Девятая жизнь

      Акира вваливается в свою комнату, не зажигая свет. Дверь захлопывается, отсекая гул коридоров базы. Внутри — только густая темнота и холодный хлористый запах антисептика, въевшийся в волосы.       Её трясет. Это не холод и не последствия травмы. Это чистый, концентрированный передоз адреналина и невыносимого напряжения, которое Соширо оставил на её коже.       Акира прислоняется затылком к холодному пластику двери. Грудная клетка ходит ходуном. Перед глазами всё еще стоит экран: Соширо, его напряженная спина, его пальцы, сжимающие рукояти клинков так, будто это единственное, что держит его в узде.       — Черт… — выдох. Сорванный, влажный.       Она стягивает перчатки, бросая их на пол. Пальцы лезут к горловине костюма, рвут замок вниз. Латекс с неохотой расходится, впуская прохладный воздух комнаты. Но он не помогает. Тело горит.       Канэко закрывает глаза.       Девушка представляет его руки. Не те, что держат сталь, а те, что впивались в её бедра. Она чувствует фантомное давление его колена между своих ног. В ушах пульсирует его рык: «Я заставлю тебя забыть, как дышать».       Её ладонь медленно скользит по рёбрам, которые ноют под корсетом, ниже, к животу. Но эта боль — лишь топливо. Она проводит пальцами по изгибу бедра, там, где осталась хватка его ладоней. Кожа горит.       Акира закусывает губу, ту, которую прокусила в операторской. Вкус железа снова на языке.       Она сползает по двери вниз, обхватывая себя руками. Пытается выровнять дыхание, но в голове — только ритм его ударов. Резких. Точных. Безжалостных.       Канэко представляет его сейчас — потного, злого после боя, сбрасывающего форму. Представляет, как он идет к ней.       Её пальцы впиваются в собственные плечи, оставляя следы. Девушка выгибается, ловя ртом воздух. Это возбуждение — как инфекция. Оно ломает её эффективнее, чем любой удар Соширо.       Одной разрядки мало. Это лишь вспышка, которая не гасит пожар, а раздувает его.       Тело — чужое, непослушное — выламывает в дугу. Кожа горит. Канэко задыхается в этой тесноте собственного пульса.       Канэко нужен Хошина. Здесь. Сейчас. До дрожи в пальцах, до темноты перед глазами. Мир сузился до одной точки. До одной невыносимой потребности. Хошина. Как воздух, которого лишили за секунду до падения.       — Пиздец, — шепчет она себе, сжимая зубы. — Просто пиздец.       Она презирает себя. Каждой клеткой, каждым судорожным вздохом. Раньше это был азарт. Игра. Тонкий расчет и холодное любопытство. Теперь — первобытный инстинкт, вытравивший всю логику.       «Течная кошка». Слово бьет наотмашь, но оно слишком чистое для того ада, что тлеет внутри. Акира хочет содрать с себя эту кожу, лишь бы не чувствовать, как её плавит. Она согласна быть «драной», послушной, какой угодно — лишь бы прекратить эту пытку пустотой.       Где та Канэко, что дразнила и ускользала? Осталась только эта — с лихорадочным блеском в глазах и дрожащими руками. Самообман не сработал.       Когда контроль сорвался с петель? Когда интерес стал одержимостью?       Вопрос без ответа. Перед глазами только он. Соширо. Его образ выжжен на сетчатке, он пульсирует в висках, мешая дышать. Это не просто желание — это дефицит кислорода. Дикое, животное «хочу», от которого сводит челюсти.       Она больше не Акира Канэко. Она — оголенный нерв. Ожидание, превращенное в агонию. И эта жажда не утоляется — она только растет, выжигая остатки гордости.       Канэко замирает на полу. Сердце делает кульбит и застревает где-то в горле. Пульс бьет в уши — тяжелый, неритмичный.       Шаги.       В пустом коридоре они звучат как щелчки взводимого курка. Резкие. Короткие. Опасные. В этом ритме нет лишнего веса, только убийственная точность. Так ходит только он. Хошино       Акира вжимается лопатками в дверь, едва дыша. «Давай. Сюда. Остановись». Внутри всё натягивается, как струна, готовая лопнуть. Она уже видит, как ручка опускается, как он входит, как этот кошмар ожидания наконец-то прекращается. Канэко готова крикнуть, вцепиться, сгореть.       Ближе. Еще шаг. Совсем рядом.       И вдруг — звук удаляется.       Равнодушное эхо в конце коридора. Свистящая пустота. Вице-капитан просто прошел мимо. Даже не замедлился. Не почувствовал её через тонкую преграду дерева.       Акира обмякает, будто из неё выдернули позвоночник. Холодный пол теперь кажется единственной реальностью. Он не придет. Не сегодня. Не к ней.       Её гордость окончательно превращается в труху. Девушка сидит в темноте, слушая, как затихает присутствие командира, и понимает: она ждала спасения, а получила лишь тишину. Глухую. Издевательскую. Командир не придет.       Мир схлопнулся. Осталась только она и её собственный, липкий, никому не нужный стыд.       Акира заставляет себя подняться. Тело ватное, чужое, будто из него выкачали весь воздух. Шаги Соширо окончательно стихли, оставив после себя лишь звон в ушах и ледяную пустоту.       Всё. Конец представления.       Девушка добирается до ванной, не включая свет. Ей не хочется видеть себя в зеркале — не сейчас. Дрожащие пальцы выкручивают кран до упора влево. Никакой теплой воды. Только лед. Только хардкор.       