Ты умеешь хранить тайны?

      Первые лучи холодного апрельского солнца пробились сквозь щели в шторах, но Гермиона уже была на ногах. Сон не принес полного исцеления. Тело всё еще ныло, а в голове стоял странный гул, но чувство тревоги, острое и колючее, гнало её прочь из постели. Она не могла просто сидеть и ждать сову от Кингсли.       Первым делом она выскочила в ближайший супермаркет, едва открывшийся. Гермиона с надеждой схватила с полки самую дорогую банку кошачьего корма, с золотистой этикеткой и обещанием «деликатесного тунца». Ей казалось, что это будет правильно. Но Альголь, дождавшись, пока временная хозяйка выложит паштет в миску. Подошла и лишь брезгливо повела носом и посмотрела на Гермиону с таким нескрываемым высокомерием, будто та предложила ей пообедать старой газетой. Кошка демонстративно отвернулась и начала точить когти о ножку стула.       — Ох, извини... я забыла, с кем имею дело, — пробормотала Гермиона, устало потирая лоб.       Она достала из холодильника вчерашнюю ветчину и нарезала её аккуратными, тонкими ломтиками. На этот раз Альголь соизволила подойти и принялась за еду с достоинством истинной аристократки.       — Мне пора к ней, Альголь. Ты остаешься за главную, — Гермиона на ходу накинула пальто и проверила палочку. — Постараюсь вернуться с новостями.       Перед тем как отправиться в Мунго, она заскочила в цветочную лавку на углу. Маленький магазинчик только открылся, и воздух в нем был пропитан ароматом влажной земли и свежесрезанных стеблей. Гермиона долго выбирала, пока её взгляд не упал на белоснежные лилии. Огромные, торжественные и почти вызывающе чистые, они казались ей символом того самого оправдания, которого она так яростно добивалась.       — Самый большой букет, пожалуйста, — попросила она флориста.       С этим тяжелым, благоухающим букетом белых цветов она трансгрессировала к больнице святого Мунго. Здание выглядело как обычно, но для Гермионы оно превратилось в эпицентр её личного фронта. Она вошла в холл, игнорируя любопытные взгляды колдомедиков. Её лицо, всё еще бледное, с тенями под глазами, не располагало к лишним вопросам.       Лифт медленно полз на верхние этажи, в блок строгого режима, о котором говорил Кингсли. Гермиона сильнее сжала стебли лилий, чувствуя, как их сладкий, дурманящий запах забивает легкие. В этом стерильном мире белых коридоров и запаха зелий она искала одну единственную дверь. Дверь, за которой решалось, выжила ли та женщина, ради которой Гермиона вчера едва не сожгла свою собственную жизнь. Она подошла к посту охраны, готовая предъявить любые разрешения, но её мысли были уже там. В палате, где среди тишины и капельниц лежала Беллатрикс Лестрейндж.       Гермиона замерла у высокой стойки из светлого дерева, сжимая букет так сильно, что стебли лилий начали жалобно хрустеть в её ладонях. Белые лепестки подрагивали у её лица, окутывая густым, почти одуряющим ароматом.       — Я к Беллатрикс Лестрейндж, — её голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё натянулось, как оголенный провод. — Департамент магического правопорядка должен был передать распоряжение Министра.       Медсестра, немолодая женщина в идеально накрахмаленном халате, даже не подняла глаз от пергаментов. Её пальцы методично перебирали карточки, создавая сухой, раздражающий шорох.       — Подождите. Мне нужно сверить списки допущенных. Это спецблок, здесь свои правила.       Она встала и скрылась за тяжелой дверью с матовым стеклом. Гермиона осталась в коридоре одна. Тишина Мунго давила на виски. Здесь не было криков Азкабана, но этот стерильный покой пугал не меньше. Она начала мерить шагами пустой холл, считая плитки на полу. Десять шагов туда, десять обратно. Лилии в её руках казались непомерно тяжелыми. Она представляла, как войдет в палату, как положит цветы на тумбочку, как посмотрит в эти темные глаза и, возможно, впервые увидит в них не безумие, а что-то другое.       Минуты растягивались в вечность. Каждый шорох за дверью заставлял её вздрагивать. Наконец, медсестра вернулась. Она шла медленно, и по её лицу, застывшему в профессиональном безразличии, Гермиона сразу поняла: что-то не так.       — Извините, мисс Грейнджер, но вам нельзя войти.       Гермиона резко остановилась, и букет едва не выскользнул из её рук. Кровь прилила к лицу, в висках застучало.       — В каком смысле «нельзя»? Это какая-то ошибка! — она сделала шаг вперед, голос сорвался на возмущенный хрип. — Проверьте еще раз. Я лично вытаскивала её с площадки казни! У меня прямое распоряжение Кингсли Бруствера. Я обязана быть в списке допущенных, я — её главный свидетель и...       — Послушайте, мисс, — мягко, но непреклонно перебила её медсестра, и в её голосе проскользнула тень жалости, которая ударила Гермиону больнее любого оскорбления. — Вы есть в списках. Кингсли Бруствер внес ваше имя первым номером. С допуском проблем нет.       Гермиона осеклась, не договорив. Она моргнула, пытаясь осознать смысл сказанного.       — Тогда почему... Почему я не могу зайти?       Медсестра отвела взгляд, поправляя стопку бумаг на столе.       — Пациент в сознании. Она пришла в себя около часа назад. И когда мы сообщили ей о вашем визите... — женщина замялась на секунду, — она категорически отказалась вас принимать. Мисс Лестрейндж сказала, что не хочет вас видеть.       