Ты умеешь хранить тайны?

Тишина. Гермиона замерла так, будто слова ударили её физически. Не сильно, но точно, в то самое место, куда метили. Её рот чуть приоткрылся. В глазах что-то мелькнуло. Не вина, не злость, а что-то более сложное и менее удобное. То выражение, которое бывает, когда человек слышит правду в формулировке, которую сам бы никогда не выбрал, но которая, при всей своей жёсткости, попадает в цель. — Я… — начала она. — Хватит, Гермиона. Беллатрикс встала. Движение было резким. Не театральным, не демонстративным, просто резким, как бывает, когда тело принимает решение раньше головы. Скамья чуть скрипнула. Она стояла теперь в полный рост, и между ними снова было расстояние. То самое, которое Гермиона сократила час назад, бесцеремонно и без предупреждения. Она не смотрела на неё. Смотрела куда-то в сторону камина, где угли уже догорали, отбрасывая на стены тусклый, красноватый свет. — Хватит извиняться за то, что чувствуешь, — сказала она, и голос был ровным, но в нём что-то звенело. Тонко, почти неслышно, как натянутая до предела струна. — Хватит смотреть на меня и просчитывать, что я сделаю в следующую секунду. Хватит строить свои маленькие схемы выживания и вписывать меня в них как переменную. Пауза. Она наконец повернулась. Посмотрела на Гермиону прямо, без того холодного расчёта, которым обычно защищала этот взгляд. — Я устала быть твоим обстоятельством, — произнесла она тихо. — Инструментом, угрозой, которую нужно нейтрализовать. Союзником, которому нельзя доверять, но которого нужно держать близко. — она чуть качнула головой. — Ты умная, Грейнджер. Ты, наверное, самый умный человек, которого я встречала. Но иногда ты настолько умная, что перестаёшь быть живой. Гермиона не ответила. Она сидела на скамье. Прямая, неподвижная, с руками, сложенными на коленях, и смотрела на Беллатрикс с тем выражением, которое бывает, когда хочется возразить, но возражение не находится. Не потому, что его нет. А потому что внутри, где-то глубоко и неприятно, что-то соглашается с тем, что только что было сказано. Беллатрикс отвернулась снова. Подошла к столику, взяла свой бокал и посмотрела на него. Виски там почти не осталось. Тёмная янтарная капля на дне. Она поставила бокал обратно, не отпив. — Там, в баре, — сказала она, не оборачиваясь, — ты посмотрела на меня и сказала, что видишь во мне человека. Усталого, сломанного, но живого. — Я поверила тебе. Это возможно была моя ошибка, но я поверила. Она наконец повернулась, и в её лице теперь не было ни злости, ни обиды. Было только то тихое, очень взрослое и очень одинокое выражение, которое бывает у людей, которые слишком долго были сильными и сейчас просто слишком устали это скрывать. — А ты до сих пор сидишь и думаешь, зачем она это всё делает. В чём подвох. Что ей нужно. — её голос не был обвинением. — Даже сейчас, после всего. Альголь появилась из тени у кресла. Бесшумно, как она всегда появлялась и потёрлась о щиколотку хозяйки. Беллатрикс машинально опустила руку, коснулась чёрной шерсти. Жест был маленьким и очень усталым. — Я не прошу твоего доверия, — тихо сказала она наконец. — Я понимаю, почему ты не можешь его дать. Я понимаю, кто я такая и что я делала. Я не забыла. — Но есть разница между тем, чтобы не доверять мне, и тем, чтобы видеть во мне только то, что удобно видеть. Только то, что вписывается в твою картину мира. Она замолчала. В комнате было так тихо, что слышно, как потрескивают догорающие угли и как мурлычет Альголь. Которая теперь сидела у ног хозяйки и смотрела на Гермиону своими янтарными глазами с тем философским спокойствием, которое бывает только у кошек и у очень старых людей. Беллатрикс больше ничего не добавила. Гермиона сглотнула. Потом встала, как поднимаются, когда знают, что следующие слова будут важными и хотят произнести их стоя. Она выпрямилась во весь рост и посмотрела на Беллатрикс. — А как мне быть живой? Голос вышел тише, чем она, наверное, хотела. Но в нём не было извинения. Была настоящая усталость и что-то ещё, что прорывалось сквозь неё, как свет сквозь щель в закрытых ставнях. — Когда я замираю на минуту… на одну минуту, просто перестаю просчитывать и контролировать, на меня все давит. — она запнулась. Сжала зубы, будто удерживая что-то, что рвалось наружу слишком быстро. — Давит всё. Всё, что я не позволяю себе чувствовать, пока думаю. А там… Она остановилась и подняла руку. Правую. Тыльной стороной к Беллатрикс. Медленно, без театральности, просто подняла и держала в воздухе между ними. В свете догорающих углей шрам выглядел особенно отчётливо. Неровный, розовато-белый, уродливый той особой уродливостью намеренно нанесённого увечья. Не след случайности. След чужой воли, выцарапанной на живой коже. — Я даже перечислять не буду, — сказала Гермиона тихо. — Хватит одного этого. Тишина. Беллатрикс дёрнулась. Не отшатнулась, а именно дёрнулась, всем телом, коротко и непроизвольно, как дёргаются от удара, которого не ждали. Её взгляд упал на шрам и что-то в её лице сломалось. Она резко обернулась к Гермионе. — Я могла убить тебя в первую же секунду того вечера, — выдохнула она, и в голосе не