Ты умеешь хранить тайны?

Гермиона двигалась вдоль стен, стараясь слиться с тяжелыми бархатными портьерами, которые пахли столетиями застоя и засохшим ядом. Мэнор дышал ей в спину ледяным сквозняком, словно само поместье было живым организмом, преданным своему безумному хозяину. Пальцы, сжимавшие палочку, подрагивали, но взгляд оставался острым и лихорадочным. Последние дни, проведенные в добровольном заточении в библиотеке под негласным покровительством Беллатрикс, не прошли даром. Гермиона впитывала запретные знания, как губка. Она находила заклинания, от которых веяло сырой землей и древним пеплом. Магия, которую в Хогвартсе назвали бы преступной, но здесь, в эпицентре тьмы, она казалась единственным честным инструментом выживания. У нее не было пошаговой стратегии, только интуитивное понимание: если она выйдет к Пожирателям и Лорду, она должна быть не жертвой, а стихией. У массивной колонны из черного мрамора что-то зашевелилось. Гермиона вскинула палочку, готовая произнести хлесткое проклятие, но замерла. В слабом свете факелов, съежившись, стояло маленькое существо в чистой, но поношенной наволочке и усердно полировало серебряный канделябр. Домовик. Точнее, домовушка. Ее огромные, похожие на теннисные мячи глаза светились печалью, а длинные уши поникли. — Миппи? — едва слышно выдохнула Гермиона, узнав её по описаниям из старых хроник Малфоев, которые она успела просмотреть. — Ты ведь подруга Добби, верно? Маленькое существо вздрогнуло, выронив тряпку, и испуганно воззрилось на грязную, изможденную, но величественную в своем гневе девушку. — Сэр Добби… — пропищала Миппи, и ее голос дрогнул. — Мисс знает Добби? Мисс, вы та самая Грейнджер, о которой он шептал, когда думал, что Миппи не слышит? Гермиона опустилась на корточки, забыв о риске быть обнаруженной. В этом проклятом доме, где стены сочились ненавистью, упоминание о Добби было подобно глотку ключевой воды. — Он всегда говорил, что ты самая трудолюбивая и добрая, — солгала Гермиона во благо, хотя Добби действительно вспоминал о смелой Миппи, которая когда-то помогла ему выкрасть лишнюю порцию средства для чистки гоблинского металла. — Он свободен, Миппи. И он верит, что мы можем победить. Миппи шмыгнула носом, вытирая слезы краем наволочки. В ее глазах промелькнула искра. Не рабская покорность, а та самая тихая, затаенная ярость, которая копится в угнетенных веками. — Сэр Добби всегда был странным эльфом, — прошептала она, оглядываясь на тени, пляшущие в конце коридора. — Но он был прав. Хозяева… они пахнут смертью. Даже Хозяйка Беллатрикс… она теперь пахнет по-другому. Миппи чувствует. Она пахнет вами, мисс. Гермиона вспыхнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. Это была опасная близость. Признание того, что их связь с Беллатрикс не осталась незамеченной даже для низших существ дома. — Мне нужно уйти, Миппи. И мне нужно, чтобы, когда начнется хаос, ты и остальные были в безопасности. Но прежде… помоги мне. Ты знаешь этот дом лучше, чем Лорд. Где они соберутся перед закатом? Эльфийка задрожала, ее пальцы судорожно сжали мраморный выступ. Она посмотрела на Гермиону — маленькая, хрупкая, но решившаяся на невозможное. — Большой зал, мисс Грейнджер. Они ждут Его. Лорд злится. Он чувствует, что тайны ускользают. Гермиона кивнула, чувствуя, как внутри кристаллизуется холодная решимость. Подготовка закончилась. Пришло время встретить свою судьбу лицом к лицу, вооружившись секретами, которые она украла у самой смерти. — Миппи, — Гермиона подалась вперед, и в ее глазах, обычно теплых и ясных, зажегся недобрый, стальной блеск, — в этом доме скоро будет много гостей. Слишком много зла в одном зале. Мне нужно, чтобы в нужный момент никто из них не смог трансгрессировать. Ни один из них не должен покинуть Мэнор, пока я не закончу. Домовушка отшатнулась, прижав тонкие пальцы к губам. Ее огромные глаза наполнились первобытным ужасом, который рабы этого дома впитывали с первым глотком воздуха. — О, мисс… это магия камней, магия крови древних лордов, — зашептала она, и ее уши мелко задрожали. — Миппи всего