Слова упали, как тяжелые камни в глубокий колодец. Гермиона почувствовала, как воздух в коридоре внезапно закончился. Весь этот огромный букет лилий, вся эта надежда, вся её яростная борьба в Министерстве — всё это вдруг показалось нелепым, жалким фарсом. Она стояла посреди пустого коридора, грязная внутри и разбитая, с цветами, которые теперь выглядели как насмешка. Беллатрикс была жива. Беллатрикс была в сознании. И первое, что она сделала, вернувшись с того света — это захлопнула дверь перед лицом своей спасительницы.       Гермиона застыла, чувствуя, как внутри что-то с тихим звоном надломилось. Руки задрожали так сильно, что лепестки лилий начали осыпаться на стерильный пол, словно хлопья первого снега. Слезы мгновенно застлали глаза, превращая белые стены коридора в расплывчатое, холодное марево. Этот отказ был страшнее дементоров, страшнее Визенгамота. Это был удар в самое сердце, нанесенный той, ради которой она вывернула свою жизнь наизнанку.       Она стояла, глотая горький ком в горле, чувствуя себя нелепой девчонкой, которая притащила цветы в камеру пыток. Но Грейнджер не была бы собой, если бы позволила себе сломаться на глазах у медперсонала. Она сделала глубокий, рваный вдох, заставляя свои пальцы разжаться.       — Хорошо, — её голос прозвучал натянуто, как струна перед обрывом. — Я поняла.       Она протянула медсестре огромный, ставший внезапно неподъемным букет. Белые лилии, такие чистые и невинные, теперь казались Гермионе памятником её собственной наивности.       — Пожалуйста... передайте их ей. Просто поставьте в вазу. Необязательно говорить, от кого они, если это её так... задевает, — она замолчала на полуслове, понимая, что оправдываться перед медсестрой бессмысленно.       Женщина посмотрела на Гермиону с нескрываемым сочувствием, которое жгло не хуже кислоты, и молча приняла цветы.       — Я передам, мисс Грейнджер. Отдыхайте. Вам это нужно.       Гермиона кивнула, не в силах больше произнести ни слова. Она развернулась и побрела к выходу, едва передвигая ноги. Каждый шаг по плитам Мунго отзывался в голове гулким эхом. Она вышла на улицу, где лондонский полдень ослепил её своей будничностью. Люди спешили по делам, смеялись, пили кофе, и никому не было дела до того, что в нескольких метрах отсюда, в белой палате, захлопнулась дверь, которая должна была стать началом чего-то нового.       Она не стала трансгрессировать. Ей нужно было идти. Долго, бессмысленно, вдыхая смог и пыль, чтобы хоть как-то заглушить запах лилий, который, казалось, въелся в её кожу. Она брела по окраинам, мимо серых фасадов и облупившихся заборов, чувствуя, как вчерашний триумф превращается в прах.       Когда она наконец дошла до своего дома, солнце уже начало клониться к закату. Гермиона толкнула калитку, вошла в темную прихожую и прислонилась спиной к двери. В доме было тихо. Только Альголь, услышав шаги, вышла в коридор, вопросительно задрав хвост и ожидая увидеть за спиной Гермионы ту, которую они обе так отчаянно ждали.       Гермиона медленно сползла по стене, закрывая лицо руками.       — Её нет, Альголь, — прошептала она в пустоту. — Она не хочет нас видеть.       Кошка замерла, глядя на неё своими огромными янтарными глазами, и в этой тишине Гермиона поняла, что борьба за Беллатрикс Лестрейндж была легкой частью. Самое страшное — борьба с самой Беллатрикс. И она только начиналась. Но в этой битве у неё не было ни палочки, ни поддержки Министерства, только тишина пустого дома и кошка, которая пахла лавандовым мылом.       Гермиона сидела на полу в прихожей, и эта тишина собственного дома, которая всегда была для неё синонимом безопасности, теперь казалась ледяной и враждебной. Она уткнулась лицом в ладони, и плотину окончательно прорвало. Всхлипы были надрывными, рваными, они вырывались из самой груди вместе с тем отчаянием, которое она так старательно запирала внутри последние двое суток.       Это было не просто разочарование. Это была оглушительная, выбивающая почву из-под ног пустота. Она представляла их встречу тысячи раз: крики, гнев, безумный смех или даже холодную ненависть. Она была готова к чему угодно, но не к этому трусливому «не хочет видеть». Не после того, как она почти сгорела в огне Мэнора, не после того, как штурмовала кабинет Кингсли, не после того, как своим телом закрывала её от дементоров на ледяной скале.       — Как она могла… — захлебываясь слезами, прошептала Гермиона. — Как она могла просто не впустить меня?       В этот момент она почувствовала мягкое, невесомое движение. Альголь, которая до этого неподвижно сидела в паре метров, бесшумно подошла ближе. С коротким, почти сочувственным звуком, больше похожим на трель, чем на мяуканье, кошка прыгнула прямо на колени к Гермионе. Девушка вздрогнула, но не отстранилась.       Кошка не просто устроилась поудобнее. Она начала активно, требовательно втискиваться в пространство между лицом Гермионы и её ладонями. Она бодала её руки своей маленькой крепкой головой, настойчиво просовывая холодный нос в сомкнутые пальцы. Альголь терлась щеками о её запястья, оставляя на коже свой запах, словно пытаясь стереть из памяти Гермионы стерильный дух больницы и тяжелый аромат лилий.       