Девятая жизнь

      Шесть недель. В мире сил обороны это вечность. В мире регенеративных инъекций — достаточный срок, чтобы кости срослись, а ярость внутри Акиры выкристаллизовалась.       Полигон. Шесть утра. Воздух здесь всегда пахнет одинаково: металлом, горелой синтетикой и чьим-то поражением.       Канэко стоит в центре круга. На ней новый костюм — старый пришлось разрезать медикам. Черный латекс впивается в бедра, корсет держит спину жестко, как экзоскелет. Копье в её руках кажется живым. Она вращает его, проверяя баланс. Вжик. Вжик. Тонкое лезвие рассекает тишину.       — Рано ты, нэко-тян. Врачи говорили про два месяца.       Голос Соширо доносится с галереи сверху. Он спрыгивает, не пользуясь лестницей. Легкое приземление. Почти бесшумное. Командир в тренировочной форме, без куртки, рукава закатаны по локоть.       Акира не оборачивается. Она делает выпад. Резкий. Злой.       — Врачи любят перестраховываться. Я — нет.       Девушка разворачивается на пятках. Глаза горят зеленым пожаром. Никакой вялости, никакой боли в движениях. Только сконцентрированная, пружинистая мощь.       Хошина останавливается в пяти метрах. Он щурится, оценивая её состояние. Его взгляд медленно скользит по её телу, задерживаясь там, где были переломы. Удовлетворенная усмешка кривит губы.       — Вижу, ребра на месте. А язык всё такой же длинный.       Он медленно вытягивает из-за спины тренировочные клинки. Никакого приветствия. Никаких «как самочувствие». Здесь они не вице-капитан и раненая подчиненная. Здесь они два хищника, которые задолжали друг другу бой.       — Проверим твою «регенерацию», нэко-тян? — Он переходит на свой вкрадчивый кансайский. — Или всё еще боишься чихнуть, чтобы не развалиться?       Акира вскидывает копье, направляя острие прямо ему в горло. Дистанция сокращается сама собой — воздух между ними снова начинает вибрировать.       — Попробуй развалить меня, вице-капитан. Если дотянешься.       Соширо исчезает в ту же секунду. Фиолетовый росчерк.       Удар. Сталь копья встречается с его клинками. Искры бьют в лицо. Акира чувствует его силу — он не сдерживается. Больше нет. Это не тренировка. Это их способ сказать друг другу то, что нельзя было произнести в лазарете.       Акира действует тонко. Её движения — не прямая атака, а текучая провокация. Она намеренно оставляет зазоры в обороне, замедляется на долю секунды там, где должна была сделать рывок.       Соширо делает выпад — она уходит корпусом, позволяя его клинку пройти в сантиметре от её ремней. Слишком близко. Рискованно.       — Сдаешь позиции, нэко-тян? — Соширо щурится. Его движения становятся резче.       Он чувствует подвох. Его инстинкты вопят о том, что эта кошка заманивает его в ловушку, но тело Акиры транслирует иное: она податлива, она подпускает его.       Рывок. Командир сокращает дистанцию, навязывая ближний бой, где её копье бесполезно. Это то, чего она ждала.       Канэко не бросает оружие — она просто позволяет ему заблокировать древко, прижимаясь к командиру всем телом. Удар сердца. Девушка чувствует жесткий торс вице-капитана, жар, исходящий от него, и запах мятых леденцов.       — Неужели заржавела за две недели? — его голос звучит прямо над её ухом, грубый и подозрительный.       Акира выдыхает, расслабляя мышцы. Девушка буквально стекает в его руки, заставляя вице-капитана перехватить её, чтобы она не упала. Её ладонь в перчатке скользит по его предплечью, выше, к бицепсу.       Соширо замирает. Это не бой. Это смирение с когтями наружу, которое пахнет вызовом.       Вице-капитан резко бросает клинки. Металл со звоном падает на бетон. Его руки мертвой хваткой впиваются в её талию, рывком впечатывая девушку в себя. Слишком сильно. До боли в ребрах, которые только-только срослись.       — Что ты творишь? — рычит командир.       Акира закидывает голову, открывая шею. Её глаза — яркая, торжествующая зелень.       — Проверяю твой контроль, Соширо.       Она чувствует, как его пальцы до боли впиваются в её тело, сминая ткань костюма. Его дыхание сбито. Лицо Хошины — маска из ярости и желания, которую он больше не может удерживать.       — Ты играешь с огнем, — выдыхает командир, прижимая девушку к себе так плотно, что между ними не остается даже воздуха. — Тебе мало рёбер? Хочешь, чтобы я сломал тебя сам?       Акира ведет ладонью по его затылку, запутывая пальцы в его волосах, и тянет вниз, заставляя смотреть ей прямо в глаза.       — Попробуй, — шепчет кошка губы в губы. — Если смелости хватит не останавливаться.       Соширо срывается.       Годы контроля — прах. Командир давит губами, весом. Язык — не просьба. Требование. Он вторгается резко, прочерчивает нёбо, переплетается с её языком, вытесняя воздух. Соширо не ищет согласия, он взламывает её рот, хозяйничая там. Это не поцелуй. Захват.       У Акиры — короткое замыкание. Пальцы беспомощно скребут по его плечам, не в силах ни толкнуть, ни притянуть. В горле вязнет стон, который вице-капитан тут же слизывает, забирает себе. Хорошо. Тесно.       Она не дышит — он дышит за неё.       — Смелости? — выдох в губы. Оскал. — Ты не знаешь, Канэко, чего мне стоило не войти к тебе ночью. Я заставлю тебя забыть как дышать.       Удар. Спина впечатывается в стену. Его колено — твердое, бесцеремонное — вбивается между бедер. Опоры нет. Есть только этот напор.       Канэко выгибается. Внизу живота — детонация. Давление колена командира вышибает искры из глаз, прошивает таз тягучей, невыносимой патокой. Она сама насаживается на этот упор, ловя судорожный кайф от каждого миллиметра его движения. Позорно. Мало.       Тело плавится. Внутри разливается тяжелое, вибрирующее золото. Хочется вжаться сильнее, стереть ткань формы, исчезнуть в этом трении.       Хочется еще. Глубже. Сильнее.       Внутри — звук рвущегося металла. Соширо всегда был холодным. Четким. Машиной. Но эта кошка находит зазоры в его броне и вливает туда раскаленный свинец.       Её бедра движутся — бесстыдно, ритмично — и это движение уничтожает в нем командира.       Рассудок бьется в конвульсиях. «Прекрати». Но пальцы впиваются в бёдра девушки, притягивая еще ближе, вжимая в своё колено, ставшим центром его личной преисподней.       Он чувствует, как она плавится под его напором, и это знание — яд. Самый сладкий яд в его жизни.       Его ломает. По-настоящему.       Хошина зажмуривается на секунду, пытаясь вернуть контроль, но видит только темноту и ее лицо. Вдох — рваный, тяжелый. В груди тесно от собственного сердца. Ему хочется рычать от того, как сильно он желает этой слабости. И своей, и ее.       — Ты… — он обрывает фразу. Слова лишнее.       Его колено теперь — не просто опора, а инструмент пытки. Он вбивается им вверх, плотно, безжалостно, ловя ответный порыв Акиры.       Девушка выгибается, задыхаясь, и начинает тереться об его ногу — открыто, жадно, вжимаясь в грубую ткань формы. Каждое движение вышибает из неё хриплый стон.       Пальцы Канэко скользят внутрь. За край его водолазки. Ткань впивается в горло, мешает. Она тянет трикотаж — резкий жест. Ладонь проскальзывает под обтягивающую петлю.       Его кадык дергается. Кожа горит там, где впиваются ногти. Короткий спазм. Командир ломает ритм дыхания. Вздрагивает.       Тесно. Остро. Прямо в цель.       Трение обжигает через костюм, ток прошивает позвоночник до самых кончиков пальцев. Она сама задает этот сумасшедший ритм, насаживаясь на его колено, вымаливая еще больше этого давления.       