу и разлился по грудной клетке. Беллатрикс осушила свой бокал одним долгим, ровным глотком. Она не моргнула. Лишь поставила пустой стакан на столик с тихим стуком. Гермиона опустошила свой стакан до дна. И поставила его рядом. Тишина снова заполнила комнату, она была наполнена треском огня, гулом в ушах от алкоголя и тяжёлым присутствием друг друга. Они не смотрели друг на друга. Обе уставились в пламя, которое не давало тепла, но освещало их лица. Они молча пили в самом сердце вражды, в самой гуще войны, затерянные в комнате трактира. Треск огня в камине был единственным звуком, нарушающим тяжелое молчание. Два пустых стакана стояли на столе как немые свидетели абсурдного перемирия. Тепло виски разливалось внутри, сглаживая острые углы, но неловкая тишина давила. Беллатрикс первой нарушила тишину. Она не повернула головы, продолжая смотреть на языки пламени, но уголок её губ дернулся в презрительной усмешке. — Что такая невыносимая паинька, образец для всех грязнокровных выскочек, делает в этой дыре, глуша виски в одиночестве? — её голос был низким и хрипловатым от алкоголя. — Неужели твои верные пёсики, Поттер и Уизли, так тебя достали, что пришлось сбежать? Она произнесла это с плохо скрываемым любопытством. С желанием уколоть и понять. Увидеть трещину в том самом непробиваемом моральном фасаде, который так бесил её все эти годы. Гермиона не ответила сразу. Она взяла бутылку и налила себе ещё. Потом, после секундной паузы, протянула бутылку через стол в сторону Беллатрикс. Жест был настолько неожиданным, что Беллатрикс на мгновение застыла, прежде чем взять её и налить себе тоже. Только тогда Гермиона фыркнула. — А ты что, решила сделать перерыв в бесконечных убийствах, пытках и восторженном лизании туфель Волан-де-Морту, чтобы прийти сюда передохнуть? — она сделала глоток, её лицо исказила гримаса от крепости напитка. — Что, Темный Лорд сегодня не дал тебе кого убить, и ты решила компенсировать это дешёвым виски? Имя Лорда прозвучало в комнате с такой лёгкостью, с таким нарочитым непочтением, что Беллатрикс невольно вздрогнула, и её пальцы судорожно сжали стакан. Никто из живых не осмеливался произносить это имя вслух, особенно в её присутствии. Это было священное табу. И вот эта девчонка, эта грязнокровка, выпалила его, как будто речь шла о названии какого-то неприятного школьного предмета. На её лице вспыхнула ярость. Но также мгновенно погасла, задавленная усталостью, алкоголем и тем странным, зеркальным отражением её собственного состояния, которое она видела в Грейнджер. Вместо вспышки гнева получился лишь усталый выдох. — Не смей… — начала она, но голос сорвался. Она не закончила угрозу. Просто отпила из своего стакана, больше, чем нужно, и подавилась. Кашлянула, отставив стакан. — Ты ничего не понимаешь, — прошипела она наконец, но в этом уже не было убедительности. Была лишь горечь. — О, я прекрасно понимаю, — парировала Гермиона, и в её голосе впервые зазвучали острые нотки. Которая когда-то заставляла её спорить с профессором Снейпом. — Я понимаю, когда человек служит идее, которая оказалась ложной. Это больно. Особенно, когда ты отдала этой идее всё. Беллатрикс резко подняла на неё глаза. Взгляд был шокированным. Как будто Гермиона не произнесла слова, а обнажила свежую, незажившую рану. Та самая рана от сегодняшнего дня, от Долохова, от холодного взгляда Лорда. — Ты не смеешь… — снова начала она, но слова потеряли силу, утонув в янтарной жидкости в её стакане. — Не смею что? Говорить правду? — Гермиона откинулась в кресле, изучая её. — Ты сидишь здесь, Беллатрикс. Не в своём поместье. Не в Малфой-мэноре. Ты сидишь в дыре, пьёшь отвратительное виски с той, кого больше всего на свете ненавидишь. И спрашиваешь, почему я здесь. Подумай внимательнее. Ирония была густой, как смог. Беллатрикс открыла рот, чтобы парировать, чтобы изрыгнуть поток оскорблений, но не смогла. Потому что эта наглая грязнокровка, чёрт возьми, была права. Они были двумя сторонами одного сломанного