Гермиона невольно разжала руки. Альголь тут же поднялась на задние лапы, упираясь передними в плечи девушки, и начала вылизывать её соленые щеки своим шершавым языком. Это было так неожиданно и так по-настоящему, что рыдания Гермионы на секунду прервались.       — Ох, Альголь… ты тоже чувствуешь, да? — Гермиона всхлипнула, обхватывая кошку руками и прижимая её к себе.       Кошка замурчала. Этот звук был настолько мощным, что вибрация ощущалась каждой клеткой тела. Альголь не просто мурлыкала — она работала, как живой магический артефакт, вытягивая боль, страх и эту жгучую обиду. Она продолжала тереться лбом о ладони Гермионы, заставляя её пальцы двигаться, заставляя её возвращаться в реальность.       В этом жесте маленького хищника было столько преданности и понимания, сколько Гермиона не видела ни в одном из своих «друзей» за всё время после войны. Кошка Беллатрикс, такая же гордая и изломанная, как её хозяйка, сейчас была единственным существом во вселенной, которое не осуждало её за этот сумасшедший выбор. Она просто была рядом, делясь теплом и настойчиво напоминая: Мы еще здесь. Мы живы. И мы не сдадимся так просто.       Гермиона зарылась лицом в мягкую, всё еще пахнущую домом шерсть, и постепенно её дыхание стало выравниваться. Дрожь в руках утихла, сменяясь усталым спокойствием. Альголь продолжала свое дело, не отстраняясь ни на миллиметр, пока последняя слеза не высохла на щеке девушки. В этой темной прихожей, на полу, они замерли вдвоем. Странный союз израненной героини и кошки опальной пожирательницы, объединенные одной на двоих болью и одной на двоих целью. Грейнджер знала: если Беллатрикс думала, что одного «нет» будет достаточно, чтобы она отступила — значит, она совсем не знала Гермиону Грейнджер.                                                                         ***       Следующие сорок восемь часов превратились в зацикленную, сюрреалистичную киноленту. Гермиона жила в режиме автопилота, отмеряя время короткими перебежками по треугольнику, который стал её новой вселенной.       Сначала — продуктовый, где мясник уже узнавал её в лицо и молча упаковывал лучшую ветчину, зная, что эта бледная девушка с лихорадочным блеском в глазах не берет ничего для себя. Затем — цветочный киоск, где ведра с лилиями, ирисами и белыми розами пустели по её первому кивку. И, наконец, Мунго. Холодные, пахнущие хлоркой коридоры спецблока, ставшие для неё почти родными. Она больше не спорила с медсестрами. Она просто молча протягивала очередной букет и смотрела, как их уносят за ту самую дверь, которая оставалась для неё запертой на все засовы. Беллатрикс по-прежнему хранила ледяное молчание, но Гермиона упрямо заполняла её палату цветами, словно пыталась вытеснить запах болезни и смерти запахом жизни.       На третье утро, когда Гермиона только заварила себе крепкий кофе, в окно нетерпеливо постучали. Крупная министерская неясыть принесла официальный конверт с тяжелой печатью из сургуча.       Гермиона вскрыла его дрожащими пальцами, расплескивая кофе на стол. Письмо было от Кингсли. Короткое, сухое, написанное его размашистым, властным почерком. «Гермиона. Завтра в 10:00. Десятый зал Визенгамота. Слушание будет закрытым, учитывая статус подсудимой и деликатность предоставленных тобой улик. Ты — наш ключевой свидетель. Твои показания — это всё, что отделяет её от возвращения в Азкабан, на этот раз навсегда. Подготовься. Нас ждет бой, какого Министерство не видело со времен окончания войны».       Гермиона опустила письмо на стол. В 10 утра. Завтра. Судьба Беллатрикс, которая сейчас, вероятно, смотрела на её цветы и ненавидела её за каждое принесенное мгновение жизни, снова ложилась на плечи Гермионы.       Альголь, почувствовав смену настроения, запрыгнула на стол и наступила лапой прямо на текст письма. Кошка внимательно посмотрела на Гермиону, словно требуя подтверждения: «Ты ведь не отступишь?»       — Нет, Альголь. Теперь точно нет, — прошептала Гермиона, сжимая в кулаке край пергамента. — Если она хочет войны, она её получит. Но я не дам им забрать её обратно в ту тьму. Даже если мне придется пойти против всего Визенгамота.       Она встала и подошла к окну. Завтра в десять утра она наденет свою самую строгую мантию, спрячет дрожь в руках и выйдет на трибуну. Она расскажет им всё: про кулон, про Мэнор, про то, что видела в её глазах на краю обрыва. Она станет её голосом, даже если сама Беллатрикс предпочла бы остаться немой. У них осталось меньше двадцати четырех часов до того момента, когда молоток судьи поставит точку в этой безумной истории. Гермиона знала — этой ночью она не уснет.       Весь этот день превратился в бесконечный, изматывающий марафон внутри четырех стен. Гермиона напоминала заведенную пружину, которая вот-вот лопнет, разлетевшись на острые осколки. Она не могла сидеть, не могла читать, даже чай, заваренный три часа назад, стоял на столе нетронутым, покрывшись сизой пленкой. Дом наполнился гулким эхом её собственных шагов и тихим шелестом мантии.       