лишь эльф. Если Миппи тронет узлы защиты, Хозяин узнает. Наказание будет… оно будет последним, что Миппи почувствует в этой жизни. Гермиона протянула руку и осторожно, почти невесомо, коснулась узкого плеча домовика. Этот жест, лишенный брезгливости или превосходства, заставил Миппи замереть. — Послушай меня. Если ты поможешь мне, этот кошмар закончится. Не только для меня, но и для тебя. Для всех вас. Я обещаю тебе, Миппи, — голос Гермионы окреп, в нем зазвучала сила, которую она почерпнула из древних гримуаров, — когда падет этот режим, я добьюсь свободы для каждого домовика в этом поместье. Вы больше никогда не будете носить лохмотья и дрожать от звука шагов. Вы будете свободны, как Добби. Слово «свобода» повисло в тяжелом воздухе Мэнора, как запретное заклинание. Миппи затаила дыхание. В ее сознании столкнулись многовековая покорность и ослепительная надежда, такая яркая, что она причиняла боль. — Миппи сделает, — наконец выдохнула она, и в ее голосе прорезалась твердость. — У эльфов есть свои пути, скрытые от глаз волшебников. Миппи подрежет нити пространства, когда придет время. Но мисс Грейнджер должна дать знак. — Знаком будет мой жест, — Гермиона выпрямилась, чувствуя, как внутри все натягивается, словно струна. — Когда я склоню голову перед ними — низко, будто подчиняюсь, это и будет момент твоего действия. Как только я опущу взгляд, запечатывай выходы. Миппи кивнула, ее маленькое личико превратилось в маску решимости. Она схватила свою грязную тряпку, возвращаясь к привычному образу невидимой служанки, но глаза ее все еще горели. — Идите, мисс! Идите скорее, — зашептала она, оглядываясь на тени, которые сгущались в конце галереи. — Вам нужно торопиться обратно к Хозяйке Беллатрикс. Она уже ищет вас. Ее гнев уже вибрирует в стенах. Если она найдет вас здесь, никакая магия нас не спасет. Гермиона кивнула, в последний раз сжала руку эльфийки и, развернувшись, бесшумно пустилась в обратный путь по лабиринтам коридоров. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Она знала: возвращение к Беллатрикс — это игра с огнем, где одно неверное слово может стоить ей жизни. Но теперь у нее был союзник там, где враг меньше всего ожидал удара. Впереди показались высокие двери покоев Лестрейндж, из-за которых тянуло ароматом сандала, горького виски и той самой опасной, манящей тьмы, ставшей для Гермионы одновременно и клеткой, и единственным спасением. Она глубоко вдохнула, надела маску спокойного безразличия и толкнула дверь. Гермиона скользнула в комнату бесшумной тенью, стараясь не тревожить тяжелый, застоявшийся воздух покоев. Внутри царил полумрак, разбавленный лишь догорающими углями в камине, которые отбрасывали на стены дрожащие, багровые блики. Первым делом взгляд метнулся к кровати — пусто. Простыни были смяты, храня тепло чужого тела, но самой женщины нигде не было. Сердце Гермионы пропустило удар. Она прошла вглубь комнаты, озираясь по сторонам, и каждый вздох собственного дыхания казался ей грохотом. Она уже собиралась повернуться, когда пространство за её спиной вдруг уплотнилось, превращаясь в осязаемую, хищную угрозу. — Ты думаешь, я идиотка и не заметила, как ты ускользнула? — голос Беллатрикс, прозвучавший у самого уха, не был похож на человеческий. Это был низкий, гортанный рык, от которого по позвоночнику пробежала ледяная судорога. Гермиона резко обернулась, но не успела даже вскрикнуть. Пальцы Беллатрикс, холодные и крепкие, как стальные капканы, мертвой хваткой вцепились в тонкую ткань её майки. В следующее мгновение мир качнулся: резкий рывок, и Гермиону с глухим ударом впечатало в каменную стену. Кислород выбило из легких, а затылок отозвался тупой болью. Беллатрикс нависла сверху, притиснув её своим телом и схватив её так, что Гермиона не могла пошевелиться. В её расширенных зрачках бешено плясало отражение каминного пламени, а лицо, обычно аристократично-холодное, сейчас было искажено яростью и чем-то еще. Темным, неконтролируемым, похожим на агонию преданного зверя. — Куда ты ходила, девчонка? — прошипела она, сокращая расстояние так, что