механизма войны. Она просто покачала головой, не в силах ничего сказать, и снова поднесла стакан к губам. На этот раз пила медленно, чувствуя, как стены её реальности, некогда такие прочные и ясные, продолжают крошиться в пыль под треск пламени и тяжёлый взгляд карих глаз напротив. Что-то необъяснимое происходило с её телом. Беллатрикс почувствовала это, когда откинулась на спинку кожаного кресла. Обычно алкоголь делал её злее. Но сейчас же он действовал иначе. Как тяжёлое, тёплое одеяло, наброшенное на лед ее души. Напряжение в плечах, которое было её постоянным спутником, начало таять. Челюсть разжалась. Пальцы, привыкшие сжиматься в кулак или вокруг рукояти палочки, расслабились на подлокотнике. И это произошло в присутствии Гермионы Грейнджер. Врага. Источника бесконечного раздражения и ненависти. Это было парадоксально до головокружения. Но, возможно, именно в этом и заключался секрет. Не нужно было притворяться. Не нужно было изображать фанатичную преданность, безжалостную силу и ярость. Перед этой девушкой все её маски были давно сорваны, ещё в подвале Малфой-мэнора. Гермиона видела её самой ужасной. Видела её безумие, её жестокость. Здесь, сейчас, перед ней не нужно было быть Беллатрикс Лестрейндж, грозой авроров и Ордена Феникса. Можно было быть просто измотанной, разочарованной, пьяной женщиной, сидящей у камина. — Твои волосы, — процедила Беллатрикс, лениво наблюдая, как Гермиона наливает очередную порцию. — Они всегда такие… лохматые? Или это новый тренд среди грязнокровок? — А твоё лицо всегда такое бледное, или ты просто из принципа не выходишь на солнце? — парировала Гермиона, не отрывая взгляда от пламени. — Мертвецкая бледность должно быть, последний писк в кругах Пожирателей. Искры летели между ними. Но это были не искры ненависти, готовые разжечь пожар. — По крайней мере в моих жилах не течет грязная кровь, — фыркнула Беллатрикс, но в голосе не было прежнего злорадства. — Зато на моей совести нет убийств и крови на моих руках. — откликнулась Гермиона. Она сказала это задумчиво, глядя в стакан. — Хотя, подожди. Кажется, у тебя ее нет. Как у всех Пожирателей. Неужели тебе и правда жаль Долохова? Его имя просвистело в воздухе. Но на этот раз Беллатрикс не вздрогнула. Она лишь больше откинулась в кресло, и тень от огня скользнула по её лицу, сделав его на мгновение невероятно усталым. — Он был дураком, — прошептала она. — Шумным, надменным дураком. — Но своим, — тихо добавила Гермиона. Беллатрикс резко подняла на неё взгляд. Её глаза в свете пламени казались почти чёрными. — Ты думаешь, ты всё знаешь? Всё понимаешь? — Я знаю, что, когда система, которой ты служила, начинает пожирать своих, пора задаться вопросом, — сказала Гермиона. — Даже если ты не готова к ответам. Они снова замолчали. Но молчание уже не было враждебным. Оно было насыщенным. Наполненным невысказанными мыслями, общим алкогольным угаром и этим странным ощущением временного перемирия. — И всё равно не представляю, как такая паинька, — голос Беллатрикс был насыщен фальшивой сладостью, — решилась напиться до потери пульса в дешевом трактире. Это что, бунт? Или просто крыса ищет темную нору, когда её корабль тонет? Гермиона медленно подняла на неё глаза. Алкоголь делал взгляд тяжёлым, но не туманным. В нём была усталая ясность. — А я не думала, что ты такая, — сказала она тихо, но отчётливо, перебивая поток яда. — Я думала, ты видишь людей. Глубже, чем просто… общественное мнение о них. Глубже, чем ярлыки грязнокровка или чистокровный. — она сделала паузу, давая словам просочиться. — Видишь, что они сломлены. Что они устали как ты. Беллатрикс вскочила. Резко, как будто её ударили током. Она стояла, выпрямившись во весь рост, и вся её расслабленность испарилась, сменившись ледяной, оскорблённой яростью. Её лицо исказила гримаса, в которой смешались презрение и что-то похожее на панику. — Ты думала? — её голос взвизгнул, потеряв на секунду все свои низкие, томные ноты. — Посмотрите на неё! Маленькая мисс