Она встала перед старым зеркалом в прихожей, всматриваясь в свое отражение, словно в лицо врага. Бледная, с темными кругами под глазами, которые не скрывало никакое освещение, она видела в зеркале не героиню войны, а измотанную девушку, поставившую на карту всё.       — Послушайте, господа судьи, — начала она, и её голос в пустой комнате прозвучал чуждо и резко. Она тут же поморщилась. — Нет, слишком агрессивно. Они не прислушаются к агрессии.       Гермиона начала расхаживать по гостиной, задевая углами папки с выписками из магического права. Она выстраивала логические цепочки, рушила их и возводила заново.       — Мы судим не прошлые грехи, а текущую реальность. Если артефакт в кулоне подтверждает факт ее помощи и непоколебимую волю... — Она резко остановилась, взмахнув рукой. — Нет! Им плевать на волю, им нужны факты. Беллатрикс Лестрейндж была инструментом, а не кузнецом своей судьбы в последние годы. Вы не можете карать молот за то, что им забивали гвозди!       Альголь сидела на спинке дивана, превратившись в неподвижное изваяние из черного камня. Её глаза, не мигая, следили за каждым перемещением Гермионы. В этом взгляде не было привычной кошачьей безмятежности. Кошка словно оценивала вес каждого слова, каждую интонацию, понимая, что завтра от этого человеческого голоса будет зависеть пульс её хозяйки.       — Я видела её в Азкабане! — Гермиона почти выкрикнула это, обращаясь к зеркалу, и её голос сорвался. — Я видела там женщину, которая уже была мертва внутри! Смертная казнь — это лишь формальность для того, кто уже прошел через ад. Но если у нас есть хоть один шанс на искупление, если магия кулона дает нам эту лазейку, мы обязаны ею воспользоваться!       Она снова зашагала по комнате, аргумент за аргументом, параграф за параграфом. Она проговаривала вслух всё то, что не решалась сказать даже самой себе. Она репетировала ответы на каверзные вопросы Кингсли и ядовитые реплики старых членов Визенгамота.       — Вы спросите меня, почему я защищаю монстра? — Гермиона остановилась напротив Альголь, глядя кошке прямо в глаза. — Потому что я видела, как этот монстр защищал меня. Потому что я видела правду в кулоне. И потому что справедливость без милосердия — это просто организованное убийство.       Она тяжело опустилась на пол, привалившись спиной к дивану. Горло саднило, а сердце колотилось где-то в районе горла. Альголь спрыгнула со спинки и мягко приземлилась рядом, коснувшись её плеча своим теплым боком. Гермиона закрыла глаза, продолжая шевелить губами, беззвучно повторяя финальную часть своей речи. Она знала, что завтра ей не простят ни одной ошибки. Но в этой тихой комнате, под пристальным взглядом кошки, она выковывала свою единственную и самую главную истину, с которой завтра шагнет в бездну десятого зала.       Ночь превратилась в липкий, бесконечный кошмар наяву. Гермиона так и не разделась, пролежав поверх одеяла в каком-то полузабытьи, где аргументы защиты переплетались с хриплым дыханием Беллатрикс на той ледяной скале. Каждый раз, когда она закрывала глаза, ей виделись либо дементоры, либо пустые белые лилии в палате Мунго.       Гермиона резко перевернулась на другой бок, впечатываясь лицом в прохладную подушку, но эти мысли были сильнее любых чар. Они вгрызались в сознание, стоило лишь ослабить контроль.       В баре. В ту самую ночь, когда она впервые увидела Беллатрикс не как безумную фанатичку Волдеморта, а как женщину. Живущую и настоящую.       Вспышка и вот она снова там, в прокуренном полумраке маленького заведения, где никто не знал их имён. Гермиона помнила каждую деталь: грубую поверхность стойки, холодное стекло бокала в руке и этот взгляд. Тёмный, тяжелый, раздевающий до костей.       — Ты боишься, Грейнджер? — прошептала тогда Беллатрикс, наклоняясь так близко, что её дыхание обожгло уголок губ.       — Нет, — солгала Гермиона, чувствуя, как предательски дрожит её голос.       — Зря, — усмехнулась та и провела подушечками пальцев по её щеке, отчего по спине побежали мурашки, а внизу живота что-то сжалось в тугой, болезненно-сладкий узел.       Гермиона с силой зажмурилась, пытаясь прогнать наваждение, но воспоминания накрывали волной за волной. Те пальцы, скользнувшие по её затылку, когда Беллатрикс притянула её для поцелуя. Грубый, почти звериный рывок, от которого у Гермионы подкосились колени. И тот низкий, хриплый стон, сорвавшийся с губ Беллатрикс, когда Гермиона в ответ вцепилась ей в волосы.       Внизу живота стало невозможно горячо. Пульсирующее, тянущее тепло разливалось по телу, заставляя сжимать бёдра в тщетной попытке унять эту дрожь.       — Прекрати, — прошептала она в пустоту комнаты, но голос прозвучал хрипло и слабо. — Она не хочет меня видеть.       Но тело не слушалось. Оно помнило и жаждало.       Гермиона села на кровати, сбрасывая одеяло. Ночь за окном была непроглядной, и только бледный свет луны серебрил полоску на полу. Альголь, спавшая в ногах, подняла голову, но не двинулась с места, лишь прищурив янтарные глаза.       — Я схожу с ума, — выдохнула Гермиона, запустив пальцы в спутанные волосы. — Она чуть не убила меня. Пыталась убить и я...       Она не договорила. Не могла. Потому что внутри неё боролись два несовместимых чувства: злость на эту невыносимую женщину, и жгучее, постыдное желание, которое просыпалось только при мысли о Беллатрикс.       