их губы почти соприкасались. От неё пахло терпким виски и опасностью, которая всегда предшествует удару молнии. — Ты решила, что я расслабилась? Что я позволила тебе гулять по этому дому, как по школьному двору? Беллатрикс усилила хватку, так что ткань майки опасно затрещала, а костяшки пальцев Лестрейндж побелели. Она вглядывалась в лицо Гермионы, пытаясь высмотреть там следы лжи, и в этом взгляде смешались жгучая ненависть и пугающая, болезненная одержимость. Гермиона чувствовала, как под этой яростью вибрирует всё поместье, но, несмотря на страх, она не отвела глаз. В этой комнате, за закрытыми дверями, их война давно перестала быть идеологической. Она стала личной, кровоточащей и невыносимо тесной. — Я просила тебя, Грейнджер, — голос Беллатрикс упал до опасного шепота, вибрирующего от подавляемой ярости, — я просила тебя не строить из себя гребаного героя. Я сказала, что решу всё сама. Так какого черта ты шляешься по поместью, как у себя дома? Она рванула руку вверх, и её пальцы, тонкие и жесткие, как стальные щипцы, впились в подбородок Гермионы, заставляя ту задрать голову. В глазах Лестрейндж полыхало безумие, смешанное с пугающей трезвостью. Та самая смесь, которая делала её самой опасной женщиной в магической Британии. — Я не хочу... тебя втягивать в это... — прохрипела Гермиона. Каждое слово давалось с трудом, легкие горели, а перед глазами плыли темные пятна, но она упрямо пыталась выдержать этот взгляд, полный ярости и злобы. — Ты что, головой ударилась о камни, пока ползала по углам? — Беллатрикс зарычала, и это был звук раненого хищника. — Я сказала тебе: слушай меня! Одно мое слово — закон, пока ты находишься в этих стенах! Она перехватила руку, и её ладонь сомкнулась на горле Гермионы. Это не было попыткой задушить. Во всяком случае, не сейчас. Она лишь припечатала девушку к стене с такой силой, что та почувствовала каждый скол на холодном граните спиной. Беллатрикс тяжело дышала, её грудь вздымалась, едва касаясь груди Гермионы, и этот физический контакт только подливал масла в огонь их взаимного, больного напряжения. — Ты думаешь, это школьная дуэль? Думаешь, здесь спасают жизни за красивые глаза? — Беллатрикс подалась вперед, и её голос стал обжигающе горячим у самого лица Гермионы. — Это война не для подростков, которые начитались сказок о чести! Здесь нет чести, Грейнджер. Здесь есть только те, кто ест, и те, кого едят. Ты путаешь мою доброту со слабостью, и это твоя самая большая ошибка. Я могу вырезать твоё сердце раньше, чем ты успеешь дотянуться до палочки, и никто здесь не посмеет меня остановить! Хватит играть в спасительницу. Ты здесь — никто, если я не захочу обратного. Воздух между ними буквально трещал. Искры, которые летели от их столкновения, были почти осязаемыми, они жгли кожу. Беллатрикс была вне себя от злости, её трясло от желания то ли уничтожить эту невыносимую девчонку, то ли вцепиться в её губы в каком-то первобытном, яростном порыве. Гермиона чувствовала, как по телу разливается странный, тягучий жар. Страх смешивался с адреналином, а ярость Беллатрикс действовала на неё как наркотик, вытесняя остатки рациональности. Они стояли в этом темном углу Мэнора, связанные одной тайной и одной ненавистью, и в этот момент весь остальной мир с Темным Лордом, Пожирателями и война — перестал существовать. Была только эта стена, это тяжелое дыхание и пальцы, которые сжимали её горло так властно, что сопротивление казалось не просто невозможным, а бессмысленным. Зрачки Беллатрикс расширились, практически поглотив радужку, превращая её взгляд в две бездонные черные воронки, в которых тонуло здравомыслие. Гнев, еще секунду назад казавшийся всеразрушающим, начал мутировать во что-то иное. Тягучее, темное и пугающе голодное. Она медленно, почти гипнотически перевела взгляд с глаз Гермионы на её губы. Припухшие, дрожащие, искусанные в попытке сдержать стон или оправдание. Хватка на горле ослабла. Пальцы Беллатрикс теперь не сжимали, а почти ласкали кожу, оставляя после себя жгучий след. Гермиона судорожно, с хрипом втянула в себя