Всезнайка думала! Она анализировала! Составляла психологический портрет! — Не надейся, — холодно парировала Гермиона, оставаясь сидеть, но её спина стала прямой, как струна. — Я не думала о тебе многого. Только достаточно, чтобы понять очевидное. — Надеяться? — Беллатрикс фыркнула. — На что надеяться? На то, что обо мне думает несовершеннолетняя грязнокровка? На твоё жалкое понимание мира? Ты ничего не знаешь! Ничего! Её голос дрожал. От того, что защитные слои, её броня из фанатизма и высокомерия, дали трещину, и сквозь неё пробивалось что-то уязвимое. И тогда Гермиона тоже вскочила. Не так резко, но с той же решимостью. Она встала, и между ними оставалось меньше метра. Они стояли лицом к лицу в пульсирующем свете огня. — Заткнись, — выдохнула Гермиона. Тихим, но абсолютно стальным голосом. В нём не было страха. Не было даже злости. — Просто заткнись, Беллатрикс. Ты кричишь не на меня. Ты кричишь на того, кто превратил тебя в это. Или на себя, за то, что позволила. Но хватит выливать это на меня. Она не отступала. Стояла, сжав кулаки, её взгляд был прикован к лицу женщины перед ней. Она видела, как дрожат ноздри Беллатрикс, как её глаза, широко раскрытые, блестят в отражении пламени. Видела, как в них мечется ярость, унижение и та самая, запретная правда, которую она только что озвучила. Воздух между ними сгустился. Казалось, сейчас полыхнёт магия, полетят проклятия, и они сцепятся в смертельной схватке. Но ничего не произошло. Беллатрикс просто стояла, дыша часто и прерывисто, её грудь высоко вздымалась. Она смотрела на Гермиону, и в её взгляде не было ненависти. Было потрясение. Потрясение от того, что её, Беллатрикс Лестрейндж, посмели заткнуть. И от того, что слова, которые прозвучали, попали прямо в самую суть той боли, которую она сегодня пыталась утопить в виски. Она сделала шаг назад. — Ты… — начала она, но голос снова подвёл её. Он сорвался на хрип. Гермиона не отступала, стояла, застыв в нескольких сантиметрах от Беллатрикс, её дыхание было единственным звуком, кроме бешеного стука их сердец, который, казалось, отдавался в тишине. Беллатрикс вглядывалась в её глаза. Искала в этих карих глубинах знакомые страх, панику или отвращение. Но находила только вызов. Усталый, измученный, но непоколебимый. И что-то ещё. Что-то, что заставило её собственный взгляд дрогнуть и соскользнуть вниз. Он скользнул по скулам, по линии подбородка, и остановился на губах Гермионы. Они были слегка приоткрыты, влажные от виски, с почти незаметной дрожью у уголков. В том же самом заряженном напряжении, что висело между ними. — Что происходит? Мысль пронзила сознание острой иглой. Она смотрит на губы этой грязнокровки. Она смотрит не с презрением. Не с желанием вырвать язык, который только что произнёс такие невыносимые слова. Она изучает их. И внутри, под грудью, где раньше была только ледяная пустота или пылающая ярость, что-то ёкнуло. Тёплое и совершенно запретное. Это было настолько чудовищно, настолько противоречило всему, что она знала о себе, что её сознание на мгновение пошло белым шумом. Весь её мир, поделенный на чёрное и белое, с чёткими границами добра и зла, чистоты и скверны — дал трещину. И в эту трещину прорвалось что-то иное. Незнакомое ей ранее чувство. Её собственные губы приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, задать вопрос, выкрикнуть проклятие. Но не смогла. Она просто стояла, заворожённая этой нелепой, крошечной деталью на лице своего заклятого врага. Время растянулось, стало тягучим, как смола. Она чувствовала тепло, исходящее от тела Гермионы, слышала её неглубокое дыхание. Видела, как зрачки той слегка расширились, отражая прыгающие отблески пламени и её собственное, застывшее в немом изумлении, лицо. Этот взгляд, задержавшийся на секунду дольше, чем должен был, сказал больше, чем любые слова. Он сорвал последние покровы с этого странного, пьяного перемирия, обнажив под ним нечто необъяснимое и пугающе интимное. С резким усилием Беллатрикс вырвала взгляд. Она