Гермиона встала, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Завтра Визенгамот. Завтра она будет говорить о её помиловании. А сегодня, в этой тишине, она должна была признать самое страшное: она хотела Беллатрикс. Хотела той первобытной, животной тягой, которую не могла объяснить ни логикой, ни магией.       — Чёрт бы тебя побрал, Беллатрикс, — прошептала она в ночь, и в этом шепоте было всё: боль, ярость, обида и что-то ещё, слишком опасное, чтобы называть его по имени.       Альголь спрыгнула с кровати, подошла к её ногам и громко, требовательно мяукнула. Кошка словно говорила: «Хватит страдать. Завтра важный день. А с ней мы разберёмся после».       Гермиона посмотрела вниз, на этот маленький клубок тьмы с горящими глазами, и слабо усмехнулась.       — Ты права. Мы разберёмся. Обязательно разберёмся.       Она вернулась в постель, натянула одеяло до подбородка, но долго ещё смотрела в потолок, чувствуя, как не уходит это проклятое, жаркое напряжение между бёдер. Девушка думала о завтрашнем дне. О том, что скажет судьям. И о том, что скажет Беллатрикс, если та согласится её наконец увидеть.       В голове снова вспыхнуло воспоминание: её пальцы на затылке, её дыхание, смешанное с виски, и тихое: «Ты даже не представляешь, Грейнджер, на что я способна».       — О, представляю, — почти беззвучно ответила Гермиона пустоте. — Теперь представляю.       И в этой честности перед самой собой было что-то освобождающее. И пугающее одновременно.       Альголь вышла из комнаты и Гермиона легла на спину в надежде уснуть. Но мысли о женщине не давали покоя.       Она откинулась на подушки, закрывая глаза, но веки не приносили темноты — только новые образы Беллатрикс. Её острые скулы в свете луны. Изгиб губ, всегда готовых то ли к насмешке, то ли к поцелую. Эти руки, которые держали палочку с такой смертоносной грацией, но сжимали плечи Гермионы с нежностью, от которой перехватывало дыхание.       — Я не усну, — с тоской поняла Гермиона. Тело ныло, низ живота горел, каждая клетка кричала о разрядке, забвении, и о хоть секундном облегчении.       Она колебалась, но не долго. Потом её правая рука, словно повинуясь чужой воле, скользнула под одеяло. Пальцы дрожали от предвкушения. Медленно, словно крадучись, они опустились на живот, задержались на краешке пижамных штанов, а затем нырнули под ткань трусиков, встречая влажное, пульсирующее тепло.       — Ах, — вырвался из груди короткий, придушенный выдох.       Гермиона прикусила губу, запрещая себе издавать лишние звуки. В доме было пусто, но стыд всё равно обжигал щёки, от чего голова шла кругом.       Она закрыла глаза, и перед её внутренним взором немедленно всплыло лицо Беллатрикс. Тёмные глаза, полуприкрытые веками. Лёгкая, едва заметная усмешка в уголке рта. И этот взгляд — тяжёлый, раздевающий, обещающий такое, о чем Гермиона раньше и не думала.       — Представь, что это её пальцы, — прошептал внутренний голос, и Гермиона не стала с ним спорить.       Её собственные пальцы начали медленный, ленивый танец. Сначала просто поглаживания, легкие, дразнящие, от которых по телу разливалась тягучая истома. Гермиона выгнулась на постели, закусывая край подушки, чтобы не застонать. В голове были образы, где Беллатрикс наклоняется к ней, её длинные волосы щекочут шею. А её низкий, хрипловатый голос — шепчет прямо в ухо:       — Ты даже не представляешь, Грейнджер, что я с тобой сделаю.       — О, — выдохнула Гермиона, ускоряя ритм. — О, Мерлин...       Пальцы двигались увереннее, нажимая ровно туда, где тоска по женщине превращалась в наслаждение. Где каждый новый круг рождал волну, готовую захлестнуть с головой. Она представила, как Беллатрикс смотрит на неё сейчас. Сверху вниз, с этим своим безумным, прекрасным выражением лица. Представила её руку на своём бедре, её пальцы внутри себя...       Гермиона вздохнула глубже, шире раздвигая бёдра под одеялом. В комнате было прохладно, но её кожу жгло, будто она лежала у самого камина. Она представила, что Беллатрикс целует её шею. Сначала нежно, проводя губами от ключицы к уху, а затем кусает, остро, чувственно, до мурашек по спине.       — Да... — прошептала Гермиона, уже не сдерживая стона. — Ещё.       Её пальцы ускорились, доводя себя до грани. Внутри нарастал тугой, горячий ком, готовый вот-вот разорваться. Она представила глаза Беллатрикс в тот момент, когда та смотрела на неё в баре — голодные, тёмные, собственнические.       — Ты моя, Грейнджер.       — Твоя, — выдохнула Гермиона в подушку, и этот шёпот стал спусковым крючком.       Оргазм накрыл её внезапно, как ударная волна. Тело выгнулось дугой, пальцы судорожно сжались, а из груди вырвался долгий, прерывистый стон, который она заглушила, вцепившись зубами в край наволочки. Волны удовольствия прокатывались одна за другой, заставляя дрожать каждую мышцу, каждую клеточку, выжигая всё напряжение последних дней дотла.       Гермиона лежала неподвижно, тяжело дыша и чувствуя, как медленно отпускает судорога. По телу разливалась приятная истома, веки тяжелели, сознание плыло.       — Что я делаю, — пронеслась запоздалая, вялая мысль.       