было злости. Было что-то похожее на отчаяние, которое маскируется под ярость, потому что ярость привычнее и безопаснее. — Ты сидела там, спиной ко мне, с бутылкой дешёвого виски, и я уже держала нож. Уже шла к тебе. Она шагнула вперёд. Один короткий шаг и она остановилась в нескольких шагах от Гермионы, ближе, чем раньше. — Не ты меня увидела и попыталась сбежать в свою жалкую комнатушку, — произнесла она, и каждое слово было выверенным, отчётливым, как будто она давно знала этот текст наизусть, но никогда не произносила вслух. — Это я позволила увидеть меня. Это я убрала нож. Это я отступила в тень и дала тебе время дойти до той комнаты. — Я могла, но не сделала. И ты никогда об этом не думала — о том, почему. Она тяжело дышала. Грудь вздымалась неровно, слишком быстро для человека, который просто стоит и говорит. Её глаза были прикованы к глазам Гермионы. Не с угрозой, не с расчётом, а с той обнажённой, невыносимой прямотой, которая бывает, когда человеку уже нечего терять в этом конкретном разговоре и он это знает. Гермиона открыла рот и не сказала ничего. Слова, которые были секунду назад, готовые и правильные куда-то исчезли. Просто исчезли, как будто их смыло. Потому что она смотрела на Беллатрикс. По-настоящему смотрела, не анализируя, не выстраивая схем и видела то, что видела. Она увидела усталость. Не ту усталость войны, которую носили все, а другую, глубже. Ту, что накапливается, когда слишком долго живёшь не своей жизнью и слишком поздно это понимаешь. Увидела не только злость. Но и то, что злость прикрывала так старательно и так давно, что сама Беллатрикс, наверное, иногда забывала, что там что-то есть. Гермиона пошатнулась. Едва заметно, просто переступила с ноги на ногу, как будто земля под ней на секунду стала ненадёжной. Виски, усталость, музыка и этот разговор — всё это навалилось одновременно, и удерживать равновесие стало чуть сложнее, чем обычно. Но она не отступила. Она смотрела на Беллатрикс. Разглядывала её лицо. Медленно, как разглядывают что-то, что видели много раз, но никогда по-настоящему не рассматривали. Высокие скулы, резкий изгиб брови, тени под глазами, которые не уходили никогда и бледная кожа в свете последних углей в камине. Взгляд опустился ниже. На губы. Они чуть дрожали, почти незаметно, если не знать, куда смотреть. Но Гермиона смотрела именно туда, и она видела. Эту маленькую, непроизвольную дрожь, которую невозможно было контролировать, как невозможно было контролировать то, что за ней стояло. Что-то внутри Гермионы сжалось. Тепло и болезненно одновременно. Она не двигалась. Стояла и смотрела, молчала, и пространство между ними, меньше двух шагов — было одновременно огромным и совсем маленьким. Альголь где-то в тени тихо мурлыкала, свечи догорали, и весь огромный, страшный мир за стенами этой комнаты на какую-то секунду перестал иметь значение. Осталось только два человека в полутёмной комнате. Шрам на руке, дрожь на губах и всё то, что между ними. Тяжёлое, запутанное и невозможное, что не умещалось ни в одно из слов, которые они знали. Гермиона нарушила молчание первой. Не словами, словами всё было уже сказано, и то, что осталось, словами не помещалось. Она просто сократила те два шага между ними и снова поцеловала Беллатрикс. На этот раз без колебаний. Без той робкой осторожности, что была раньше. Просто взяла и поцеловала, вложив в это всё, что не смогла произнести вслух. Усталость, злость, шрам на руке, музыку и виски. Всё то тяжёлое и запутанное, что накопилось между ними за все это время и не находило другого выхода. Беллатрикс не боролась с собой. Она устала бороться. Устала выстраивать стены, которые рушились сами, устала держать дистанцию, которая сокращалась вопреки всем её усилиям. Она ответила сразу, без промедления, без того секундного замирания, что было раньше. Они целовались жадно, задыхаясь, теряя нить того, где заканчивается одна и начинается другая. Беллатрикс вцепилась в её плечи, Гермиона в её волосы. Весь этот долгий, изматывающий день выгорел в этом поцелуе, как сгорает всё лишнее. Они не заметили, как переместились через комнату. Просто в какой-то момент за спиной Гермионы оказался край кровати, и они рухнули на неё. Не изящно, не плавно, а так, как падают, когда перестают контролировать равновесие. Матрас просел под их весом, Альголь с достоинством покинула постель, не удостоив их взглядом. Беллатрикс резко разорвала поцелуй. Она нависала над Гермионой, опираясь на руки, и тяжело дышала. Её волосы рассыпались, несколько прядей упали на лицо, но она не убрала их. Смотрела на девушку под собой с тем выражением, в котором смешалось всё сразу. Желание, сомнение, что-то похожее на панику, и что-то похожее на вопрос, который она не смогла задать словами. В комнате было тихо. Только их дыхание — сбитое, неровное, слишком громкое для такой тишины. Гермиона смотрела на неё снизу вверх. Видела, как мысли проносятся за тёмными глазами — быстро, одна за другой. Как Беллатрикс начинает собирать свои стены обратно, кирпич за кирпичом, по привычке, на автопилоте. Как разум снова пытается взять верх над всем остальным. — Не