Хошина срывается. Его пальцы, запутываются в её волосах, дергают голову назад, открывая шею. Он чувствует её дрожь, её влажное тепло сквозь слои ткани, и этот бесстыдный напор выжигает последние остатки его святости.       Его ведет. В глазах — фиолетовый туман. Он отвечает ей, толкаясь навстречу, превращая их контакт в искрящуюся, невыносимую пульсацию.       — Еще... — захлебывается она, вцепляясь в его плечи, — Соширо...       Мир сужается до этой точки соприкосновения, до раскаленного свинца внизу живота. Еще секунда — и они оба рухнут в эту бездну.       Резкий, механический щелчок.       — Командир Мина на линии. Срочный сбор в штабе. Обнаружена сигнатура высокого уровня. Группе захвата быть в полной готовности.       Соширо замирает, вжимаясь лбом в избиб её шеи, тяжело и властно. Пальцы, впившиеся в её бедра, не разжимаются — хватка становится почти болезненной, клеймящей.       Секунда. Две. Плечи Хошины ходят ходуном от яростного, рваного дыхания.       Он медленно открывает глаза. В пурпурной глубине — не вице-капитан. Там зверь, у которого прямо сейчас отнимают добычу.       — Слышишь? — голос — вибрирующий рык у самой кожи, только для кошки.       Хошина медленно, с нечеловеческим усилием ведет коленом вверх, в последний раз сокрушительно вжимаясь в девушку всем весом, выбивая из Акиры финальный, надломленный звук.       — Канэко, — командир делает шаг назад. Лицо мгновенно каменеет. — Твой допуск отозван. Ты остаешься здесь.       Акира вздрагивает, словно её ударили током.       — Что? Нет. Ребра в порядке, я...       — Это приказ, — отрезает он. Голос — лед. Маска вице-капитана на месте. Никаких «нэко-тян». — Ты не пойдешь в красную зону со свежими шрамами.       Соширо разворачивается. Движения рваные. Он подхватывает свои клинки, не глядя на нее.       — Соширо! — выкрикивает девушка ему в спину.       Он замирает в дверях. На долю секунды. Половина лица в тени.       — Сиди тихо, кошка. И не смей... — голос дает осечку, становясь ниже на октаву. — ...не смей выходить из этого зала. Я вернусь и проверю.       Дверь хлопает. Гулко. Грязно.       Акира остается у стены. Опоры нет. Ноги — ватные, чужие. Позвоночник медленно стекает по холодному бетону.       Внизу живота — пожар. Колени дрогнули, не в силах больше держать этот жар. Влажный, тягучий зной. Каждое движение ткани — как удар током. Костюм впивается в кожу, ставшую слишком чувствительной.       Она задыхается. В легких — пепел. Внизу — выжигающая, невыносимая истома. Тело помнит его вес, его напор, его бесцеремонную жесткость. Хочется содрать форму, чтобы выпустить этот жар наружу.       Вкус его ярости на губах. Вкус её собственного падения.       Он ушел на Хондзю. Один. А она заперта здесь, в стерильной безопасности, со своим нерастраченным жаром и страхом, который когтями скребет ребра изнутри.       Акира не умеет ждать. Послушание — не её почерк.       Она срывается с места через минуту. Плевать на приказ. Плевать на протокол. Костюм скрипит, напоминая о недавних шрамах, но адреналин глушит любую боль.       Девушка проскальзывает в операторскую, забиваясь в самый темный угол, подальше от глаз связистов.       На огромных экранах — хаос сектора №12. Дождь, пепел и вспышки.       В центре — он.       Камеры не справляются. Соширо — это не человек, это фиолетовый всполох. Чистое, концентрированное насилие, отточенное до блеска. Смерть как высокое искусство.       Экран дрожит от помех, но Акире плевать. Хошина на видео — это пульсирующий ритм, смертоносная геометрия движений. Каждый взмах клинка — как удар тока по её нервам.       Командир режет пространство. Канэко — саму себя.       