Но мысль не доползла до логического конца, растворившись в неге после оргазма. Гермиона убрала руку, укрылась одеялом и, свернувшись калачиком, позволила сну наконец забрать её в свои объятия.                                                                         * * *       В девять утра она уже стояла у массивных дверей Десятого зала заседаний. Министерство в этот час только просыпалось: сонные чиновники со стаканчиками кофе в руках, шныряющие туда-сюда межведомственные записки-самолетики и холодный, безразличный блеск золотых фонтанов. Гермиона чувствовала себя привидением в этом празднике бюрократии. Она мерила шагами холл, и стук её каблуков по полированному камню звучал как метроном, отсчитывающий последние минуты чьей-то жизни. Десять шагов к стене, резкий разворот, десять шагов обратно. Пальцы судорожно сжимали палочку и свиток с тезисами выступления, хотя она знала каждое слово наизусть.       — Ты здесь слишком рано, Гермиона.       Низкий, рокочущий голос Кингсли заставил её вздрогнуть. Министр возник из утреннего тумана министерских коридоров, выглядя непривычно суровым даже для самого себя. Его парадная мантия глубокого синего цвета казалась тяжелой, как броня.       Он подошел вплотную, и Гермиона увидела в его глазах ту же тень недосыпа и тревоги, что мучила её саму. Кингсли положил руку ей на плечо, и этот жест был скорее предостерегающим, чем подбадривающим.       — Нам нужно поговорить. Сейчас, пока зал еще пуст, — он кивнул в сторону неприметной ниши за статуями.       Гермиона почувствовала, как внутри всё похолодело. Этот тон не предвещал ничего хорошего.       — Что случилось, Кингсли? — выдохнула она, и её голос предательски дрогнул. — Улики? Визенгамот отказался принимать кулон?       — С кулоном всё в порядке, — Кингсли помрачнел еще сильнее. — Но возникли новые обстоятельства. Вчера поздно вечером члены Совета получили анонимные протоколы допросов времен первой войны. Кто-то очень влиятельный вложил огромные деньги, чтобы напомнить им о каждой жертве Лестрейндж. Атмосфера в зале будет... раскаленной. Они настроены не просто на приговор, они настроены на расправу.       Он замолчал, внимательно вглядываясь в её бледное лицо.       Слова Кингсли повисли в холодном воздухе министерского холла, как тяжелый топор, занесенный над обоими. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд был прикован к золотым дверям Десятого зала.       — Слушай меня внимательно, Гермиона, — его голос стал тише, приобретая опасную глубину. — Ты не просто свидетель. После того, как мы разберемся с Лестрейндж, Визенгамот поднимет вопрос о тебе. Твои действия в Мэноре... количество погибших, масштаб разрушений. Это не прошло мимо Совета. Они видят в тебе прецедент: героиню войны, которая взяла на себя право быть судьей и палачом в одном лице. Это пугает их до колик.       Он наконец повернулся к ней, и его рука на её плече сжалась почти до боли.       — Они не оставят это просто так. Будет слушание и по твоему делу. Я сделаю всё, что в моих силах, Гермиона. Я использую всё свое влияние, чтобы гарантировать тебе неприкосновенность или, в худшем случае, чисто символическое, мягкое наказание. Но ты должна понимать: сегодня ты стоишь на краю пропасти.       Гермиона горько усмехнулась. Эта усмешка была непривычной для неё. В ней не осталось ничего от той правильной девочки, которая когда-то заучивала школьные правила. Она поправила воротник своей строгой мантии, чувствуя под ней биение собственного сердца — ровное, холодное, сосредоточенное.       — Кингсли, ты правда думаешь, что после всего, через что я прошла, меня пугает решение кучки людей в мантиях? — она мягко отстранилась от его руки. — Пусть судят. Пусть лишают меня палочки, пусть выписывают штрафы или запрещают заниматься магией. Мне плевать на себя. Мое дело уже проиграно или выиграно давным-давно, там, в огне Мэнора.       Она сделала шаг к дверям зала суда, оборачиваясь к Министру. В её взгляде была такая пугающая ясность, что Кингсли невольно отступил на полшага.       — Единственное, что имеет значение сегодня — это то, выйдет ли Беллатрикс из этого зала свободной для лечения или её снова затащат в ту дыру, которую вы называете тюрьмой. Если она вернется в Азкабан, то я проиграю по-настоящему. А то, что они сделают со мной... — Гермиона пожала плечами. — Это просто неважно. Главное, чтобы она жила.       Она поправила свиток с показаниями и, не дожидаясь ответа, решительно шагнула к дверям. За ними уже слышался гул голосов — Визенгамот готовился к расправе, но они еще не знали, что Гермионе Грейнджер сегодня нечего терять. А значит, она была самым опасным человеком в этом здании.                                                                         * * *       Тяжелые двери Десятого зала захлопнулись с гулким, окончательным звуком, отрезая их от остального мира. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахом старой бумаги и холодного камня. Судьи Визенгамота рядами возвышались на своих скамьях, напоминая стаю огромных хищных птиц в своих сливовых мантиях.       А затем её ввели.       