Ты умеешь хранить тайны?

      Гермиона решительно сократила расстояние между ними и переплела свои пальцы с тонкими, ледяными пальцами Беллатрикс. Это не был жест нежности. Это был захват, манифест и единственная опора. Она чувствовала, как женщина вздрогнула, как напряглись её сухожилия, но Лестрейндж не отстранилась. Вдвоем они шагнули за порог Министерства, и мир, ожидавший их снаружи, взорвался.       Это был хаос. Ослепительные вспышки магических фотокамер били по глазам, превращая всё вокруг в рваные белые пятна. Репортеры, словно стая стервятников, почуявших кровь, хлынули со всех сторон, сметая заграждения авроров.       — Мисс Грейнджер! Вы осознаете, что привели убийцу в свой дом?!       — Беллатрикс, сколько вам заплатили за это шоу с кулоном?!       — Гермиона, вы считаете себя выше закона? Почему вы покрываете военную преступницу?!       Вопросы летели в лицо, как грязные комья. Микрофоны тыкались им в подбородки, блокноты мелькали перед глазами. Гермиона видела, как челюсти Беллатрикс сжались, а в глубине её зрачков начал разгораться тот самый опасный, безумный огонь. Женщина без палочки, изможденная и загнанная в угол, всё еще была способна перегрызть глотку любому, кто подойдет слишком близко. — Назад! — рявкнула Гермиона. Её голос, усиленный коротким заклинанием, прокатился над площадью, заставив ближайших журналистов отшатнуться. — Убирайтесь с дороги, или я подам на каждого из вас в суд за препятствование правосудию и личное преследование!       Она не стала дожидаться ответа. Крепче сжав руку Беллатрикс, Гермиона буквально протаранила толпу, чувствуя, как ткань плаща женщины шуршит о чужие мантии. Ненависть в воздухе была такой густой, что её можно было резать ножом.       Как только они достигли границы антитрансгрессионной зоны, Гермиона резко крутанулась на месте, увлекая Беллатрикс за собой. Пространство со свистом сжалось, ребра сдавило железным обручем, и крики репортеров мгновенно сменились оглушительной тишиной сонной лондонской окраины.       Они приземлились на гравийную дорожку перед её домом. Гермиона покачнулась, тяжело дыша, и всё еще не выпуская ладонь Беллатрикс. Лишь здесь, под защитой старых кирпичных стен и заросшего плюща, она наконец разжала пальцы.       Беллатрикс стояла неподвижно, глядя на скромный фасад дома, который теперь должен был стать её клеткой на долгие пять лет. Ветер трепал её волосы, и в этом мягком дневном свете она казалась еще более хрупкой и потерянной, чем в зале суда. Она медленно подняла свою руку, ту самую, которую только что держала Гермиона, и посмотрела на неё с таким выражением, будто на коже должен был остаться ожог.       — Мы дома, — тихо сказала Гермиона, стараясь, чтобы её голос не дрожал. — Всё кончено. Никто сюда не войдет без моего приглашения.       Она сделала шаг к двери и вставила ключ в замок. Внутри было тихо и прохладно. Из глубины прихожей послышалось нетерпеливое, звонкое мяуканье. Альголь уже знала: её хозяйка вернулась. Гермиона распахнула дверь пошире и жестом пригласила Беллатрикс войти, понимая, что в этот момент она открывает не только дверь дома, но и новую, совершенно непредсказуемую главу их общей, изломанной жизни.       Беллатрикс переступила порог медленно, словно заходила на минное поле. В тусклом свете прихожей она казалась призраком, застрявшим между мирами. Увидев знакомый черный силуэт, замерший на ковре, она на мгновение забыла о своей гордости, о суде, о ненависти к Министерству. Ее колени подогнулись, и она тяжело опустилась на пол, протягивая дрожащие, исхудавшие ладони к своей любимице.       — Альголь… — прошептала она, и в этом надтреснутом голосе было столько неприкрытой нежности, что у Гермионы защемило в груди.       Кошка замерла. Она прищурила свои янтарные глаза, превращая их в узкие щелочки, и в этом взгляде не было ни капли радости. Альголь медленно, почти издевательски потянула носом воздух, считывая с хозяйки запах Азкабана, больничных зелий и чужого страха. Секунду она стояла неподвижно, а затем, демонстративно дернув хвостом, прошла мимо протянутых рук Беллатрикс.       Она не просто ушла, она подошла к Гермионе и с громким, собственническим мурчанием начала тереться мордочкой о её брюки, обвивая хвостом её лодыжки. Каждое её движение кричало о предательстве: «Ты оставила меня одну, а она — кормила ветчиной и спасала от кошмаров».       Беллатрикс застыла с протянутыми руками, все еще касаясь пальцами ковра. Она медленно поднялась, и её лицо, до этого выражавшее лишь усталость, вдруг исказилось странной гримасой. Она перевела взгляд с Альголь на Гермиону, которая стояла у двери, все еще сжимая в руке ключи.       — Спелись, значит? — прохрипела Беллатрикс. В её голосе смешались ревность, горечь и та самая колючая ирония, которая была её единственной защитой. — Продала меня за миску еды и теплую постель, предательница мохнатая?       Гермиона смотрела на эту сцену — на великую и ужасную Беллатрикс Лестрейндж, которую только что «отшила» собственная кошка, и на Альголь, которая с видом королевы требовала внимания от «грязнокровки». Напряжение последних дней, страх перед Визенгамотом, бессонные ночи и запах лилий — всё это вдруг выплеснулось наружу самым неожиданным образом.       Гермиона запрокинула голову и расхохоталась. Это был громкий, искренний и совершенно безумный смех, который эхом разнесся по всему дому. Она смеялась до слез, до колик в животе, опираясь рукой о косяк, чтобы не упасть.       — Беллатрикс, она… она просто женщина! — выдавила Гермиона сквозь смех. — Она обижена! Ты хоть представляешь, сколько я выслушала её недовольного мяуканья за эти дни? Она считает, что ты её бросила, и теперь тебе придется очень постараться, чтобы вернуть её расположение.       