воздух, который казался слишком густым от аромата сандала и близости женщины. Она не отстранилась. Напротив, вопреки логике и инстинкту самосохранения, она подалась вперед. В голове набатом била лишь одна мысль, заглушающая голос разума: она хотела эту женщину. Хотела её ярость, её ломаную нежность, её тьму, ставшую для неё единственным домом в этом проклятом поместье. Воздух между ними накалился до предела, готовый взорваться разрядом, но мгновение было безжалостно разорвано. Беллатрикс вдруг резко, словно от удара хлыстом, отпрянула назад. Её лицо исказилось в гримасе нечеловеческой боли, а из горла вырвался задушенный, сиплый вскрик. Она судорожно схватилась правой рукой за левое предплечье, впиваясь ногтями в дорогую ткань платья, под которой, как живое клеймо, пульсировала Черная Метка. Кожа вокруг татуировки задымилась, наливаясь угольно-черным, ядовитым цветом. Лорд призывал своих псов, и этот зов был подобен раскаленному железу, вонзенному в кость. — Белла! — Гермиона рванулась к ней, забыв о только что перенесенной боли, ведомая лишь инстинктивным желанием помочь, защитить и коснуться женщины. — Не смей! — Беллатрикс зашипела, отшатываясь к камину. Её трясло, локоны рассыпались по плечам, закрывая лицо, но взгляд, метнувшийся к Гермионе, был полон такой горькой смеси отвращения и муки, что девушка замерла на месте. — Не трогай меня, Грейнджер. Она тяжело дышала, прижимая пылающую руку к груди, и каждое слово давалось ей с трудом через стиснутые зубы. — Ты… ты подорвала моё доверие. Ты играешь в свои игры за моей спиной, пока я пытаюсь вытащить твою шею из петли, — она злобно оскалилась, и в её глазах блеснули слезы, которые она никогда бы не признала. — Убирайся и прячься так, чтобы я тебя не видела. Если я не вернусь… значит, твои игры стоили мне головы. Не дожидаясь ответа, Беллатрикс развернулась, и шлейф её платья взметнулся, словно крыло огромной птицы. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, оставив Гермиону в звенящей пустоте комнаты, где всё еще витал запах виски и несбывшегося поцелуя. Беллатрикс стремительно шла по бесконечному анфиладному коридору, и стук её каблуков по каменным плитам отдавался в ушах сухим эхом. Гнев всё еще клокотал в горле, обжигая легкие. Черт бы побрал эту девчонку. Что она сделала? Каким образом эта грязнокровая выскочка умудрилась прорасти в её мыслях, словно сорная трава, которую невозможно выполоть? Сердце, давно привыкшее к ритму войны и холодной ненависти, теперь билось неровно, сбиваясь с такта при каждом воспоминании о золотистых глазах и упрямом подбородке. Грейнджер была хаосом, разрушающим её выверенный, жестокий мир. Но Беллатрикс не была бы собой, если бы позволила эмоциям взять над собой верх. Она не была бы правой рукой Лорда, если бы не умела превращать собственную боль в идеальное оружие. Она замерла посреди коридора, там, где тени были особенно густыми. Закрыв глаза, Беллатрикс сделала глубокий, ледяной вдох, заставляя бушующий внутри пожар утихнуть до состояния тлеющих углей. Она не могла просто выключить чувства, они слишком глубоко въелись под кожу, но она была мастером лицедейства. Одним усилием воли она накинула на лицо привычную маску высокомерного безразличия, разгладив черты и превратив взгляд в два непроницаемых обсидиана. Но вместо того, чтобы сразу идти к покоям Темного Лорда, она свернула в узкий, неприметный проход, куда редко заглядывали даже домовики. Её личный кабинет встретил её запахом старого пергамента, горьких трав и застоявшейся тьмы. Здесь не было вычурной роскоши парадных залов — только функциональная жестокость. Беллатрикс подошла к массивному столу из мореного дуба. Её пальцы, всё еще слегка подрагивающие от недавнего столкновения, уверенно выдвинули потайной ящик. Там, на черном бархате, лежал её верный спутник — небольшой серебряный нож. Металл хищно блеснул в слабом свете, отразив оскал, который на мгновение промелькнул на её губах. Этот план зрел в её голове, подобно яду, настаивающемуся в тишине подземелий. Беллатрикс Лестрейндж никогда не была просто фанатичной