Акира сдирает перчатки. Влажный хрип кожи.       Пальцы цепляют замок на горловине. Вниз. Звук молнии — как удар хлыстом по кафелю. Латекс сопротивляется. Он врос в поры, пропитался потом и страхом, стал частью ее самой.       Канэко рвет его с плеч. С предплечий. С бедер. Скрип, рывок, еще рывок. Черный глянец сползает змеиной кожей, липкой и душной. Тяжелый ком падает под ноги.       Брони нет. Осталась только кожа. И лёд, готовый её сжечь.       Когда первые струи бьют по плечам, Акира вскрикивает, сжимая зубы. Вода обжигает холодом, прошивает кожу тысячами мелких игл. Это то, что нужно. Пытка холодом, чтобы убить пытку желанием.       Она стоит под ледяным потоком, запрокинув голову. Жар, который плавил её изнутри последние часы, медленно отступает, вымывается вместе с остатками той унизительной слабости. Кожа бледнеет, покрывается мурашками, пальцы немеют.       Ритм сердца выравнивается. «Кошка» внутри неё — та, которую любит командир, — забивается в дальний угол и затихает, дрожа от холода.       Акира жадно глотает ледяные капли. Грязь воспоминаний из операторской смывается в слив. Стыд никуда не делся, но он замерз, превратился в твердый комок, с которым можно жить.       Девушка выключает воду. В тишине слышно только её прерывистое, но уже осознанное дыхание.       — Приди в себя, Канэко, — шепчет она в темноту.       Командир не пришел. И, возможно, это лучшее, что могло случиться. Она всё еще Акира. Она всё еще может держать лицо.       Хватит. Игра затянулась, и Канэко в ней — больше не охотник. Она сама запуталась в этой липкой паутине взглядов, полутонов и собственных сорванных нервов. Кошка заигралась и едва не лишилась шкуры.       Но видеть, как вице-капитан сдается... тянется к ней, не в силах сдерживать себя...       Это детонирует внутри чем-то первобытным. В этой близости Канэко чувствует себя живой. По-настоящему. Каждое рваное дыхание командира возвращает ей сердце.       Но с ним приходит яркость. Пугающая. Чувства бьют наотмашь. Ослепляют. Выжигают настройки. Она никогда не испытывала ничего настолько острого. Этот неконтролируемый пожар внутри страшнее любого врага.       Пора возвращать контроль.       Единственный способ перестать быть «течной кошкой» — снова стать бойцом. Залить пламя льдом.       Стать Акирой Канэко. Третьим отрядом. Сталью и функцией.       Девушка идет к капитану Мине. Шаг твердый, спина прямая, взгляд — ледяное зеркало. Ни следа той жалкой дрожи, что колотила её в ванной.       Кабинет Аширо — бетонный колодец. Минимум вещей, максимум дистанции. На стенах нет наград, только графики боеготовности и тени от переплетов окон, режущие пространство на ровные полосы. Воздух здесь неподвижный, выхолощенный кондиционерами до состояния дистиллята.       Стол капитана — монолит. Никакой бумаги, только тусклый отсвет мониторов на матовой поверхности. Мина сидит неподвижно, вписанная в геометрию комнаты как деталь механизма. За ее плечом — панорамное армированное стекло. За ним утреннее солнце заливает базу плоским белым светом, выбеливая бетон полигонов и заставляя антенны на крышах блестеть, словно иглы.       — Капитан Аширо. Прошу вернуть меня в основной строй. Немедленно.       Голос сухой. Пустой. Мина поднимает взгляд. Смотрит долго. Слишком долго. Она видит Акиру — и видит то, что девушка пытается замуровать внутри.       Гул работающих серверов в углу забивает уши, подчеркивая их общее одиночество. Мина не моргает. В ее зрачках отражается только функциональность и слепящая пустота нового дня.       — Твои ребра в порядке? — Мина не спрашивает, она констатирует. — Тогда почему ты здесь, Канэко? А не в кабинете своего вице-капитана.       Вопрос — как выстрел в упор. Прямое попадание. Акира не вздрагивает, но внутри всё замирает.       — Вице-капитан Хошина... — Канэко сглатывает сухую горечь. — Он слишком предвзято относится к моему восстановлению. Излишне мягко. Я считаю это помехой для эффективности Третьего подразделения.       Ложь. Полуправда, похожая на правду.       Мина чуть склоняет голову. Искры между этими двумя сложно не заметить. Их искры пахнут жженой резиной и ледяной мятой. Аширо знает Соширо слишком давно, чтобы верить в его «мягкость», но она видит лихорадочный блеск в глазах подчиненной.       — Мягкость Соширо — это редкий ресурс, Канэко. Но ты права. Иногда он перегибает с опекой тех, в ком видит потенциал.       Мина делает пометку в планшете. Резкий росчерк.       — Я дам разрешение. Как капитан. Мои показатели говорят, что ты готова.       Акира делает вдох, но праздновать рано.       — Однако порядок неизменен. Твой начальник — Хошина. Я свяжусь с ним прямо сейчас.       Капкан захлопнулся.       Упоминание Соширо режет по живому, но Акира держит лицо. Сейчас это просто имя. Аргумент. Ей нужно дело. Бой. Настоящая, физическая боль вместо этой выжигающей дури внизу живота.       Канэко ждет. Только бы в строй. Туда, где есть приказы. Подальше от наваждений.