думай, — выдохнула Гермиона. Тихо, без приказа и без просьбы. Просто слова, произнесённые в пространство между ними, как единственно возможный ответ на всё то, что читалось в лице Беллатрикс прямо сейчас. И прежде, чем та успела ответить, отстраниться и снова выстроить что-нибудь защитное из слов, Гермиона потянулась вверх и снова нашла её губы. Беллатрикс не сопротивлялась. Стены, которые она только что начала возводить, рассыпались раньше, чем успели окрепнуть. Она опустилась ближе, и поцелуй снова стал тем, чем был. Глубоким, настоящим, без единой мысли о том, правильно это или нет, возможно или невозможно, к чему приведёт завтра. Завтра было потом. Сейчас было только тепло, близость, и два человека, которые слишком устали притворяться, что ничего не чувствуют. Это было совсем не похоже на то, что было раньше. В баре все происходило иначе — стремительно, слепо, как бывает, когда два человека падают в пропасть и цепляются друг за друга не потому, что выбрали друг друга, а потому, что больше не за что. Там был алкоголь, война, отчаяние и та особая, разрушительная близость людей, которым нечего терять. Там не было времени думать, там вообще не было ничего, кроме жара, темноты и желания хоть на час перестать существовать в том мире, который их сломал. Сейчас все было по-другому. Гермиона прервала поцелуй. Девушка отстранилась ровно настолько, чтобы между ними снова образовалось пространство. Немного, совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы видеть лицо Беллатрикс целиком. Она секунду смотрела на нее. Молча, серьезно, без улыбки. Потом опустила взгляд, нашла длинные пальцы и взяла ее за руку. Просто взяла, аккуратно и уверенно, как берут что-то хрупкое, но не боясь сломать. Гермиона не отпустила ее руку. Она спокойно держала ее за руку и смотрела на Беллатрикс. Они лежали и молча смотрели друг на друга. Это было как ни странно — самым интимным из всего, что происходило между ними раньше. Интимнее бара, интимнее ванной, интимнее музыки. Потому что всегда было что-то еще, что можно было использовать как объяснение, как оправдание. Как способ потом сказать себе: это была не я, это были обстоятельства. Здесь ничего не было. Только они двое, тишина и этот взгляд. Прямой, без защиты и маски, который говорил больше, чем они оба могли произнести вслух. Между ними был вихрь. Невидимый, беззвучный, но такой плотный, что казалось, протяни руку и почувствуешь сопротивление воздуха. Все, что не было сказано за это время, все, что было сказано не так, все, что случилось и не случилось. Все это крутилось между ними в этих нескольких сантиметрах, горячее, живое и совершенно неуправляемое. Беллатрикс смотрела на Гермиону. Она видела усталость на ее лице. Настоящую, глубокую усталость, которую не скроешь и которую она узнавала, потому что сама испытывала нечто подобное. Видела напряжение в линии плеч, которое не спадало даже сейчас. Видела, как карие глаза напротив смотрят на нее — спокойно, серьезно, без страха и думают о чем-то, чего не произносят вслух. Её собственные мысли молчали. Впервые за очень долгое время в ее голове не было ни единого плана, ни единой схемы, ни одного просчитанного шага наперед. Был только этот взгляд напротив и тепло чужой руки в ее руке. Это ощущение — тихое, почти невыносимое в своей простоте, что здесь, в этой темноте, рядом с этим человеком, она не должна быть никем, кроме самой себя. Она не знала, что с этим делать. Всю жизнь она знала, что делать. Всю жизнь у нее был ответ — резкий, немедленный, целенаправленный. Ярость, преданность или расчет. Что-то острое, что можно направить вовне и не думать о том, что внутри. Сейчас внутри неё было что-то, для чего у неё не было названия. Что-то теплое и пугающее одновременно. Что-то, что росло в ней все это время. С бара, с той ночи, с зелья, ванны, музыки и слов, сказанных в темноте, и теперь просто существовало. Просто существовало, тихо и неопровержимо, как факт. Гермиона слегка сжала её руку. Не требовательно, просто сжала. Так сжимают, когда хотят сказать: «Я здесь, я никуда не ухожу, все хорошо». Как будто читала то, что происходило в темных глазах напротив, и отвечала на это. Без слов, просто сжимая пальцы. Беллатрикс выдохнула. Медленно, почти беззвучно. Что-то в ее плечах едва заметно опустилось и на этом выдохе она подалась чуть ближе. Может быть, всего на сантиметр. Но это движение было весьма красноречивым. Альголь запрыгнула на кровать. Прошлась по краю, оценила обстановку своими янтарными глазами и свернулась клубочком в ногах. Молчаливым черным стражем, которому, судя по всему, происходящее казалось вполне приемлемым. Никто из них не произнес ни слова. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что слова сейчас были самым ненужным из всего возможного. Потому что все, что имело значение, уже было здесь. В этом взгляде, в этой руке, в этой тишине между ними, которая наконец перестала давить. Гермиона медленно подняла руку. Просто подняла руку, как поднимают, когда хотят коснуться чего-то, в реальность чего ещё не до конца верят. Её пальцы нашли лицо Беллатрикс. Осторожно, едва касаясь и медленно, очень медленно провели по скуле. По этому резкому, точёному изгибу, который она видела сотни раз. В страхе, в ярости, в полумраке разных комнат, но никогда вот так. Никогда — так близко, тихо и без лишних слов. Кожа под пальцами была теплой. Беллатрикс закрыла глаза. Просто закрыла. Без сопротивления, без того мгновенного напряжения, с которым она обычно реагировала на любое прикосновение. Веки опустились, ресницы легли на скулы темными тенями, и она выдохнула. Медленно, протяжно, как выдыхают что-то, что долго держали в себе и наконец позволили себе отпустить. Этот выдох был тише любых слов. Гермиона смотрела на её лицо с закрытыми глазами, такое непривычное и такое беззащитное. Она чувствовала, как что-то внутри неё сжимается и одновременно разжимается, как бывает, когда в одну и ту же секунду больно и хорошо и одно неотделимо от другого. Она потянулась к ней. Поцелуй был тихим. Ничего общего с тем, что было раньше, с баром, страстью и темнотой. Это было что-то совсем другое. Ее губы коснулись губ Беллатрикс мягко и в ту же секунду между ними проскочила какая-то искра. Не электрический разряд, не что-то физическое — нечто более тонкое. Что-то, чему нет названия в обычном языке, но что оба тела узнали мгновенно и одновременно. Беллатрикс ответила. Не сразу, сначала она просто приняла этот поцелуй, позволила ему случиться, а потом медленно ответила. Ее рука поднялась и легла на талию Гермионы. Не требовательно, не властно, просто легла, как кладут руку на что-то свое, что не нужно крепко сжимать, потому что оно никуда не денется. Поцелуй был нежным. Невыносимо нежно, потому что в этой нежности было что-то почти болезненное. Как бывает больно от чего-то очень хорошего, когда ты слишком долго жил без этого и уже успел забыть, что такое вообще возможно. Каждое прикосновение губ было медленным, осознанным, как будто они обе понимали, что торопиться некуда и незачем, что этот момент можно просто — прожить. Полностью, до последней секунды. Гермиона хотела утонуть. Это было первое, что она почувствовала. Не мысль, не решение, а именно чувство, острое и простое. Утонуть в этом человеке. В тепле её кожи, в запахе ее волос. Что-то темное, пряное, с едва уловимой ноткой сандала и чего-то сладкого. В том, как ее рука лежала у нее на талии — легко, без напряжения. В этом поцелуе, таком нежном, что он казался почти невозможным. Для нее не существовало ничего, кроме нее самой. Не Малфой-мэнор с его холодными коридорами и темными углами. Не война, которая шла где-то там, за стенами, пожирая все на своем пути. Не Гарри, не Рон, не крестражи, не задание, не план, не следующий шаг. Ничего из того, что составляло ее жизнь в последние месяцы. Все эти бесконечные, изматывающие, необходимые дела, которые она взвалила на себя и не позволяла себе отвлечься ни на минуту. Всё это исчезло. Осталась только Беллатрикс. Ее тепло, ее дыхание, смешивающееся с ее дыханием. Ее рука на талии девушки. Ее губы — такие мягкие сейчас, совсем не похожие на те, что произносили слова, способные смертельно ранить. Гермиона всем сердцем тянулась к ней. Тем, для чего в языке не было точного слова. Тем местом внутри, которое обычно молчало за слоями логики, долга и необходимости быть правильной, сильной и нужной. Сейчас это место не молчало. Оно тянулось — настойчиво, бесстыдно, без всякого уважения к тому, что Гермиона думала о себе, о ситуации и о том, что правильно, а что нет. Она углубила поцелуй. Совсем чуть-чуть, но это все изменило. Беллатрикс откликнулась, ее пальцы на талии Гермионы слегка сжались. Они лежали в темноте, в тишине, в этом медленном, нежном, невыносимо настоящем поцелуе, и время вокруг них перестало существовать, как и все остальное. Альголь в ногах кровати не шевелилась. Свечи догорали. Все это не имело значения. Гермиона не знала, в какой именно момент это стало неизбежным. Может быть, тогда, в баре, когда Беллатрикс опустила нож и отступила в тень. Может быть, в ванне, когда её пальцы, такие холодные обычно, мыли её волосы с осторожностью, которой никто не проявлял к ней годами. А может быть, прямо сейчас, когда в тишине этой комнаты, где мир за окнами перестал существовать, не осталось ничего, кроме них двоих. Она мягко положила ладонь на плечо Беллатрикс и уверенно толкнула её на спину. Та не сопротивлялась. Не потому, что была слаба или сломлена, — в ней не было и тени той податливости, что рождается из страха. Она просто позволила. Легла на спину, раскинув чёрные волосы по подушке, и смотрела снизу вверх с выражением, в котором смешались вызов, ожидание и что-то настолько непривычное для её лица, что у Гермионы перехватило дыхание. Девушка оседлала её бёдра. Теперь она была сверху, не в насмешку над властью, а просто потому, что так было нужно. Ей нужно было чувствовать себя в центре, удерживать этот момент, не дать ему рассыпаться раньше времени. Жар чужого тела проникал сквозь ткань джинсов, и это было странно. Быть так близко к тому, кого ещё вчера она считала воплощением всего, что ненавидит. Она медленно стянула майку через голову, не торопясь и не кокетничая. В комнате было прохладно, и кожа