Беллатрикс стояла посреди прихожей, глядя на смеющуюся Гермиону так, словно та окончательно лишилась рассудка. Но на её собственных бледных губах против воли промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее усмешку.       — Пять лет домашнего ареста в компании предателей, — пробормотала Беллатрикс, отворачиваясь к окну, но Гермиона заметила, как расслабились её плечи. — Грейнджер, ты создала мне персональный ад.       — Ничего, — Гермиона вытерла слезы, выступившие на глазах, и сделала шаг вглубь дома. — У нас впереди много времени. А ветчина в холодильнике еще осталась. Идемте на кухню, «преступницы». Пора ужинать.       Кухня наполнилась уютным шипением масла и ароматом поджаренного чеснока. Звуками и запахами, которые в мире Беллатрикс отсутствовали целую вечность. Она сидела за узким кухонным столом, неестественно прямая, и ее взгляд, тяжелый и лихорадочный, преследовал каждое движение Гермионы. Лестрейндж напоминала раненую хищную птицу, которая попала в клетку и теперь пытается понять, собираются ли ее здесь кормить или все-таки придушить.       Гермиона чувствовала этот взгляд затылком. Ей было непривычно — в ее личном пространстве, в ее святая святых теперь находилась женщина, которая когда-то была ее ночным кошмаром. Но страха не было. Было лишь странное, болезненное любопытство и желание наконец поставить точку в этом бесконечном дне.       Закончив с плитой, Гермиона подошла к верхнему шкафчику и достала приземистую бутылку из темного стекла. Глухой стук дна о деревянную столешницу заставил Беллатрикс вздрогнуть.       — Это, конечно, не твой виски из хранилищ Малфоя, — Гермиона ловким движением выбила пробку, и по кухне поплыл торфяной, слегка дымный аромат. — Но продавец в лавке клялся, что это лучший виски в этом Лондоне. По крайней мере, среди тех, что можно купить на легальную зарплату.       Она достала два тяжелых стакана с толстым дном. Янтарная жидкость выплеснулась внутрь, окрашиваясь в закатные тона под светом кухонной лампы.       — Ты предлагаешь мне выпить с тобой, Грейнджер? — голос Беллатрикс прозвучал низко и опасно, с той самой хрипотцой, от которой раньше у авроров подгибались колени.       Она посмотрела на стакан так, будто в нем был яд. — После того, как ты заставила меня выслушивать жалостливые речи в суде? После того, как ты заперла меня здесь, среди своих маггловских книжек и дурацких занавесок?       — Именно так, — Гермиона пододвинула стакан ближе к ней, не отводя взгляда. — После того, как мы обе сегодня выжили. Я думаю, это достаточный повод, чтобы пропустить по одной.       Беллатрикс медленно протянула руку. Ее длинные пальцы коснулись холодного стекла. Она обхватила стакан, словно это было единственное оружие, оставшееся в ее распоряжении.       — Ты невыносима, — пробормотала она, но поднесла виски к губам.       Первый глоток заставил ее зажмуриться. Крепкий алкоголь обжег горло, привыкшее к затхлой воде Азкабана, и вернул краску на ее мертвенно-бледные щеки. Беллатрикс выдохнула, и в этом выдохе было столько боли и одновременно облегчения, что Гермионе на секунду стало трудно дышать.       — Сносно, — коротко бросила Лестрейндж, глядя на танцующие в стакане блики. — Но в Мэноре он был мягче. Там был виски тридцатилетней выдержки, который Люциус хранил для... особых случаев.       — Ну, Люциус сейчас пьет явно не виски, — Гермиона сделала глоток, чувствуя, как тепло медленно разливается по телу, расслабляя натянутые до предела нервы. — Так что придется довольствоваться тем, что есть. Добро пожаловать в реальный мир, Белла. Здесь всё не так пафосно, но зато за тобой не придут дементоры.       Альголь, до этого сидевшая на подоконнике, спрыгнула на стол и демонстративно прошла между стаканами, задев хвостом подбородок Беллатрикс. Та лишь прикрыла глаза, вдыхая запах кошки и крепкого алкоголя. В этой маленькой кухне, на окраине Лондона, время словно зациклилось, создавая странный пузырь тишины, где двое бывших врагов просто сидели друг напротив друга, пытаясь осознать, что завтрашний день у них обеих всё-таки наступит.       Гермиона сделала еще один глоток, чувствуя, как виски обжигает язык, и поставила стакан на стол чуть резче, чем следовало. Звук получился сухим и хлестким, как пощечина.       — Знаешь, — сказала она, глядя прямо в темные, лихорадочно блестящие глаза Беллатрикс, — медсестра в Мунго была очень убедительна. Она сказала: «Пациентка категорически отказывается вас видеть». Знаешь, каково это слышать после того, как я едва не вывернула мир наизнанку, чтобы тебя оттуда вытащить?       Беллатрикс дернула плечом, и этот жест был полон её привычного, колючего высокомерия, но пальцы, сжимающие стекло, заметно дрогнули. Она долго молчала, разглядывая дно своего стакана, словно там были записаны ответы на все вопросы.       — Ты глупая, Грейнджер, — наконец прохрипела она, и в её голосе прорезалась та самая старая, ядовитая стать. — Ты героиня. Золотая девочка. Ты должна была стоять на пьедестале, сиять в лучах своей праведной победы и пить сливочное пиво с Уизли. А вместо этого ты пахла гарью, кровью и моим безумием. Я не хотела, чтобы ты якшалась со мной. Не хотела, чтобы ты стояла рядом и пачкала свою идеальную мантию об это дерьмо. У тебя и так было достаточно проблем из-за меня.       Гермиона горько усмехнулась и подалась вперед, опираясь локтями на столешницу. Между ними в воздухе вибрировало электричество, почти осязаемое, как перед грозой.       — Проблем? Ты думаешь, проблемы — это косые взгляды Кингсли или штрафы Министерства? — Гермиона тряхнула головой, и её густые волосы рассыпались по плечам. — Настоящие проблемы у меня начались тогда, когда я стояла в том пустом коридоре с огромным букетом чертовых лилий, а меня не пустили в твою палату. Когда я поняла, что ты снова захлопнула дверь у меня перед носом, решив всё за нас обеих.       Она сделала паузу, пытаясь унять дрожь в голосе.       — Твое «самопожертвование» в виде отказа от встреч — это была самая большая подлость, Белла. Ты хотела избавить меня от проблем? Поздравляю, ты создала мне одну огромную, кровоточащую проблему прямо в центре грудной клетки. Я не за тем прошла через ад, чтобы ты под конец решила поиграть в благородство.       Беллатрикс подняла на неё взгляд. Тяжелый, полный невысказанной боли и яростного отрицания. На секунду в этой маленькой кухне показалось, что стены сейчас разойдутся под давлением их общего прошлого.       — Я не умею по-другому, Грейнджер, — почти шепотом произнесла Беллатрикс, и в этом признании было больше правды, чем во всех её словах в зале суда. — Для меня близость всегда означала либо владение, либо уничтожение. Я просто... я не знала, куда тебя деть в этой системе координат.       Альголь, почувствовав зашкаливающее напряжение, прыгнула с колен Гермионы на стол и, невозмутимо пройдя между ними, уселась прямо на свиток с министерскими постановлениями. Этот простой жест — кошачье безразличие к человеческим драмам, немного разрядил атмосферу. Гермиона выдохнула, чувствуя, как гнев медленно сменяется глухой, звенящей усталостью.       — Ну, теперь тебе придется научиться, — сказала Гермиона, снова берясь за стакан. — Потому что девать меня некуда. Я твой поручитель. Я твой надзиратель. И, кажется, я единственная, кто будет заботиться о тебе. Так что привыкай к «проблемам», Белла. Мы в них по самые уши.       Мягкий свет торшера заливал гостиную янтарным, уютным маревом, которое окончательно стерло границы между «врагом» и «союзником». Они перебрались на диван. Глубокий, заваленный мягкими подушками, которые пахли кондиционером для белья и спокойствием. Вторая бутылка виски уже была открыта, и в воздухе витал густой аромат торфяного дыма и едва уловимый запах лаванды.       Беллатрикс сидела в углу дивана, поджав под себя ноги. В своей слишком большой для нее домашней одежде, которую одолжила ей Гермиона, она казалась очень юной. Если не смотреть в эти глаза, в которых застыли тени десятилетий боли.       Альголь наконец решила, что время наказания истекло. С тихим, утробным звуком кошка запрыгнула на колени к Беллатрикс. Лестрейндж замерла, боясь даже вздохнуть, пока Альголь утаптывала складки ткани, а затем начала неистово тереться лбом о пальцы хозяйки, громко и требовательно мурча. Беллатрикс закрыла глаза, погружая пальцы в густую шерсть, и на ее лице проступило такое выражение абсолютного, почти болезненного блаженства, что Гермиона на секунду отвела взгляд.       Но верность Альголь была теперь разделена пополам. Насладившись лаской Беллатрикс, кошка спрыгнула, перешла по дивану к Гермионе и, боднув ее в ладонь, свернулась плотным, теплым калачиком у нее на коленях. Она сладко зевнула и мгновенно провалилась в сон, мерно вибрируя.       — Видела? — Гермиона тихо рассмеялась, делая глоток виски. — Она просто проверяет, на месте ли обе ее подданные. Теперь она официально владеет нами обеими.       Беллатрикс фыркнула, откидывая голову на спинку дивана. Алкоголь окончательно развязал ей язык, и та ледяная маска, которую она носила в Министерстве, дала трещину. Они начали говорить — сначала осторожно, а потом всё громче, перебивая друг друга.       Они смеялись над нелепостью ситуации: самая разыскиваемая преступница столетия и «лучшая ученица века» сидят в типовом лондонском доме и спорят о качестве министерского пайка. Гермиона рассказывала, как Кингсли пытался выглядеть суровым, пока у него из кармана вылетали записки-самолетики, а Беллатрикс в красках расписывала, какое лицо было у судьи, когда она отказалась от адвоката.       — Ты бы видела его, Гермиона! — Беллатрикс хохотала, и этот смех больше не был безумным. Он был живым, человеческим. — Он так раздул щеки, что стал похож на перекормленную жабу. Я думала, его сейчас разорвет прямо на судейское кресло!       Гермиона смеялась до слез, чувствуя, как дикое напряжение последних недель окончательно покидает ее тело. В какой-то момент ей стало всё равно, что скажут газеты или как посмотрит Рон. Здесь, в этой комнате, под мерный храп Альголь, мир перестал делиться на черное и белое.       — Знаешь, — Беллатрикс внезапно замолчала, глядя на спящую кошку. Ее голос стал тихим и серьезным. — Я думала, что после Азкабана я больше никогда не смогу... вот так. Просто сидеть, пить и не ждать удара.       Гермиона посмотрела на нее — на игру света в ее спутанных волосах, на расслабленную позу.       — Привыкай, — мягко ответила она, протягивая свой стакан. — У нас впереди пять лет. Пять лет моей готовки, плохого виски и кошачьей диктатуры.       Беллатрикс чокнулась с ней, и чистый звон стекла в тишине гостиной прозвучал как самый верный обет. Они сидели в темноте, две изломанные войной женщины, нашедшие друг друга в самом странном месте на свете — в реальности, где можно было просто смеяться.       Смех смолк мгновенно, словно кто-то щелкнул выключателем, оставив в гостиной только густую, осязаемую тишину и мерное, уютное сопение Альголь. Воздух между ними вдруг стал плотным, наэлектризованным, как перед грозой. Беллатрикс медленно поставила стакан на кофейный столик, и звук стекла о дерево прозвучал слишком громко в этой внезапной тишине.       