последовательницей. Она была хищником, который понимал: чтобы выжить, нужно либо подчинить хаос, либо возглавить его. Она еще раз коснулась пальцами скрытых ножен, но на этот раз её мысли скользнули к другому артефакту, спрятанному под наложенными чарами невидимости и дезиллюминации. Меч Годрика Гриффиндора. Тяжелая рукоять, украшенная рубинами размером с голубиное яйцо, казалась инородным телом в её руках. Оружие «героев», чистое и благородное. Но Беллатрикс знала истинную ценность этой стали. Впитавший в себя яд василиска в Тайной комнате, меч стал единственным инструментом, способным разрушать то, что считалось неразрушимым. Она украла его из собственного тайника в Гринготтсе, заменив искусной подделкой, и теперь этот клинок был её ключом к абсолютному финалу. — Сегодня всё закончится, — прошептала она самой себе, и голос её звучал как шелест змеи в сухой траве. Она чувствовала, как металл холодит ладонь, возвращая ей ясность мысли. В этом ноже была её суть — острая, беспощадная, не знающая сомнений. Спрятав оружие в складках платья, она окончательно выпрямилась. В её осанке снова появилась та пугающая, хищная грация, которая заставляла Пожирателей Смерти вжимать головы в плечи. Взяв себя в руки и заперев образ Гермионы в самый дальний, самый темный угол своего сознания, Беллатрикс вышла из кабинета. Теперь её шаги были неслышными. Она шла на встречу с Лордом, готовая к финалу, к крови и к тому, что после этой ночи мир уже никогда не будет прежним. Метка на руке всё еще ныла, напоминая о долге, но в кармане грелось серебро, напоминающее о свободе. Мэнор оживал, но это было оживление разлагающегося трупа. По коридорам, некогда хранившим аристократическую тишину, теперь разносилось эхо тяжелых шагов и сальный, дребезжащий смех. Пожиратели Смерти стекались к общему залу, словно стервятники на запах свежей крови. В их движениях сквозила лихорадочная жестокость. Они предвкушали шоу, обещанное Лордом, и каждый из них надеялся урвать свой кусок этого пиршества из боли и унижения. Беллатрикс шла сквозь эту толпу, не оборачиваясь, её взгляд был прикован к дверям впереди, а рука в кармане крепко сжимала рукоять ножа. Она чувствовала их взгляды. Смесь страха, подобострастия и скрытой похоти, но для неё они были лишь тенями на фоне того внутреннего пожара, который она пыталась потушить. Внезапно дорогу ей преградила массивная фигура. Пальцы, грубые и властные, больно впились в её локоть, заставляя резко замереть. — Куда ты так торопишься, дорогая жена? — Голос Рудольфуса Лестрейнджа прозвучал над самым ухом, тяжелый и неприятный, как запах застоялой воды. Беллатрикс медленно повернула голову, и в её глазах вспыхнул такой холодный, режущий свет, что любой другой на месте Рудольфуса уже отпрянул бы. Он выглядел самодовольно: воротник его мантии был слегка помят, а на лице играла та самая плотоядная ухмылка, которую она ненавидела десятилетиями. — Убери руку, Рудольфус, — процедила она. Голос её был спокойным, но в этом спокойствии таилась угроза. — Сейчас не время для твоих семейных нежностей. Лорд ждет. — Лорд ждет нас всех, Белла, — он не только не разжал пальцы, но и потянул её чуть ближе к себе, демонстрируя свою призрачную власть перед остальными Пожирателями, которые начали замедлять шаг, наблюдая за сценой. — Но ты в последнее время стала слишком… неуловимой. Прячешься в своих покоях, шепчешься по углам. Говорят, ты слишком увлеклась допросами нашей маленькой гостьи. Он склонился ниже, и его шепот стал ядовитым: — Не забывай, кто ты и кому принадлежишь. Сегодня вечером, когда Лорд закончит с девчонкой, я заберу то, что причитается мне по праву. И никакая твоя истерика меня не остановит. Беллатрикс уже сделала несколько шагов прочь, когда слова Рудольфуса, брошенные ей в спину, заставили её замереть. Это не был обычный издевательский тон. В его голосе прорезалось нечто новое — сухая, дребезжащая нотка страха, которую он пытался выдать за предостережение. — Тебе стоит поубавить свой пыл, Белла, — негромко произнес он, и на этот раз она обернулась. — Твоя самоуверенность всегда