покрылась мурашками, но жар внутри был сильнее. Беллатрикс не двигалась. Её взгляд, тёмный и немигающий, скользнул по обнажённым плечам, ключицам, тонкому кружеву, что Гермиона надела сегодня утром, сама не зная зачем. Может быть, предчувствуя, может быть, надеясь. Кружево было бледно-голубым, почти прозрачным. Вещь из гардероба Беллатрикс, которую та молча положила на стул вместе с чистой одеждой. Символ, значение которого они обе понимали, но не произносили вслух. Гермиона видела, как дрогнули пальцы Беллатрикс на простыне, когда взгляд скользнул по кружеву. Пальцы девушки нашли тонкие бретели лифа и медленно, почти неохотно, столкнули их с плеч. Ткань поползла вниз, открывая грудь, и воздух комнаты стал вдруг тесным, плотным и тяжёлым от их общего дыхания. Гермиона сбросила лиф в сторону, не глядя, куда он упал, и осталась в одних джинсах, расстёгнутых, сидящих низко на бёдрах. Её кожа горела, но она не торопилась убирать последний барьер. Пусть смотрит. Пусть видит её всю — не только ту, что выживает, сражается и планирует. А ту, что просто хочет ее. Она наклонилась. Её волосы упали вперёд, задев лицо Беллатрикс, и та, наконец, пошевелилась. Её рука поднялась, невесомо коснулась пряди и отодвинула её за ухо Гермионы. Жест был таким неожиданно мягким, таким домашним, что у Гермионы что-то оборвалось внутри. — Ты красивая, — выдохнула Беллатрикс, и в её голосе не было ни насмешки, ни игры. Только правда, такая простая и невозможная. Гермиона коснулась её губ, заставляя замолчать. Не словами, а просто прикосновением. — Не говори ничего, — прошептала она, склоняясь ниже, пока их лбы не соприкоснулись, пока дыхание не смешалось в одно. Она поцеловала её. Медленно, глубоко, не спрашивая разрешения, потому что разрешение уже было. Во взгляде снизу вверх, в дрожащих пальцах на простыне, в том, как Беллатрикс выгнулась навстречу, когда их губы встретились. Этот поцелуй был другим. Не тем, что в баре, полным отчаяния и виски. Не тем, что в библиотеке, робким и вопросительным. Этот был — настоящим. В нём не было ни спешки, ни страха, ни мысли о том, что будет завтра. Только здесь и сейчас. Гермиона чувствовала под ладонями тепло чужой кожи, чувствовала, как сердце Беллатрикс колотится где-то у самого горла, как её дыхание сбивается, когда язык Гермионы скользит по нижней губе. И в этой близости, в этом полном, безоговорочном присутствии друг в друге, время наконец по-настоящему остановилось. Гермиона не торопилась. Впервые за невыносимо долгое время она позволила себе не торопиться. Не бежать, не просчитывать следующий шаг. Просто — быть. Быть здесь, в этом моменте, с этой женщиной, чьё дыхание она чувствовала на своей коже, чьи пальцы едва касались её поясницы, как будто боялись спугнуть. Она начала с бровей. Это было странное, неожиданное начало — даже для неё самой. Но, склонившись над Беллатрикс, глядя в эти тёмные, расширенные зрачки, Гермиона вдруг поняла, что не может начать иначе. Не с губ, не с шеи, не с того, что требовало тело. А с самого хрупкого, самого незащищённого места. Она коснулась губами изгиба брови. Беллатрикс вздрогнула. Гермиона опустилась ниже. К вискам, где билась тонкая, синеватая жилка. К скулам — тем самым острым, аристократическим скулам, которые она столько раз видела в ярости, в презрении и холодном торжестве. Сейчас они были не напряжены. Сейчас под её губами была просто кожа. Тёплая, живая, отвечающая на каждое ее прикосновение. Поцелуй в уголок губ и ещё один, в ямочку под нижней губой. Гермиона чувствовала, как сбивается дыхание Беллатрикс, как её пальцы на пояснице сжимаются и разжимаются, как она борется с желанием либо притянуть её ближе, либо оттолкнуть, чтобы не сойти с ума от этой медлительности. — Ты… — выдохнула Беллатрикс, но голос её сорвался, так и не сложившись в слово. Гермиона улыбнулась. Едва заметно, уголками губ, и этот жест был таким неуловимым, таким её собственным, что у Беллатрикс перехватило дыхание. — Я знаю, — прошептала Гермиона и накрыла её губы своими. А потом она начала спускаться. По подбородку — медленно, очерчивая языком его жёсткий, волевой контур. По шее — туда, где бился пульс, учащённый и предательски неровный. Поцелуй в это место заставил Беллатрикс выгнуться дугой, запрокинуть голову, и с её губ сорвался стон. Она закусила губу, будто пыталась поймать его обратно, но было поздно. Гермиона уже слышала. И этот стон, сорвавшийся как будто против воли Беллатрикс, отозвался в ней самой горячей, пульсирующей волной. — Не надо сдерживаться, — прошептала Гермиона, не отрывая губ от её шеи. — Я хочу тебя слышать. Она целовала её шею долго, смакуя каждое мгновение. Чувствовала, как под её губами кожа покрывается мурашками, как Беллатрикс дрожит, от того, что происходит между ними. И это было так невероятно. Знать, что она, Гермиона Грейнджер, может вызвать такую реакцию у той, кого боялся весь магический мир. Не силой, не магией, а просто прикосновением. Она отстранилась ровно настолько, чтобы перевести дыхание, и её пальцы нашли шнуровку корсета. Тонкие шёлковые шнуры, затянутые туго, как броня. Гермиона распутывала их медленно, не