Она повернулась к Гермионе, и её лицо, еще минуту назад живое от смеха, застыло. Свет торшера подчеркивал резкие тени в провалах её глаз, делая их бездонными.       — Хватит, Грейнджер, — голос Беллатрикс был тихим, лишенным привычного ядовитого блеска, и от этой внезапной серьезности у Гермионы по спине пробежал холод. — Мы достаточно выпили, чтобы перестать играть в гостеприимную хозяйку и послушную пленницу. Скажи мне правду. Зачем? Зачем ты это сделала?       Она подалась вперед, и в её взгляде Гермиона прочитала почти физическую боль от непонимания.       — Ты не обязана была тащить меня на себе. Ты не обязана была лгать Министру, рисковать своей чертовой карьерой и связывать свою жизнь с... этим, — она неопределенно махнула рукой, указывая на саму себя, на свою кошку и клеймо на руке. — Я не твоя ответственность. Я — обломок старого мира, который должен был пойти на дно. Зачем ты нырнула за мной?       Гермиона не отвела взгляда. Она тоже отставила свой бокал, чувствуя, как виски еще греет горло, но голова при этом становится кристально чистой. Она придвинулась ближе, сокращая расстояние между ними до минимума, пока не почувствовала слабое тепло, исходящее от Беллатрикс, и едва уловимый аромат её кожи. Терпкий, сложный, больше не пахнущий больницей.       — Ты никогда не была ответственностью, Белла, — голос Гермионы звучал ровно и твердо, проникая прямо под кожу. — Понятие «ответственность» подразумевает долг, тяжелую ношу, которую тащат, потому что «так надо». Но я ничего тебе не должна. И Министерству тоже.       Гермиона сократила последние сантиметры, заглядывая в самую глубину этих темных, изломанных глаз, пытаясь достучаться до той женщины, которая пряталась за баррикадами безумия и гордости.       — Ты была выбором, — прошептала она, и это признание повисло в воздухе, меняя всё. — Моим личным, осознанным выбором. И я сделала его не в зале суда и не на скале под Азкабаном. Я сделала его еще в той комнате в Мэноре, когда всё вокруг рушилось, а ты сидела за роялем. Когда ты играла ту музыку, в которой было больше правды, чем во всех словах, что я когда-либо читала в книгах.       Гермиона сделала глубокий вдох, не разрывая зрительного контакта.       — В ту секунду я увидела не Пожирательницу смерти и не монстра. Я увидела душу, которая кричала о помощи так громко, что я не смогла закрыть уши. Я выбрала тебя тогда, со всей твоей тьмой, твоими грехами и твоим роялем. И если бы мне пришлось пройти через это еще сто раз, я бы сделала тот же самый выбор.       Беллатрикс замерла, её дыхание стало прерывистым. Она смотрела на Гермиону так, словно та только что произнесла самое запретное и самое мощное заклинание в мире. В этой тишине, нарушаемой только стуком двух сердец, старая жизнь окончательно рассыпалась в прах, уступая место чему-то новому, пугающему и бесконечно важному. Беллатрикс открыла рот, чтобы что-то ответить, но слова застряли в горле. Впервые в жизни ей нечего было возразить против такой безоговорочной правды.       Воздух между ними, и без того наэлектризованный до предела, окончательно детонировал. Беллатрикс, чьи руки еще секунду назад судорожно сжимали край диванной подушки, резко подалась вперед. В этом движении не было её привычной хищной агрессии — только сокрушительная, почти отчаянная потребность в тепле. Она коснулась лица Гермионы, её длинные пальцы, всё еще прохладные, мягко очертили линию челюсти, прежде чем она притянула девушку к себе.       Их губы встретились сначала осторожно и почти невесомо. Это было похоже на пробу, на попытку осознать, что всё это происходит наяву: этот дом, эта тишина и эта невозможная близость. Но это невинное касание продлилось лишь мгновение. За долю секунды плотина, сдерживаемая годами ненависти, страха и одиночества, рухнула.       Гермиона ответила сразу, всем телом подаваясь навстречу. В её ответе не было ни сомнения, ни тени прежней рассудительности. Только жадное, долгожданное «да», которое она так долго скрывала даже от самой себя. Поцелуй мгновенно перерос в нечто первобытное и страстное. Это была схватка двух стихий, где каждый вдох был общим, а каждое движение — признанием.       Пальцы Гермионы запутались в густых, жестких кудрях Беллатрикс, притягивая её еще ближе, словно пытаясь срастись и стереть границы между ними. Беллатрикс ответила глухим, гортанным стоном, в котором смешались облегчение и вековая жажда. Она целовала так, будто в этом жесте была её единственная возможность дышать, её единственное оправдание перед самой собой.       Это был поцелуй тех, кто вернулся с того света. В нем чувствовался привкус виски, терпкий запах грозы и горьковатый аромат лилий, которые теперь навсегда остались в прошлом. Весь мир за пределами этой гостиной перестал существовать: не было ни Министерства, ни репортеров, ни шрамов на руках. Были только горячее дыхание, стук двух сердец, слившийся в один безумный ритм, и Альголь, которая, даже не проснувшись, поудобнее устроилась на краю дивана.       Страсть захлестнула их, как штормовая волна, смывая последние барьеры. Каждое движение становилось всё более требовательным, всё более желанным. Это была истина, которую невозможно было выразить словами в зале суда, но которая теперь торжествовала здесь, в полумраке комнаты. Где выбор, сделанный когда-то в Мэноре, наконец-то обрел свою высшую, неоспоримую форму.       Гостиная, залитая мягким медовым светом торшера, вдруг превратилась в пространство, где законы физики перестали существовать. Беллатрикс поднялась с дивана — плавно, с той самой врожденной грацией, которая не покинула её даже в казематах Азкабана. Когда она медленно опустилась на колени прямо на ковер у ног Гермионы, в комнате воцарилась такая тишина, что стал слышен каждый шорох за окном.       