была твоим украшением, но сегодня она может стать твоим саваном. Он подошел ближе, на этот раз не пытаясь её коснуться, но его взгляд лихорадочно метался по её лицу. — Лорд не слеп. Он чувствует перемены в воздухе раньше, чем они происходят. На последнем собрании он смотрел на тебя… не так, как обычно. В его глазах не было милости, только ледяное любопытство исследователя, вскрывающего нарыв. Он что-то подозревает, Белла. Твои частые отлучки, твоё странное рвение в подземельях с девчонкой… Ты ходишь по самому краю. Рудольфус облизнул пересохшие губы и добавил почти шепотом: — Будь сегодня крайне осторожна. Если он решит, что твоя верность дала трещину, я не смогу и не стану тебя защищать. Сегодня ночью он будет вскрывать разум каждого, кто окажется в пределах его досягаемости. Беллатрикс почувствовала, как внутри всё заледенело. Мысль о том, что эти руки могут коснуться Гермионы, вызвала у неё приступ такой острой, физической тошноты, что маска безразличия едва не треснула. Но она лишь криво усмехнулась, глядя мужу прямо в глаза. — Ты всегда был слишком оптимистичен в своих планах, Рудольфус, — она резко отпрянула, и на её губах заиграла пугающая, безумная улыбка, от которой даже у Рудольфуса поползли мурашки по спине. — Иди в зал. Займи свое место и постарайся не моргать. Сегодняшнее шоу… оно превзойдет все твои ожидания. Но не надейся, что ты выйдешь из него тем же человеком, каким вошел. Беллатрикс чувствовала, как в том месте, где пальцы Рудольфуса сжимали её локоть, кожа будто обугливается. Она всегда ненавидела любые прикосновения, если они не были санкционированы её собственной волей или яростным желанием. Но прикосновения мужа вызывали у неё особую, почти физическую тошноту. Этот брак был лишь сухой сделкой, скрепленной чернилами на пергаменте и чистотой крови, юридическим обязательством, которое должно было превратить две великие фамилии в один несокрушимый бастион. Но Рудольфус, этот чертов ограниченный болван, за столько лет так и не уяснил правил игры. Он искренне полагал, что кольцо на её пальце дает ему право на обладание её телом, её пространством и её мыслями. Он видел в ней ценный трофей, который можно выставить напоказ перед другими Пожирателями, покровительственно приобняв за плечи, в то время как внутри неё в этот момент разверзалась бездна, готовая поглотить его целиком. Беллатрикс рассвирепела. Это не был тихий гнев. Это была ледяная, пульсирующая ярость, которая током бежала по венам. Ей хотелось не просто оттолкнуть его, а выжечь саму память о том, что его рука когда-либо касалась её мантии. В её мире близость была оружием или актом высшего доверия, как то странное, болезненное притяжение к Грейнджер, от которого веяло запретным теплом. Рудольфус же был лишь пылью на её сапогах, досадным шумом, который она была вынуждена терпеть ради высшей цели. — Ты когда-нибудь научишься держать свои конечности при себе, Руди? — её голос прозвучал как щелчок кнута, заставив стоящих рядом Пожирателей невольно втянуть головы в плечи. — Или мне стоит напомнить тебе, что бывает с теми, кто путает формальность с близостью? Она посмотрела на него так, словно он был навозным жуком, посмевшим вползти на её парадное платье. В этом взгляде не было ни капли привязанности. Только бесконечное, выкристаллизованное презрение. Рудольфус был частью её прошлого, её обязательств перед семьей, но сегодня, в преддверии финала, он казался ей особенно ничтожным. Каждый сантиметр её тела кричал о независимости, а серебряный нож в кармане словно шептал, что скоро ни одна цепь, ни магическая, ни супружеская — не сможет удержать её на привязи. Не дожидаясь ответа, она обошла его, не удостоив даже мимолетным взглядом. В её голове теперь пульсировала только одна мысль: ставки были сделаны, и Рудольфус был лишь еще одной фигурой, которую она была готова сбросить с доски в этом кровавом финале. С каждым шагом чувствовала, как маска безразличия снова срастается с кожей, скрывая под собой пожар, в котором сегодня сгорит всё: её верность Лорду, её ненавистный брак и, возможно, она сама.