торопясь, наслаждаясь каждым движением. Корсет был тёмным, почти чёрным, и кожа Беллатрикс под ним казалась совсем бледной, почти прозрачной. — Кто тебя затягивает по утрам? — спросила Гермиона, и в её голосе прозвучало что-то похожее на ревность. Беллатрикс чуть приподнялась на локтях, чтобы помочь ей стянуть корсет. После корсета, когда наконец ослабла тугая хватка и шнуровка со вздохом выскользнула из медных колец, Гермиона не остановилась. Её пальцы, ещё минуту назад такие неуверенные, скользнули к завязкам платья. — Никто, — ответила она, и в её голосе впервые за вечер проскользнула тень усмешки. — Я справляюсь сама. Платье шелестнуло по бёдрам, оседая тяжёлой волной на пол. Девушка подняла взгляд на женщину, которая ещё минуту назад казалась ей воплощением чужой, нерушимой силы. Гермиона смотрела на неё. На плечи, которые сейчас казались такими узкими и хрупкими, без этой тёмной, тяжёлой ткани. На ключицы, очерченные резко, как у статуи. На грудь, прикрытую тонким бельём. Таким же кружевным, какое она дала Гермионе утром, только чёрным. — Справляется она, — тихо повторила Гермиона, проводя пальцами по обнажённому плечу. — А кто-нибудь когда-нибудь помогал тебе? Беллатрикс не ответила. Её взгляд, который секунду назад был почти насмешливым, вдруг стал серьёзным, почти испуганным. Как будто вопрос попал туда, куда не должен был попасть. Гермиона не стала ждать ответа. Она наклонилась и поцеловала плечо, которое только что гладила. Потом ключицу. Потом ямочку между ключицами, где бился пульс, такой же неровный, как и на шее. И дальше, вниз, туда, где кружево смыкалось с кожей. Беллатрикс осталась в одном белье. Тонком, почти невесомом, таком неподходящем для той, кто привык носить броню каждый день. Гермиона смотрела на неё. На эти бёдра, обтянутые чёрным кружевом. На живот, чуть втянутый от напряжения. На руки, которые сейчас лежали вдоль тела, и в этом безволии было что-то бесконечно доверительное, такое желанное, что у Гермионы защемило сердце. — Ты прекрасна, — сказала она, и это были не слова, сказанные для того, чтобы сделать приятно. Это была констатация факта. Такого же неоспоримого, как то, что небо голубое, а трава зелёная. Беллатрикс закрыла глаза. Её ресницы дрожали. — Не смотри на меня так, — прошептала она. — Как? — Как на что-то… ценное. Гермиона наклонилась и поцеловала её в уголок губ, в ту самую ямочку, которая так нравилась ей. — А ты и есть ценное, — прошептала она. — Ты просто не знала этого никогда. Беллатрикс открыла глаза. В них стояли слёзы и Гермиона физически ощутила их солёный вкус, ещё не коснувшись губами. И она поняла. Поняла, что эта женщина, которую она когда-то боялась, которую ненавидела, которую считала чудовищем, просто человек. Такой же сломленный, такой же одинокий, такой же отчаянно нуждающийся в том, чтобы кто-то сказал ей, что она человек. Что она не только орудие, не только тень, не только боль. А живая, настоящая и любимая. Гермиона медленно провела пальцами по её животу, по рёбрам, по груди, и каждый сантиметр этого пути был как молитва. — Сейчас, — сказала она тихо, глядя ей в глаза, — я буду любить тебя. Как никто никогда не делал. Позволишь? Беллатрикс кивнула. Только кивнула, потому что говорить не могла. А Гермиона улыбнулась. Той улыбкой, которую Беллатрикс видела всего раз, в библиотеке, когда Гермиона нашла редкую книгу. Последняя преграда — её собственные джинсы. Упали на пол с тихим, почти невесомым шорохом, смешиваясь с ворохом тёмной ткани платья, корсета и кружева. Гермиона осталась в одном тонком белье, которое Беллатрикс выбрала для неё утром, сама не зная зачем. Теперь они были почти равны. Почти обнажены. Гермиона нависала над Беллатрикс, опираясь на руки, и смотрела на неё. На эту женщину, которая лежала перед ней беззащитная, без брони, без привычной маски ледяного презрения. Тонкое чёрное кружево трусиков обтягивало её бёдра, подчёркивая бледность кожи, игру теней в ложбинках и изгибах. Грудь её вздымалась часто, неровно, а соски затвердели от холода и возбуждения. — Ты слишком долго смотришь, — прошептала Беллатрикс, и в её голосе не было привычной резкости. — Я хочу тебя запомнить, — ответила Гермиона. — Такой… Она наклонилась и начала новый путь. От плеча — туда, где ключица образовывала изящную впадинку, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Поцелуй, и ещё один. Язык скользнул по косточке, и Беллатрикс выгнулась навстречу, её пальцы вцепились в простыни. — Гермиона… Имя, произнесённое этим хриплым голосом, срывающимся, полным такого отчаяния и такой надежды, отозвалось где-то глубоко внутри. Гермиона продолжила спускаться ниже. Освободив Беллатрикс от тонкого кружева, девушка спустилась к груди. Медленно, обводя языком сосок, чувствуя, как он твердеет под её губами, как Беллатрикс выгибается дугой, как её дыхание становится прерывистым, как из гортани вырываются тихие, сдавленные звуки. Она не торопилась. Смаковала каждое мгновение, каждую дрожь, каждый вздох. — Не останавливайся, — выдохнула Беллатрикс. Гермиона не остановилась, она спустилась ниже. По животу — плоскому, напряжённому, где каждая