Гермиона замерла. Её легкие словно превратились в камень — она забыла, как делать вдох, как выдыхать, как существовать вне этого момента. Взгляд Беллатрикс, направленный снизу вверх, был тяжелым, темным и лишенным всяких фильтров. В нем больше не было безумия, только кристально чистая, обжигающая сосредоточенность.       Длинные пальцы Беллатрикс коснулись пуговицы на джинсах Гермионы. Это движение было неторопливым и размеренным. Девушка чувствовала, как дрожат руки Беллатрикс, и эта уязвимость великой ведьмы действовала сильнее любого заклятия. Когда ткань соскользнула вниз, Гермиона, повинуясь инстинкту, сама сорвала через голову майку, отбрасывая её куда-то в темноту за пределы дивана. Она чувствовала себя обнаженной не только физически. Казалось, под этим взглядом с неё содрали все слои защиты, все её титулы и регалии.       Беллатрикс не спешила. Её ладони легли на щиколотки Гермионы. Контраст был ошеломляющим: горячая, лихорадочная нежность пальцев Беллатрикс и прохладный воздух комнаты. Она медленно вела руками вверх, по голеням, задерживаясь там, где пульсировала кровь. Каждое движение было осознанным, почти ритуальным исследованием.       Дойдя до колен, Беллатрикс склонила голову. Её губы коснулись нежной кожи над коленной чашечкой. Один поцелуй, второй, третий... Она покрывала колени Гермионы сетью мелких, обжигающих касаний, словно клеймила её своей благодарностью и своей страстью.       Гермиона судорожно выдохнула, её пальцы впились в обивку дивана, а голова запрокинулась назад. Это было то самое падение в бездну, о котором она подсознательно мечтала все эти дни. Здесь, на полу её собственной гостиной, самая опасная женщина магической Британии приносила ей безмолвную клятву верности, которая была дороже любых слов в зале суда. Каждое прикосновение губ Беллатрикс выжигало на теле Гермионы новую истину: они больше не враги, не надзиратель и узница. Они были двумя половинами одного целого, нашедшими друг друга в эпицентре катастрофы.       Воздух в комнате стал невыносимо густым, наполненным запахом виски и той самой первобытной химии, которая наконец-то взяла верх над здравым смыслом. Гермиона чувствовала, как по телу проходит электрический разряд, когда язык Беллатрикс едва заметно коснулся кружевной ткани. Стон вырвался против воли — надломленный, он эхом отозвался в тишине гостиной.       Беллатрикс чуть отстранилась, но осталась на коленях, опираясь руками о бедра Гермионы. Её лицо теперь освещалось снизу, и в этом свете она выглядела как падший ангел. Опасная, невыносимо красивая и пугающе проницательная. На её губах заиграла та самая фирменная улыбка. Смесь аристократического превосходства и чистого, концентрированного лукавства.             — Ты скучала по мне? — её голос, низкий и хриплый, вибрировал где-то внизу живота Гермионы.       Гермиона чувствовала, как к щекам приливает жар, окрашивая не только лицо, но и грудь в пунцовый цвет. Это было признание, которое она хранила за тысячью замков, но сейчас, под этим взглядом, замки просто рассыпались в пыль.       — Очень... — выдохнула она, и в этом коротком слове было всё: и кошмары Мэнора, и букеты лилий в Мунго, и те невыносимо долгие ночи, когда она пыталась забыться в пустой постели.       Беллатрикс прищурилась, её глаза блеснули торжеством. Она медленно убрала руки с её бедер, отсаживаясь чуть назад на пятки, создавая между ними пространство, которое тут же наполнилось напряжением.       — Покажи мне, — тихо, но властно приказала она. — Покажи, как ты удовлетворяла себя, когда закрывала глаза и видела моё лицо. Как ты звала меня, Грейнджер, когда никто не мог тебя услышать?       Гермиона замерла, её пальцы судорожно сжались на краю дивана. Это было безумие. Это было за гранью всего, чему её учили, всего, кем она была. Но в этом приказе была такая сила, такая интимность, что сопротивляться было невозможно. Она посмотрела в эти темные, зовущие глаза, в которых не было ни капли жалости — только жажда правды.       Дрожащей рукой Гермиона потянулась к краю белья. Она видела, как расширились зрачки Беллатрикс, как та затаила дыхание, ожидая исполнения своей воли. В этой комнате больше не было героев и злодеев. Была только правда, которую Гермиона была готова обнажить перед своей единственной и самой главной судьёй. Она начала медленно опускать тонкую ткань, не сводя глаз с Беллатрикс, чувствуя, как мир вокруг окончательно сужается до этого маленького пятна света на ковре.       Тишина в гостиной стала осязаемой, тяжелой, как ртуть. Единственным звуком оставалось прерывистое, лихорадочное дыхание двух женщин. Беллатрикс замерла, её руки безвольно покоились на коленях, но пальцы судорожно впивались в ткань собственной одежды. Когда кружево наконец скользнуло вниз, обнажая абсолютную беззащитность Гермионы, Беллатрикс издала звук, похожий на раненый всхлип. Смесь восхищения и чистого, неразбавленного голода.       Гермиона действовала как в тумане. Она раздвинула ноги, чувствуя кожей прохладу комнаты, которая тут же сменилась жаром её собственного тела. Её пальцы, тонкие и дрожащие, нырнули в тугую, влажную глубину. Когда она вывела их обратно, блестящие от её желания, Беллатрикс едва заметно подалась вперед, словно хотела поймать этот момент.       Гермиона прикрыла глаза, отрезая реальность. Она начала медленно, круговыми движениями дразнить саму себя, едва касаясь клитора, доводя нервные окончания до предела. Тихий, влажный звук её движений в этой тишине казался громче грома.       — Черт... — сорвалось с её губ вместе с хриплым выдохом.       