отшатнулась назад, как от касания раскалённого металла. Её лицо исказила гримаса чистого ужаса. Ужаса перед тем, что только что мелькнуло в ней самой. — Нет, — прошептала она хрипло, больше себе, чем Гермионе. Одно-единственное слово, полное отрицания и паники. Это был выдох, вырвавшийся из самой глубины, где смешались ярость и паника. Беллатрикс резко отвернулась, ломая этот невыносимый зрительный контакт. Она схватила бутылку с виски и налила себе в стакан до краёв. Рука дрожала, янтарная жидкость плеснулась на полированное дерево столика. Тишина за её спиной была вопрошающей. Гермиона не отступала. Она стояла там, в центре комнаты, чувствуя, как адреналин и алкоголь создают в её жилах странную смесь из чувств. — Что значит "нет"? — её голос прозвучал тихо. — Что же во взгляде на меня заставило тебя шептать "нет" самой себе? Это был прямой удар. Удар в самое незащищённое место. Беллатрикс вздрогнула, как от прикосновения раскалённого железа. Она не обернулась. Просто поднесла стакан к губам и осушила его одним долгим, жадным глотком, будто пыталась сжечь изнутри и этот вопрос, и тот странный, тёплый укол под сердцем. Она поставила стакан с грохотом, который прозвучал невероятно громко. И тогда она развернулась. Её движение было резким, порывистым. И на её бледных щеках горел румянец. Нежный, розовый, предательский отблеск. Он пылал на фоне её белой кожи. Она пыталась дышать ровно, но грудь вздымалась слишком быстро. И её глаза метались, избегая прямого взгляда, но в них уже не было холодной ярости. В них было нечто дикое, растерянное, будто ее поймали на месте преступления. Это не скрылось от глаз Гермионы. Она видела. Видела этот румянец, эту дрожь, и то, как она отводит взгляд. И что-то внутри неё щёлкнуло. Она не думала. Думать было поздно. Думать было невозможно в этом водовороте эмоций. Гермиона шагнула вперёд и стерла последние сантиметры между ними. Беллатрикс замерла, её глаза, наконец, широко раскрывшись, застыли на лице девушки. В них промелькнула паника. Но Гермиона не дала ей ничего сказать. Не дала ей отступить. Она подняла руку и обхватила её за шею, ниже линии чёрных, спутанных волос. Пальцы впились в холодную кожу, чувствуя под ней бешеный пульс. И потянула к себе. Губы Гермионы нашли её губы, влажные от виски, слегка приоткрытые от шока. В этом поцелуе была горечь алкоголя, пыль дорог и яд взаимной ненависти, который в эту секунду внезапно потерял всякий вкус. Беллатрикс не ответила сразу. Она застыла, окаменев, её тело напряглось до предела. Потом раздался короткий, подавленный звук похожий на стон. Её руки, до этого беспомощно висевшие по швам, дёрнулись. Одна вцепилась в складку свитера Гермионы, сминая ткань, другая поднялась, чтобы оттолкнуть, но так и замерла в воздухе, пальцы судорожно сжались. Мир сузился до точки соприкосновения губ и до бешеного стука крови в висках. Это мгновение длилось будто целую вечность. — Что… что ты себе позволяешь? — выдохнула она. Голос был хриплым и лишённым всякого привычного презрения. В нём звучала лишь неподдельная растерянность. Это был вопрос существа, чья картина мира треснула вдребезги. Гермиона ничего не ответила. Слова кончились. Остались только импульсы, тёмные и неудержимые, поднявшиеся из самой глубины усталости, гнева и этого странного, заряженного напряжения, что висело между ними с самого начала. — Заткнись, — прошептала она. И она снова шагнула вперёд. На этот раз её движения были увереннее. Она снова обхватила шею Беллатрикс и притянула к себе. Их губы встретились снова. Но на этот раз не было шока. Был ответ. Тихий, почти незаметный, внутренний щелчок и Беллатрикс ответила. Не сразу. Секундное сопротивление, дрожь во всем теле, а потом — срыв. Словно плотина, сдерживающая всё: годами копившуюся ярость и сегодняшнее предательство, рухнула. Она ответила жарко, её руки, которые сначала беспомощно повисли в воздухе, вцепились в плечи Гермионы притягивая её ближе. Её пальцы впились в ткань куртки, сминая её. Они