мышца была натянута как струна. По рёбрам — туда, где кожа становилась особенно чувствительной. По боку — туда, где Беллатрикс, оказывается, боялась щекотки, потому что при очередном поцелуе она дёрнулась, едва не столкнув Гермиону с кровати. Это было так неожиданно, так человечно, что Гермиона рассмеялась. — Ты смеёшься, — прошептала Беллатрикс, и в её голосе было удивление. — Ты боишься щекотки. — Я не боюсь. — Да, конечно. Они встретились взглядами, и в этот момент не было ни войны, ни страха, ни прошлого. Только тепло, тишина и то, как Беллатрикс смотрит на неё: серьёзно, внимательно, как будто видит впервые. А потом Беллатрикс потянулась к ней. Её рука скользнула по спине Гермионы, притягивая ближе, и их губы встретились. Это был уже не тот медленный, исследующий поцелуй, что был в начале. Этот был жадным, глубоким, полным того, что копилось в них обеих с того самого вечера в баре, с того первого, невозможного поцелуя, который они обе пытались забыть и не смогли. Гермиона чувствовала, как язык Беллатрикс встречается с её языком, как их дыхание смешивается, как руки женщины блуждают по её спине. По рёбрам, по бёдрам, сжимая, гладя и притягивая. Она отвечала тем же. Её пальцы скользили по шелковистой коже, по изгибу талии, по острому краю тазовой кости, заставляя Беллатрикс вздрагивать и прижиматься ближе. Их тела сплелись, и Гермиона уже не понимала, где заканчивается она и начинается Беллатрикс. Только жар, только движение, только этот поцелуй, который длился так долго, что они обе забыли, как дышать по отдельности. Гермиона отстранилась первой, ровно настолько, чтобы перевести дыхание. Её ладонь скользнула вниз, туда, где бёдра Беллатрикс были чуть разведены, где её собственная нога уже оказалась между ними, чувствуя жар, исходящий от тела женщины. — Можно? — прошептала Гермиона, глядя ей в глаза. Беллатрикс не ответила словами. Она взяла руку Гермионы и медленно, не отпуская взгляда, провела ею по своему животу, по краю кружева, туда, где ткань была уже влажной, где жар был почти невыносимым. Гермиона провела пальцами по тонкой ткани, чувствуя, как намокает кружево под её ладонью, как напрягаются мышцы бедер Беллатрикс и её голова откидывается назад, обнажая длинную, бледную шею. Она провела рукой вдоль — медленно, почти не нажимая, просто чувствуя и запоминая. Она поняла, насколько эта женщина, которая всегда казалась ей холодной, как лёд, на самом деле горяча. Как её тело отвечает на каждое движение — дрожью, вздохом, тем, как пальцы впиваются в её плечи, оставляя на коже полумесяцы от ногтей. — Пожалуйста, — выдохнула Беллатрикс, и это «пожалуйста» было самым искренним, самым неприкрытым, самым уязвимым звуком, который Гермиона когда-либо от неё слышала. Она поцеловала её в уголок губ, в ложбинку под нижней губой, которая так нравилась ей, в дрожащие веки. — Всё будет, — прошептала Гермиона, не останавливая движения, не убирая руки. — Я здесь. И она была. Здесь, с ней. В этой комнате, где время перестало существовать, где не было прошлого и будущего, а было только жар. Темнота, тихие стоны, срывающиеся с губ женщины, которую она когда-то боялась, которую ненавидела, которую не могла забыть. И которую теперь любила. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Потому что иногда война заканчивается не победой и не поражением. А просто — тишиной. И тем, что два человека, которые должны были быть врагами, оказываются ближе, чем кто-либо из них мог себе представить. Гермиона не торопилась. Даже сейчас, когда всё внутри кричало о том, что достаточно одной искры, одного движения, чтобы всё это напряжение, копившееся часы, дни, недели, наконец прорвалось, она не торопилась. Ей хотелось растянуть этот момент. Запомнить его, каждую деталь. Как дрожит Беллатрикс под её пальцами, как сбивается её дыхание, как её глаза, тёмные и расширенные, смотрят на неё с той смесью любви и желания, которую невозможно подделать. Её пальцы нашли край кружева. Мокрого, тяжёлого, уже не скрывающего, а лишь подчёркивающего то, что было под ним. Она медленно, почти невесомо, потянула ткань вниз, и Беллатрикс приподняла бёдра, помогая и не отрывая взгляда. Трусики скользнули по бледным ногам, упали на пол, присоединившись к вороху другой одежды. Теперь между ними не было ничего. Гермиона на секунду замерла. Смотрела на неё — всю, от раскрасневшегося лица до кончиков пальцев ног, которые сейчас были напряжены, вцепившись в простыни. Беллатрикс Лестрейндж, правая рука Тёмного Лорда, женщина, перед которой трепетали самые отъявленные убийцы, лежала перед ней обнажённая, открытая и беззащитная. Она смотрела на неё так, как будто от неё, от Гермионы, зависело всё. Не победа в войне, нет. Что-то большее. Что-то, для чего у неё не было названия. — Гермиона… — голос Беллатрикс был хриплым. И в этом единственном слове было столько всего, что Гермиона наконец перестала думать. Она наклонилась, поцеловала её. Медленно, глубоко, чувствуя, как язык Беллатрикс отвечает, как её руки обвивают её шею, притягивая ближе. И в этом поцелуе, пока их языки сплетались, она вошла в неё. Медленно, очень медленно. Пальцы скользнули