Беллатрикс наблюдала за ней с жадностью археолога, нашедшего величайшее сокровище мира. Её голова была чуть склонена набок, черные кудри рассыпались по плечам, а в зрачках отражался свет торшера. Она видела, как напрягаются мышцы живота Гермионы, как розовеет кожа на её бедрах и как девушка непроизвольно выгибается на диване, ища опору в этой нахлынувшей волне наслаждения.       — Смотри на меня, Грейнджер, — прошептала Беллатрикс, и этот голос был подобен касанию хлыста. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть твои глаза.       Гермиона распахнула глаза. Взгляд встретился с Беллатрикс. Это было столкновение двух бездн. Она ускорила темп, её движения стали более требовательными, резкими. Влага собиралась на её пальцах, смазывая каждое касание, делая его невыносимо острым. Она больше не стеснялась, не пряталась. Она показывала Беллатрикс всё: свою слабость, свою одержимость, свою потребность. Она была мокрой, горячей и полностью во власти этого момента, зная, что каждое её движение — это молитва, обращенная к той, кто сидит у её ног.       В воздухе между ними словно натянулась и лопнула невидимая струна. Беллатрикс, чьё лицо застыло в маске мучительного и одновременно жадного восторга, резко подалась вперед.       — Достаточно, — выдохнула она, и этот звук был больше похож на приказ, за которым скрывалась мольба.       Она рванулась вверх, пытаясь перехватить губы Гермионы, чтобы заглушить этот невыносимый, влажный ритм поцелуем, но девушка оказалась быстрее. В ней вдруг проснулась та самая первобытная, стихийная сила, которую Беллатрикс сама в ней и разбудила. Гермиона не просто ответила, она перехватила инициативу. Одним резким, гибким движением она повалила Беллатрикс назад, прямо на ворсистый ковер.       Глухой удар тел о пол потонул в тихом вскрике Беллатрикс. Гермиона оседлала её бедра, прижимая женщину всем своим весом к ковру. Взъерошенные волосы Грейнджер каскадом падали вниз, создавая вокруг их лиц завесу, отрезающую весь остальной мир.       — Я всё понимаю, Белла, — хмыкнула Гермиона, и в её глазах, обычно таких рациональных, сейчас плескалось чистое, неразбавленное торжество. Она тяжело дышала, её кожа блестела в свете торшера. — Но мне кажется чертовски нечестным, что я голая, а ты — нет.       Беллатрикс смотрела на неё снизу вверх, и в её взгляде на мгновение промелькнуло ошеломление, которое тут же сменилось хищным азартом. Она позволила Гермионе доминировать, позволяла пальцам девушки тянуться к застежкам рубашки.       Они работали вместе, лихорадочно и нетерпеливо. Ткань с тихим шелестом была отброшена куда-то к креслу. Гермиона помогала Беллатрикс освободиться от слоев одежды, пока та не осталась в одном лишь черном кружевном белье. Хрупком и изящном артефакте из той, прошлой жизни, который лишь подчеркивал её пугающую худобу и изящество.       Теперь они были почти равны. Две женщины на ковре в уютной гостиной, где тени на стенах плясали под ритм их сбивчивого дыхания. Беллатрикс лежала под Гермионой, её грудь высоко вздымалась, а пальцы впились в плечи девушки, оставляя красные следы.       — Ну же, Грейнджер, — прохрипела Беллатрикс, скалясь в своей фирменной манере, но в глазах её была не ненависть, а бесконечная, голодная нежность. — Исправь эту несправедливость до конца.       Гермиона наклонилась, впиваясь в губы Беллатрикс глубоким, влажным поцелуем, в котором не осталось ни капли скромности. Она намеренно дразнила её, сплетаясь языками так, что у Беллатрикс вырвался приглушенный рык прямо в губы девушки. Когда Гермиона отстранилась, её лицо было раскрасневшимся, а взгляд — пугающе хитрым и торжествующим.       — Что ты задумала, Грейнджер? — прохрипела Беллатрикс, чьи зрачки расширились так, что почти полностью скрыли радужку. Она тяжело дышала, и в её голосе слышался опасный интерес. — У тебя сейчас такой вид, будто ты собираешься нарушить все министерские запреты разом.       — Я ужасно хочу кое-что попробовать, — прошептала Гермиона, и кончики её пальцев медленно скользнули по животу женщины вниз.       Беллатрикс хищно улыбнулась, подаваясь бедрами навстречу этому касанию. Её ничуть не пугала внезапная смелость этой правильной девочки. Наоборот, это подливало масла в огонь её собственного безумия.       — И что же ты хочешь попробовать, маленькая героиня? — с издевкой и нескрываемым вожделением спросила она, запуская пальцы в волосы Гермионы.       Гермиона ничего не ответила словами. Вместо этого она ловким, почти дерзким движением стянула с Беллатрикс последнее препятствие — черные кружевные трусики, отбрасывая их в сторону. А затем, не давая женщине опомниться, она развернулась, меняя положение тел.       Когда Гермиона заняла позу «69», нависая над Беллатрикс и одновременно подставляясь под её взгляд, в гостиной на мгновение стало нечем дышать. Это была геометрия чистого порока, идеальное равенство в удовольствии.       Беллатрикс удовлетворенно хмыкнула. В этом звуке было всё: признание тактического гения Гермионы, животный голод и искренняя радость от такого поворота событий. Она не стала терять ни секунды. Её руки легли на бедра Гермионы, притягивая её ближе, а взгляд в последний раз перед полным погружением встретился с нежной кожей девушки.       — О, Грейнджер... — выдохнула Беллатрикс, и её губы коснулись клитора Гермионы. — Пожалуй, это лучший приговор, который мне когда-либо выносили.       Мир окончательно схлопнулся до размеров этого ворсистого ковра, до запаха двух тел и влажного, жадного ритма, в котором две женщины, еще утром стоявшие по разные стороны правосудия, теперь забывали свои имена.       