целовались жадно, как два утопающих, нашедших в другом единственную опору в бушующем море. И они не думали. Мысли, наконец, прекратили свою неугомонную, мучительную работу. Не было войны. Не было Гарри или Волдеморта. Не было крестражей и предательств. Было только тёплое тело в объятиях, влажность губ и прерывистое дыхание, смешивающееся в одно. Они сошли с ума. Им было всё равно. В этой крошечной комнате, с треском огня в камине, они нашли временное убежище не в виски, а друг в друге. Они целовались, пока в лёгких не стало не хватать воздуха, пока мир не поплыл. И даже тогда, отрываясь на мгновение, чтобы глотнуть кислорода, они не отпускали друг друга. Их лбы соприкасались, дыхание сплеталось. Беллатрикс смотрела в глаза Гермионы, и был лишь молчаливый вопрос: что мы натворили? Но ответа не было. Было только тепло их тел и прекрасная тишина, в которой, наконец, замолчали все голоса. Сознание расплывалось, уступая место реальности. Поцелуя было уже недостаточно. Он был лишь дверью, и они, не сговариваясь, переступили её порог. Они перемещались к кровати, сплетённые воедино, спотыкаясь о собственные ноги, но не отпуская друг друга ни на миг. В их движениях не было нежности. Была только жадная, срочная потребность снести преграды. Футболка Гермионы сорвалась с плеч резким движением Беллатрикс, ткань тут же упала на пол. Прохладный воздух комнаты коснулся кожи, но холод был тут же сожжён жаром другого тела. Беллатрикс оторвалась от её губ, её дыхание было прерывистым и тяжёлым. Её взгляд почти чёрный в полумраке, упал на обнажённую грудь Гермионы. На упругие округлости, на набухшие от возбуждения соски. В её взгляде было нечто первобытное. Гермиона, не выдержав этого пожирающего взгляда, с тихим стоном притянула её голову к себе. Пальцы вплелись в чёрные, как смоль, волосы, настойчиво направляя. И Беллатрикс подчинилась. Её губы, горячие и влажные, коснулись кожи. Сначала нежно, проводя по изгибу груди. Потом дыхание стало горячее и ближе. Она обхватила сосок губами, и Гермиона выгнулась в дугу, тихо простонав. Но это была лишь прелюдия. Беллатрикс жадно втянула сосок в рот, её язык обвил чувствительный кончик, закрутился вокруг него с такой интенсивностью, что внизу живота у Гермионы всё сжалось в тугой комок. А потом лёгкий укус. Точно рассчитанный, посылающий по всему телу волну электрического шока. Гермиона застонала, её голова запрокинулась назад, пальцы впились в плечи Беллатрикс, оставляя на бледной коже следы. Она тянула её ближе, прижимая к себе, чувствуя как зубы слегка сжимают, а язык ласкает и снова возбуждает. Это было нечто среднее между мучением и блаженством, и она не хотела, чтобы это прекращалось. Другая рука Беллатрикс скользнула вниз, по её боку, к животу, к талии брюк, нащупывая застёжку. Весь мир сузился до этих двух точек: жгучего рта на её груди и властной, уверенной руки, срывающей последние преграды. Дыхание сперло. Мысли исчезли. Осталось только дикое падение в пучину ощущений, где не было имён, прошлого и будущего. Только тела, жар и жадные, требовательные прикосновения. Резкий, отрывистый звук молнии нарушил тишину. Движения Беллатрикс были лишены всякой плавности. Она стащила с Гермионы джинсы и бросила их на пол. Гермиона оказалась на краю кровати. Её ноги были раздвинуты, кожа горела под пристальным, пожирающим взглядом. Она сидела, опершись на локти, грудь высоко вздымалась, а в глазах, затуманенных желанием, не осталось ни тени страха или сомнения. Беллатрикс опустилась перед ней на колени. Платье её было растрепано, волосы падали на лицо дикими прядями. Она не опускала взгляд. Она смотрела прямо в глаза Гермионе, ловя каждую реакцию на свои действия. В этом взгляде было признание в том, что они зашли туда, откуда нет возврата. Нарочито медленно, она провела рукой по внутренней стороне бедра Гермионы. Кожа там была невероятно горячей и бархатистой. Её пальцы скользнули выше, мимо кружевного края трусиков, и наткнулись на влажную, горячую ткань. Гермиона