внутрь, встречая горячее, влажное тепло. Беллатрикс выгнулась дугой, её рот оторвался от губ Гермионы, и она выдохнула. Долго, протяжно, как выдыхают после долгого пребывания под водой, когда наконец можно вдохнуть. — Не останавливайся, — прошептала она, и в этом шёпоте не было приказа. Было то, что Беллатрикс Лестрейндж никогда не позволяла себе произносить вслух, просьба. Гермиона не остановилась. Она двигалась внутри неё медленно, чувственно, наслаждаясь каждым сантиметром, каждой дрожью, каждым вздохом. Её пальцы изгибались, находя то самое место, которое заставляло бёдра Беллатрикс подаваться навстречу. Которое заставляло её забывать, кто она и где она, и помнить только одно — имя девушки, которая сейчас была внутри неё. Беллатрикс кончила не сразу. Сначала были поцелуи. Жадные, прерывистые, когда она притягивала лицо Гермионы к своему, целовала её губы, щёки, веки, не в силах остановиться. Потом её руки, блуждающие по спине Гермионы, по её бёдрам, по всему, до чего могли дотянуться. Потом — тихие, сдавленные стоны, которые она пыталась подавить, кусая губу, но которые всё равно прорывались наружу, потому что сдерживать их не было сил. Гермиона чувствовала, как тело Беллатрикс напрягается под ней, как мышцы сжимаются вокруг её пальцев, как дыхание становится всё чаще и всё поверхностнее. Она ускорилась совсем чуть-чуть, и этого оказалось достаточно. — Гермиона… — имя прозвучало как последнее слово, которое она произнесёт перед тем, как мир взорвётся. Беллатрикс кончила. Её тело выгнулось, пальцы впились в плечи Гермионы, и на несколько секунд мир перестал существовать. Была только пульсация вокруг пальцев и дрожь, проходящая сквозь неё. Гермиона медленно вынула пальцы, не торопясь, не делая резких движений. Она опустилась рядом, прижалась к Беллатрикс всем телом, чувствуя, как та всё ещё дрожит. Мелкой дрожью, которую невозможно контролировать. Она поцеловала её в висок. — Я здесь, — прошептала Гермиона. — Все хорошо. Беллатрикс не ответила. Она просто прижалась ближе, уткнулась лицом в шею Гермионы, и её дыхание, наконец, начало выравниваться. В комнате было тихо. Только их сердца, постепенно замедляющие бег, и далёкий, едва слышный звук ветра за окном. Гермиона лежала неподвижно, чувствуя, как дыхание Беллатрикс становится глубже, ровнее, как её тело, наконец, расслабляется после всего, что между ними было. Тёплая, тяжёлая рука всё ещё лежала на её талии, пальцы изредка вздрагивали во сне. Лёгкие, почти незаметные движения, которые почему-то было труднее всего выносить. Она ждала. Десять минут. Двадцать. Считала удары собственного сердца, стараясь не думать. Не думать о том, как пахнут волосы Беллатрикс. Дымом, сандалом и чем-то сладким. Не думать о том, как её лицо во сне становилось мягче, моложе и уязвимее. Таким, каким она, наверное, была когда-то, до всего. Не думать о том, что сейчас она собиралась сделать. Когда дыхание Беллатрикс стало совсем глубоким, а её пальцы на талии окончательно обмякли, Гермиона очень медленно, выскользнула из-под её руки. Каждое движение было выверенным, как в бою. Она перенесла вес на край кровати, замерла, прислушиваясь. Беллатрикс не шелохнулась. Только чуть нахмурилась во сне, как будто что-то почувствовала, но не проснулась. Гермиона бесшумно скользнула на пол. Её палочка лежала там, где ее и оставили. На низком столике у камина, рядом с пустыми бокалами и забытой книгой. В тусклом свете догорающих углей она казалась тёмной, почти чёрной. Гермиона взяла её, и знакомое тепло коснулось ладони. Слабое, приглушённое, но такое родное, что у неё перехватило дыхание. Она оглянулась. Беллатрикс спала на животе, лицом в подушку, чёрные волосы рассыпались по шелковой простыне. Одеяло сползло на пол, и Гермиона видела её спину. Бледную, с едва заметными шрамами, с тонкой линией позвоночника, уходящей в темноту. Она смотрела на эту спину, и внутри неё что-то сжималось и разжималось, как будто сердце никак не могло определиться, что ему сейчас положено чувствовать. — Не думай. Она натянула джинсы, застегнула их дрожащими пальцами. Надела майку, которую сняла несколько часов назад. Она всё ещё пахла дымом и почему-то лавандой. Волосы она не стала собирать — времени не было, да и не имело значения. Перед тем как выйти, она остановилась у двери. Она хотела обернуться. Но знала, что не нужно. Что если она обернётся, то может не уйти. Но она всё равно обернулась. Беллатрикс не проснулась. Она лежала всё так же неподвижно, и в полумраке комнаты её лицо казалось почти прозрачным. Гермиона смотрела на неё несколько секунд или минут. А потом тихо, беззвучно, открыла дверь и выскользнула в коридор. Холодный воздух Мэнора ударил в лицо, как пощёчина. Здесь всё было по-другому. Здесь снова была война, снова был страх, снова была Гермиона Грейнджер, пленница, которую нужно спасать, и мир, который нужно спасать, и долг, который никто не отменял. Она сделала шаг, потом второй. Коридор был пуст. Где-то далеко, на другом конце, горел одинокий светильник, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Её босые ступни почти не издавали звука на холодном камне.