Сердце Гермионы не просто пропустило удар — оно на мгновение будто остановилось, оставив в груди ледяную пустоту. Беллатрикс вели двое конвоиров, но она не шла — она почти плыла, несмотря на тяжелые цепи, сковывавшие её запястья. Она была пугающе бледной, почти прозрачной в резком магическом свете зала. Лицо осунулось, скулы стали острыми, а знаменитые темные кудри спутанным каскадом падали на плечи. Она казалась воплощением изможденного величия. Исхудавшая, изломанная Азкабаном, она всё равно оставалась ослепительной в своей катастрофической красоте. В этой болезненной хрупкости было больше силы, чем во всех аврорах Министерства.       Её усадили в массивное кресло в центре зала. Цепи на подлокотниках немедленно змеями обвили её руки, фиксируя на месте. Беллатрикс даже не вздрогнула. Она сидела идеально прямо, глядя куда-то поверх голов судей, словно те были лишь досадным пятном на стене.       — Начинаем закрытое слушание по делу Беллатрикс Лестрейндж, — провозгласил верховный судья, и его голос эхом отразился от сводов.       Процесс закрутился, как бездушная машина. Свидетельства, сухие факты, перечисления жертв, даты, заклинания. Обвинение чеканило слова, превращая жизнь человека в длинный список параграфов и преступлений. Воздух в зале накалялся, становясь липким от ненависти, которую источали присутствующие.       Гермиона, сидевшая на скамье свидетелей, не сводила с неё глаз. Она искала хотя бы тень внимания, хотя бы мимолетный взгляд, но Беллатрикс была неподвижна, как мраморное изваяние. Она упорно игнорировала присутствие Гермионы, словно той вовсе не существовало в этом зале. Она не смотрела на девушку, которая несколько дней назад вырывала её из лап смерти, не смотрела на ту, что завалила её палату цветами. Это молчание было громче любого крика. Оно было стеной, которую Беллатрикс выстроила между ними — последним рубежом своей разрушенной гордости.       — Подсудимая, вам есть что сказать в свое оправдание перед тем, как мы выслушаем главного свидетеля обвинения и защиты? — спросил судья.       Беллатрикс даже не пошевелилась. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Она лишь слегка вздернула подбородок, демонстрируя полное, абсолютное презрение к происходящему. Это было не просто молчание — это был вызов. Она словно приглашала их закончить то, что не успели дементоры.       Гермиона чувствовала, как внутри неё закипает ярость, смешанная с невыносимой болью. Она сжала кулаки так, что костяшки побелели. Она видела, как судьи переглядываются, как в их глазах закипает жажда расправы, подпитываемая этим высокомерным безмолвием. Беллатрикс сознательно шла на плаху, и Гермиона поняла: сейчас или никогда. Ей придется сражаться за эту женщину не только против Министерства, но и против неё самой.       Зал Визенгамота затих, когда Верховный судья выкрикнул её имя. Гермиона поднялась со своего места, чувствуя на себе десятки оценивающих, враждебных и просто любопытных взглядов. Деревянная трибуна под её пальцами казалась ледяной. Она стояла всего в нескольких метрах от Беллатрикс, и отсюда изможденность женщины была видна еще отчетливее: тонкая синеватая вена билась на её виске, а губы были плотно сжаты в линию, выражающую высшую степень отвращения к происходящему.       — Мисс Грейнджер, — голос судьи эхом ударился о своды. — Суд готов выслушать ваши показания. Помните, что каждое ваше слово ложится на весы правосудия.       Гермиона не стала смотреть в свои записи. Она заговорила — сначала тихо, но с каждой секундой её голос обретал ту самую стальную мощь, которая заставляла замолкать целые залы. Она говорила о кулоне, о подавлении воли, о ментальных оковах, которые были страшнее Азкабана. Она не пыталась оправдать убийства, она пыталась объяснить разрушение личности. Она описывала, как давление Лорда годами разъедала разум Беллатрикс, превращая её в идеальное, лишенное собственной воли оружие.       Когда она закончила, в зале воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Беллатрикс впервые за всё время чуть заметно повела головой в её сторону, но так и не подняла взгляда.       Судьи удалились на совещание. Этот час показался Гермионе вечностью. Она мерила шагами узкое пространство свидетельской ложи, ловя на себе суровый взгляд Кингсли. Министр выглядел так, будто сам ждал приговора. Наконец, двери распахнулись, и сливовые мантии снова заполнили свои места.       Верховный судья развернул свиток.       — Визенгамот, приняв во внимание исключительные обстоятельства и предоставленные улики, выносит следующее решение, — он сделал паузу, и Гермиона перестала дышать. — Беллатрикс Лестрейндж признается виновной, однако смертный приговор заменяется на домашний арест сроком на пять лет. Её волшебная палочка будет изъята и помещена в хранилище Министерства. По истечении этого срока, при условии безупречного поведения и полной ментальной реабилитации, вопрос о возврате палочки и частичном восстановлении в правах может быть рассмотрен.       По залу пронесся гул возмущения, но судья резко ударил молотком.       — Однако! — перекрыл он шум. — Учитывая опасность осужденной, приговор вступает в силу только при наличии добровольного поручителя. Этот человек берет на себя полную магическую и юридическую ответственность за действия мадам Лестрейндж. В случае нарушения условий ареста, поручитель разделит наказание с осужденной в полной мере. Есть ли в этом зале кто-то, кто готов возложить на себя это бремя?       