В гостиной не осталось ничего, кроме этого, лихорадочного, сбитого ритма. Гермиона чувствовала вкус Беллатрикс — терпкий, соленый, дурманящий, как вино, и это осознание пьянило сильнее любого виски. Мысль о том, что она, «золотая девочка» и символ порядка, сейчас растворяется в самой опасной женщине Британии, больше не пугала. Она дарила ей чувство безграничной, почти пугающей свободы.       Беллатрикс была в ударе. Её губы, властные и жадные, обхватили клитор Гермионы, а язык двигался с такой точностью, будто она знала карту тела девушки наизусть. Ноги Гермионы дрожали, она чувствовала, как по бедрам пробегают судороги, а внутри всё натягивается, как струна перед финальным аккордом. Наслаждение накатывало волнами, грозя выплеснуться слепящей вспышкой, но Гермиона упрямо сцепила зубы.       Она не хотела просто сдаться. Она хотела подчинить себе этот момент.       Гермиона сосредоточилась на ответных ласках, превращая свой язык в инструмент изысканной пытки. Она медленно, лениво посасывала клитор Беллатрикс, а затем резко надавливала самым кончиком языка, заставляя женщину под собой выгибаться дугой. Каждый раз, когда Беллатрикс пыталась довести Гермиону до пика, та намеренно сбивала её ритм, отвлекая глубокими, тягучими касаниями, вызывая у Лестрейндж новые, рваные стоны.       — Грейнджер… чертовка… — прохрипела Беллатрикс, и этот звук, наполовину стон, наполовину рык, был лучшей наградой.       Гермионе до безумия нравилось это ощущение власти. Она чувствовала, как напрягаются мышцы живота Беллатрикс под её руками, как пальцы женщины впиваются в её бедра, оставляя красные следы. Она намеренно дразнила её, замедляясь, когда Беллатрикс была готова сорваться, и снова ускоряясь в самый неожиданный момент.       Они сплелись в этом влажном, горячем поединке, где не было победителей и побежденных. Были только двое людей, которые через боль, через годы ненависти и через этот безумный вечер наконец-то нашли способ говорить друг с другом по-настоящему. Без палочек, без слов, только через это неистовое, общее удовольствие на ворсистом ковре.       Беллатрикс выгнулась в последней, самой мощной судороге, её пальцы до белизны суставов впились в ковер, а из горла вырвался хриплый, надломленный стон, который тут же утонул в тишине комнаты. Она обмякла, тяжело и часто дыша, пока Гермиона, чувствуя во рту её терпкий вкус и ощущая кожей жар чужого тела, медленно отстранилась.       Довольная собой, разгоряченная и властная, Гермиона развернулась и перекинув ногу через бедро женщины, села сверху. На её лице играла торжествующая улыбка. Она чувствовала себя победительницей, укротившей саму Тёмную Ведьму. Но Беллатрикс не была бы собой, если бы позволила кому-то оставить за собой последнее слово.       — Не так быстро, Грейнджер… — прохрипела Беллатрикс, и в её глазах, затуманенных недавним оргазмом, снова вспыхнул тот самый опасный, хищный блеск.       Она еще не полностью восстановила дыхание, но её руки уже взметнулись вверх, железной хваткой вцепившись в бедра девушки. Гермиона даже не успела ничего возразить, как Беллатрикс одним резким, сильным движением подтянула её к себе, заставляя скользнуть вперед.       Мир Гермионы перевернулся. Прежде чем она успела сообразить, что происходит, Беллатрикс приподняла её таз и буквально насадила её на своё лицо. Девушка охнула, инстинктивно упираясь ладонями в плечи женщины, чтобы не потерять равновесие. Она не ожидала такой резкой смены инициативы. Теперь она была на высоте, возвышаясь над Беллатрикс, но при этом оказалась в полной власти её губ и языка.       Беллатрикс хищно и жадно прильнула к ней. Теперь она снизу диктовала правила игры, и Гермиона чувствовала каждое движение её языка — уверенное, глубокое, дразнящее.       — Ох… Белла! — простонала Гермиона, запрокидывая голову назад.       Её волосы рассыпались по спине, а спина выгнулась дугой. Ощущение было ошеломляющим: она чувствовала себя королевой на троне и одновременно жертвой в капкане. Беллатрикс не давала ей ни секунды передышки, работая языком с такой неистовой самоотдачей, будто пыталась выпить саму душу Гермионы. Девушка чувствовала, как контроль, который она так старательно удерживала, рассыпается в прах. Она была полностью открыта, полностью доступна, и этот новый поворот событий выбивал из нее остатки рациональности, превращая каждое её дыхание в прерывистый, стонущий всхлип.       Гостиная заполнилась звуками, которые окончательно вытеснили реальность: рваным дыханием, влажным ритмом ласк и хриплыми, надломленными стонами Гермионы. Беллатрикс, почувствовав, что девушка достигла того самого предела, когда контроль становится невозможным, пустила в ход своё последнее оружие. Когда длинные, сильные пальцы Беллатрикс глубоко вошли внутрь, Гермиона вскрикнула, и этот звук, полный сладкой муки, отразился от стен комнаты. Беллатрикс работала с пугающей синхронностью: пока её язык выписывал сводящие с ума узоры на клиторе, пальцы внутри двигались в четком, настойчивом темпе, находя те самые точки, о существовании которых Гермиона раньше только догадывалась.       — Белла… пожалуйста… — выдохнула Гермиона, и её голос сорвался на высокой ноте.       Она вцепилась пальцами в плечи женщины, её ногти оставляли красные полосы на бледной коже Беллатрикс, но та лишь сильнее прижала девушку к себе. Лестрейндж действовала уверенно и хищно, наслаждаясь каждым дрожанием бедер Гермионы. Она чувствовала, как внутри девушки натягивается раскаленная добела струна, и намеренно ускоряла темп, выбивая из неё новые и новые стоны.       Гермиона чувствовала себя так, словно её несет горная река. Она была на самом пике, в той точке невозврата, где заканчивается личность и остается только чистое, концентрированное чувство. С каждым движением Беллатрикс мир вокруг Гермионы распадался на искры. Она больше не могла сдерживать судороги, прошивающие всё её тело.       