резко вдохнула, её веки дрогнули. Беллатрикс не убрала руку. Она прижала ладонь плотнее, ощущая сквозь тонкую материю пульсацию и насыщенную влагу, что успела насквозь пропитать ткань. Она провела пальцем прямо по центру, над самым чувствительным местом, с лёгким, но уверенным нажимом. Гермиона не выдержала. Её глаза закатились, прежде чем снова закрыться. Из её горла вырвался сдавленный, хриплый стон, который она попыталась заглушить, прикусив губу. Её бёдра сами собой дёрнулись навстречу прикосновению, ища большего давления. — Ну что, умница? — прошептала Беллатрикс, её голос был низким и хриплым от возбуждения. Она не убирала руку, продолжая водить пальцем по мокрому пятну на ткани, выписывая медленные, развратные круги. — Где вся твоя дерзость? Но это была не насмешка. Она сама была на грани, её собственное тело горело, предательски отзываясь на стоны Грейнджер. Она наклонилась ближе, её дыхание обожгло кожу на внутренней стороне бедра Гермионы. Её взгляд, всё ещё прикованный к лицу девушки, был полным невыносимого, желанного конца этому мучительному напряжению. — Меньше слов, — выдохнула Гермиона, и её голос был низким и вибрирующим от желания. Её рука вплелась в чёрные, как смоль, волосы Беллатрикс. Сжимая. Жест был грубым, требовательным, и он вызвал мгновенную, взрывную реакцию. По спине Беллатрикс пробежали мурашки. Волна неподдельного трепета. Из ее собственного рта вырвался тихий, сдавленный стон. Её, Беллатрикс Лестрейндж, привыкшую только отдавать приказы и причинять боль, сейчас держали и направляли. От этого её сердце забилось в бешеном, непривычном ритме. Она не стала сопротивляться. Наоборот, её тело ответило. Она резким движением сорвала с Гермионы трусики и обнажила её полностью. И тогда, всё ещё под пристальным взглядом и под властью руки в своих волосах, Беллатрикс наклонилась. Её язык, горячий и влажный, коснулся её. Она просто прикоснулась к самому центру клитора, уже блестящему от возбуждения. Она ощутила вкус своего врага. И от этого осознания внизу ее живота всё болезненно и сладко сжалось. Она простонала. Это был звук чистого, неконтролируемого наслаждения. И как же она была прекрасна. Эта мысль пронзила её, как молния, отбрасывая все остальные. Вся её ненависть, всё презрение испарились, сожжённые в этой реальности. Прекрасна в своей уязвимости и силе, в своём стоне, в том, как её тело выгибалось навстречу. Беллатрикс перестала сдерживаться. Её язык начал работать. Она водила им по всем чувствительным складкам, ласкала и снова возвращаясь к пульсирующему клитору, закручиваясь вокруг него. Руки впились в бёдра Гермионы, удерживая её на месте, прижимая к своему лицу ещё ближе. Она забыла обо всём — о войне, о Лорде, о своём разбитом идеализме. Всё сузилось до этих звуков, до дрожащего тела под её руками и ртом, до властной руки в её волосах, которая направляла её, задавая ритм. Мир сгорел дотла, и в его пепле осталась только эта дикая, грешная красота. Язык Беллатрикс не просто ласкал. Каждое движение, каждый нажим на сверхчувствительный нервный узел был выверен с садистской точностью. Гермиону бросало в дрожь, волны накатывали, смывая последние обрывки стыда и памяти. Никогда Гермиона не испытывала такого. Ни в те редкие минуты самоудовлетворения в тишине школьной спальни, ни в неуклюжих, тёплых, но всегда немного неловких прикосновениях Рона. Там было мило и предсказуемо. Здесь же была буря. Дикая, всепоглощающая в своей интенсивности. Это было как падение с огромной высоты. Беллатрикс чувствовала, как тело Гермионы приближается к краю. Она ускорила ритм, её язык задвигался быстрее, сосредоточившись на том самом месте, которое заставляло Гермиону кричать в голос, вцепляться пальцами в простыни. Пальцы Беллатрикс впились в её бёдра, оставляя синяки, пригвождая её к месту, не давая вырваться от этого невыносимого напряжения. И тогда всё оборвалось. Молния ударила точно в цель. Оргазм накрыл Гермиону волной. Её тело выгнулось в немой судороге, из горла вырвался