Зал замер. Судьи смотрели на Кингсли, на авроров, на пустые ряды. Никто в здравом уме не пошел бы на такую сделку с дьяволом.       — Я.       Голос Гермионы прорезал тишину, как выстрел. Она вышла на середину зала, прямо к креслу, в котором сидела Беллатрикс.       — Я, Гермиона Джин Грейнджер, официально беру на себя поручительство за Беллатрикс Лестрейндж. Я принимаю все условия Министерства и готова нести ответственность за её жизнь и поступки.       В этот момент Беллатрикс наконец подняла глаза. В них не было благодарности. Там бушевал шторм из ярости, непонимания и чего-то еще, глубокого и болезненного, чему не было названия. Она смотрела на Гермиону так, словно та только что подписала им обеим смертный приговор.       — Да будет так, — сухо подытожил судья, подписывая пергамент. — Осужденная передается под надзор мисс Грейнджер. Слушание закрыто.       Гермиона выдохнула, чувствуя, как слабеют колени. Она сделала это. Она вырвала её. Теперь оставалось самое сложное — научить их обеих жить в этом новом, хрупком мире, где тюрьмой стал их собственный дом.       Судьи не дали Гермионе времени даже на то, чтобы осознать свою победу. Едва цепи на руках Беллатрикс со звоном разомкнулись, и авроры отошли, давая осужденной подняться, верховный судья вновь ударил молотком, перекрывая гул в зале.       — Мисс Грейнджер, не покидайте трибуну, — его голос стал сухим и официальным. — Визенгамот переходит к рассмотрению дела номер 402. Обвинения в несанкционированном применении боевой магии высшего порядка, повлекшем массовые разрушения и многочисленные жертвы на территории поместья Малфоев.       Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холод. Она ожидала этого, но не думала, что всё произойдет так быстро. Она мельком взглянула на Беллатрикс. Та стояла чуть поодаль, между рядами кресел. Но Беллатрикс не двинулась с места. Она замерла, сложив исхудавшие руки на груди, и её темные, глубоко запавшие глаза впились в судейскую коллегию. В этом взгляде больше не было пустоты. В нем вспыхнуло странное, яростное любопытство.       Зачитывание обвинений длилось бесконечно. Каждое имя погибшего в Мэноре Пожирателя и описание разрушенного зала звучало в тишине зала как приговор героине войны. Судьи говорили о «чрезмерной жестокости» и «опасном прецеденте». Гермиона стояла прямо, бледная, но непоколебимая. Она не оправдывалась. Она знала, что сделала то, что должна была, чтобы спасти тех, кто был ей дорог.       Беллатрикс слушала каждое слово. Она видела, как Гермиона сжимает края трибуны, видела, как вздрагивают её плечи, когда обвинитель выкрикивал особо тяжкие пункты. На губах Лестрейндж промелькнула едва заметная, горькая усмешка. Она видела, как та же система, которую Грейнджер так яростно защищала, теперь пытается её сожрать.       Кингсли взял слово. Его речь была короткой, но весомой. Он говорил о состоянии войны, о самообороне и о том, что без действий мисс Грейнджер список жертв среди мирного населения был бы втрое длиннее. Его авторитет и явное нежелание Совета терять «золотую девочку» сделали свое дело.       После короткого, почти формального совещания судья объявил вердикт:       — Учитывая неоценимый вклад в победу и особые обстоятельства дела, Визенгамот назначает мисс Грейнджер административное взыскание в виде крупного денежного штрафа и обязательного посещения курса магической психотерапии. Дело закрыто.       Гермиона выдохнула так громко, что это услышали на первых рядах. Она едва не споткнулась, спускаясь с трибуны. В горле пересохло, а колени дрожали.       Они вышли из зала вместе. Коридоры Министерства были забиты прессой и любопытными, но Кингсли и отряд авроров создали для них живой коридор. Беллатрикс шла рядом с Гермионой. Без палочки, без магии, в своей изорванной тюремной робе, на которую кто-то из медиков набросил серый плащ. Она была выше Гермионы и, несмотря на худобу, двигалась с хищной грацией, которая заставляла толпу в ужасе расступаться.       Когда они наконец вышли из Министерства на залитую солнцем площадь, шум города ударил по ушам. Воздух был теплым, пахнущим весной и бензином. Гермиона остановилась у края тротуара, жадно глотая этот воздух.       Беллатрикс повернулась к ней. Ветер растрепал её спутанные волосы, обнажая острые скулы. Она долго смотрела на Гермиону — изучающе, почти враждебно, словно пыталась понять, зачем эта девчонка разрушила свою репутацию и поставила под удар свою жизнь ради той, кто её ненавидит.       — Ты сумасшедшая, Грейнджер, — прохрипела она. Её голос был сорванным, надтреснутым, но в нем всё еще слышались те самые властные нотки. — Ты спасла монстра, и сама едва не стала им в глазах этих идиотов в мантиях. И ради чего?       Гермиона посмотрела ей прямо в глаза.       — Ради того, чтобы у нас обеих был шанс просто пойти домой, Беллатрикс. Идем. Альголь нас заждалась.       При упоминании кошки лицо Беллатрикс на мгновение смягчилось, и в этом мимолетном проблеске Гермиона увидела ту женщину, ради которой она так старалась. Они шагнули в сторону выхода, оставляя позади залы судов, крики толпы и тяжесть прошлого, которое отпустило их — по крайней мере, на сегодня.