Взгляд Беллатрикс, направленный снизу вверх, был полон торжества. Она видела, как «золотая девочка» ломается в её руках, как её голова запрокидывается, а губы беззвучно шепчут её имя. Это была абсолютная власть, и в то же время — высшая степень близости, которую они могли себе позволить.       — Черт, Гермиона, — прохрипела Беллатрикс, не прерывая ни на секунду свой безжалостный, идеальный ритм, толкая Гермиону в самую бездну ослепительного, сокрушительного финала.       Гермиона содрогнулась в последней, сокрушительной вспышке, которая вымела из её головы все мысли, оставив лишь звенящую пустоту и белый шум. Она извивалась в руках Беллатрикс, выкрикивая её имя так, словно оно было единственным заклинанием, способным удержать её в этом мире. Когда судороги наконец стихли, силы покинули её мгновенно. Девушка просто обмякла, сползая с лица женщины, горячим грузом падая рядом на ковер.       Тишина, воцарившаяся в гостиной, была почти оглушительной. Слышно было только, как за окном шумит ветер и как тяжело, в унисон, бьются два сердца.       Беллатрикс, всё еще тяжело дыша, не дала ей отстраниться. С какой-то собственнической, почти яростной нежностью она сгребла Гермиону в охапку, притягивая её к своему худому, горячему телу. Её руки, длинные и цепкие, замкнулись вокруг девушки, создавая кокон, в котором не было места ни прошлому, ни будущему. Было только здесь и сейчас.       Гермиона уткнулась носом в изгиб шеи Беллатрикс, вдыхая её запах. Она чувствовала, как пальцы женщины переплетаются с её собственными, образуя неразрывный узел. Всё еще находясь в состоянии странной, блаженной прострации, Гермиона медленно подняла левую руку Беллатрикс.       В тусклом свете торшера Тёмная Метка выглядела как уродливое клеймо, глубоко въевшееся в бледную кожу. Знак, который когда-то внушал Гермионе парализующий ужас, сейчас казался лишь старым, затянувшимся шрамом на теле изломанного человека.       Беллатрикс напряглась, когда пальцы Гермионы коснулись чернил, словно ожидая отвращения или осуждения. Но девушка сделала то, чего Беллатрикс никак не могла ожидать.       Гермиона склонила голову и начала медленно, едва касаясь губами кожи, покрывать татуировку поцелуями. Один за другим. Она целовала извивающуюся змею, череп, каждую черную линию этого проклятого символа. В этом жесте не было прощения грехов — в нем было принятие. Она целовала её боль, её ошибки и ту тьму, которую они обе теперь делили на двоих.       — Что ты делаешь, Гермиона? — шепотом спросила Беллатрикс, и в её голосе послышалась несвойственная ей дрожь.       Гермиона не ответила. Она лишь крепче прижалась к женщине, продолжая свое безмолвное исцеление. Она знала, что впереди у них пять лет тишины, споров о виски и кошачьих капризов, но в эту минуту, на полу в уютной гостиной, она точно знала: этот выбор был самым правильным в её жизни.       Альголь, открыв один глаз на подоконнике, посмотрела на своих хозяек, коротко мяукнула, словно одобряя увиденное, и снова погрузилась в сон. В доме на окраине Лондона наконец-то воцарился мир.       — Знаешь… когда ты спросила в тот первый вечер «Ты умеешь хранить тайны?» — я не ответила. Так вот: да, умею. И самую большую тайну я храню до сих пор.       Слова Гермионы повисли в полумраке гостиной, как невидимое, но неоспоримое заклинание. Тишина мгновенно перестала быть просто отсутствием звука. Она стала густой, почти физически ощутимой, наполненной электричеством этого признания.       Беллатрикс замерла. Её пальцы, только что переплетенные с пальцами девушки, на мгновение дрогнули. Она смотрела на Гермиону снизу вверх, и в её глазах отражалась целая палитра чувств, которые она годами училась подавлять: ошеломление, неверие, застарелый страх и, наконец, то самое обжигающее тепло, которое она так долго принимала за безумие.       На её губах расцвела улыбка. Не та хищная ухмылка Пожирательницы и не безумный оскал узницы Азкабана. Это была улыбка женщины, которая после бесконечной полярной ночи впервые увидела солнце. Она была настолько искренней и уязвимой, что у Гермионы перехватило дыхание.       — Какую? — выдохнула Беллатрикс, и в этом единственном слове было больше нежности, чем во всех песнях, что она когда-либо играла на рояле.       Гермиона не стала ничего объяснять. Она медленно сократила расстояние между ними, чувствуя, как лихорадочно бьется пульс Беллатрикс под её ладонью. Она коснулась губ женщины — мягко, почти невесомо, вкладывая в этот поцелуй всю ту боль, надежду и преданность, что копились в ней с той самой ночи в поместье.       — Я тебя люблю, — прошептала Гермиона прямо в её губы, отдавая эту тайну, которая больше не принадлежала ей одной.       Беллатрикс закрыла глаза, и Гермиона почувствовала, как по её щеке скользнула единственная, обжигающая слеза. Лестрейндж притянула её к себе так крепко, словно пыталась спрятать Гермиону внутри своего сердца. Защитить её от всего мира, который никогда не поймет этой странной, изломанной, но такой настоящей связи.       — Грейнджер… — прохрипела Беллатрикс, зарываясь лицом в её волосы. — Ты самое прекрасное и самое опасное проклятие, которое когда-либо поражало меня.       В этот момент пять лет домашнего ареста показались им не сроком, а даром. У них было время. У них был этот дом, был запах виски, была спящая Альголь и была истина, которая наконец-то сделала их обеих по-настоящему свободными. Тень прошлого окончательно отступила, оставляя их вдвоем в теплом круге света, где больше не нужно было хранить секреты от самих себя.