Пальцы Акиры сводит судорогой на металле панели. В голове — не сводки боя, а липкое, горячее месиво из «сейчас» и «десять минут назад». Она видит, как ткань костюма на его бедрах натягивается при выпаде, и фантомное ощущение этого давления заставляет её бедра непроизвольно сжаться.       Внизу живота — тягучая, колючая пустота. Она требует заполнения.       Акира опускает взгляд. Пальцы — в мелкой, постыдной дрожи. Ей нужно коснуться себя. Прямо здесь. Под монотонный гул голосов связистов и грохот рушащихся стен на экране.       Всего одно движение, чтобы унять это беспокойство. Чтобы поймать ритм происходящего на экране, синхронизировать свой пульс с тем, что она видит.       Чувствует, как форма становится тесной, враждебной. Воздуха в легких — ни глотка. Кошка наблюдает за командиром на экране, пока он продолжает двигаться.       Ритм на экране — рваный, смертоносный. Соширо делает выпад. Акира кусает губу до крови. Рука, не слушаясь, скользит вниз и наконец накрывает влажное, горячее пятно на обтягивающем костюме.       Безумие. Чистый суицид. Канэко в паре метров от связистов. Гул голосов, отчеты, шум аппаратуры — всё это кажется фоном для ее личной катастрофы. Стоит кому-то обернуться, просто сменить позу в кресле — и они увидят её. Увидят, как Акира медленно сходит с ума, глядя на бой своего вице-капитана.       Девушка закрывает глаза, и реальность окончательно лопается. Она представляет его пальцы — грубые, пахнущие сталью, входящие в неё с тем же убийственным ритмом, в котором он сейчас кромсает кайдзю. Этот темп, этот напор. Она почти чувствует, как он берет её прямо сейчас, сквозь монитор, сквозь расстояние.       — Еще… — выдох в плечо, чтобы никто не услышал.       Ей нужно, чтобы Соширо вернулся. Чтобы этот запах пота и смерти снова был рядом. Чтобы его сила, сейчас сеющая разрушение, была направлена только на неё — жестко, до предела, до крика.       Экран вспыхивает фиолетовым. Акира резко выгибается, впиваясь пальцами в ткань между ног, пока в штабе звучат аплодисменты перед успешной ликвидацией. Девушка на грани, она в шаге от разоблачения, и этот риск жжет сильнее, чем само прикосновение.       Финальный удар. Хондзю валится замертво.       Соширо замирает в эпицентре разрушений. Камера ловит каждый блик пота, каждую каплю дождя на его лице. Командир поднимает взгляд — резко, хищно — и на мгновение Акире кажется, что он смотрит прямо в объектив. Прямо ей в душу.       Уголок его рта дергает усмешка. Короткая. Мерзкая. Акира представляет, что он знает. Представляет, что он чувсвует её липкое напряжение через десятки километров трансляции. Что он видит, как её пальцы судорожно впиваются в ткань костюма там, где жар становится невыносимым.       «Сука», — одними губами читает Акира, и это звучит как молитва.       Канэко не убирает руку. Наоборот — вдавливает пальцы глубже, имитируя тот самый ритм, ту самую сталь. Это безумие достигает пика: штаб взрывается криками радости, связисты вскакивают, хлопают друг друга по плечам, пока девушка балансирует на грани позорного обвала.       Один поворот головы любого из подчиненных — и её карьере, её жизни конец. Но взгляд Соширо на экране пригвождает её к месту. Вице-капитан словно держит её за горло, заставляя продолжать, заставляя чувствовать каждое движение «его» пальцев, пока он стоит там, среди трупов.       Акира выгибается, прокусывая губу до новой вспышки боли. Победа на экране. Её личное поражение здесь.       Еще одно движение, резкое, рваное — в такт тому, как он убирает клинок. Внутри всё скручивается в тугой раскаленный узел и обрывается, пока командир продолжает улыбаться на экране - только ей одной.