хриплый стон. Каждая мышца обмякла, растворилась в блаженной, пульсирующей пустоте. Она лежала, раскинувшись на смятой простыне, дыша прерывисто, всем телом ощущая далёкие, сладостные конвульсии. Мир медленно собирался из осколков. Беллатрикс поднялась с колен. Её губы и подбородок блестели от влаги в тусклом свете. Она не смотрела на Гермиону. Её лицо было застывшей маской, но в глубине тёмных глаз бушевал триумф, замешательство и удовлетворённость. Она подошла к столу, её движения были резкими, будто она пыталась сбросить с себя остатки этого странного транса. Она налила виски в стакан и глотнула с таким видом, будто смывала тот самый вкус, который только что сводил её с ума. Она поставила стакан с грохотом, обернулась и наконец посмотрела на лежащую на кровати девушку. — Ну что, Грейнджер? — её голос прозвучал хрипло, в нём снова пробивалась знакомая, ядовитая нотка. — Нашла, что искала? — У тебя не только острый язык, — голос Гермионы был низким, слегка охрипшим от недавних стонов, но в него уже вернулась знакомая, едкая нотка. Она хмыкнула, коротко и насмешливо. — Но ещё и… рабочий. Она не стала прикрываться. Просто поднялась с кровати, абсолютно голая, её кожа, покрытая лёгким слоем пота, мерцала в тусклом свете огня и ламп. Она прошла мимо Беллатрикс. Только теперь между ними висела не вражда, а нечто гораздо более сложное. Она подошла к столу, взяла второй стакан, налила виски. Звук льющейся жидкости был громким в тишине. Она отпила глоток, зажмурившись, и поставила стакан. Беллатрикс смотрела на неё, заворожённая. Её собственное дыхание ещё не выровнялось. Она видела каждую линию этого тела. Как доказательство только что произошедшего безумия. Её взгляд скользнул по изгибу позвоночника и синякам от её же пальцев на бёдрах. — Ты умеешь хранить тайны? — спросила Беллатрикс. Вопрос вырвался неожиданно тихо. Она сама, кажется, удивилась тому, что спросила. Гермиона лишь снова хмыкнула, не оборачиваясь. Она взяла свою футболку с пола, не надевая, просто перекинула через плечо, и снова повернулась к ней. В её позе была расслабленность, но глаза были острыми, внимательными. — Выкладывай, что у тебя, — сказала она, подняв на неё взгляд. Беллатрикс замерла. Виски в её стакане дрогнуло. Она хотела сказать что-то колкое, отстраниться надеть обратно маску. Но слова не шли. Абсурдность ситуации достигла апогея. Она стояла полуодетая, с разгорячённой кожей и губами, ещё хранящими вкус врага, и собиралась… довериться? Этой девчонке? Но кому ещё? Кому ещё она могла сказать то, что клокотало внутри, грозя разорвать её на части? Не Рабастану, не Нарциссе, уж точно не Лорду. Она сделала глоток виски, будто для храбрости, и её взгляд устремился куда-то в пространство за спиной Гермионы. — Он убил Долохова сегодня, — выдохнула она, и голос её был плоским и лишённым эмоций. — За то, что у того не было информации. За неудачу. Просто… стёр с лица земли. Она подняла глаза на Гермиону, ища хоть какой-то реакции. Но лицо Грейнджер оставалось непроницаемым. Только брови слегка сдвинулись. — И? — спросила Гермиона после паузы. — Ты же сама говорила, он был дураком. — Он был нашим, — прошипела Беллатрикс, и в её голосе впервые за вечер прорвалась настоящая боль. — Чистокровным и верным. А он убивает нас. Своих. Как скот. Она замолчала, снова глотнула виски. Её рука дрожала. — Я думала, он строит новый мир. Для нас. Для лучших. — она фыркнула, и это прозвучало горько. — А он просто сжигает старый мир и всех подряд. Включая тех, кто ему служит. Она выпалила это, не думая, и тут же пожалев уставилась в свой стакан. Беллатрикс чувствовала, как жгучий стыд смешивается с облегчением от того, что это наконец сказано вслух. Но перед кем? Перед Грейнджер. Боги, она окончательно сошла с ума. Гермиона молчала, изучая её. Потом медленно отпила из своего стакана. — Добро пожаловать в клуб разочарованных, — наконец сказала она. — Только наш клуб, как правило, не выживает после такого осознания. Ты что, решила вступить?