Полдень, который не кончается

Сближение их было похоже на медленное опьянение. Не от вина, а от самого воздуха, который между ними начинал вибрировать иначе. Однажды ночью, когда жара спала и город затих в предрассветной дрёме, Эи привела Сару на старый балкон, увитый глицинией. Лунный свет струился сквозь листву, рисуя на их коже узоры, похожие на кружево. Сама атмосфера была тягучей, и романтичной. Кудзё смотрела на бледный профиль Райден и казалось влюблялась ещё сильнее, хотя казалось бы куда ещё больше. С каждым днём скрывать свои чувства становилось всё сложнее и сложнее. Сара хотела касаться женщины, целовать тонкие губы, и слушать бессмысленный шёпот о любви. Любовь к Эи стала для Сары болезнью, медленной, изнурительной лихорадкой, без озноба и жара, но с постоянной внутренней дрожью. То была не огненная мука, а удушливая сырость, просочившаяся в самые основы её существа, как плесень по кирпичам старого особняка. "Она сказала, что граница тоньше паутины. Но она не сказала, что я останусь по одну её сторону, а она по другую, и буду лишь видеть её сквозь эту дрожащую преграду. Каждое её прикосновение было уроком, каждое слово загадкой. Я, дура, приняла знание за нежность, тайну за близость. Я читала в её бездонных глазах бездну и думала — это отражение моей собственной жажды. А там было лишь дружеское чувство, как у самой реки Миссисипи, что миллионы лет катит свои мутные воды, не различая, чьи слёзы в них растворились. Она дарила мне уроки на пианино, а я — свою душу, вывернутую наизнанку. Неравный обмен." Она ловила себя на том, что подолгу стояла у окна, выходящего на дом Эи. В надежде увидеть её. В каком-то мазохистском трансе, наблюдая, как тень от магнолии во дворе колышется на стене. Это движение было единственным ответом на её статичную муку. Иногда, в самые отчаянные ночи, она выходила на тот самый балкон. Глициния уже отцвела. Воздух был по-прежнему сладок и тяжел. Она клала ладонь на место, где тогда лежала рука Эи, и ждала, пока прохлада дерева не просочится в кожу. Ритуал без веры. Молитва без адресата. И Сара мучилась. Без слёз, без истерик. Она мучилась с достоинством, которое было последним обрывком её гордости. Она превращала свою боль в глубокие мелодии на пианино, тоскливые, песни о любви. «Eternal Flame» — Susanna Hoffs & The Bangles. И она напевала в одиночестве своего дома:

Закрой глаза,

Дай мне руку, милая.

Чувствуешь ли ты, как бьется мое сердце?

Ты понимаешь?

Ты чувствуешь то же самое?

Или мне это лишь снится? Я верю, что всё так и должно быть, дорогая Я наблюдаю за тем, как ты спишь. Ты связана со мной. Чувствуешь ли ты то же самое? Мне это только кажется? Или так пылает вечное пламя?

Произнеси моё имя — солнце засияет сквозь дождь. Всю жизнь я была одинока, А потом появилась ты и уняла мою боль. Я не хочу потерять эти чувства. Закрой глаза, дай мне свою руку, любимая Чувствуешь ли ты как бьётся моё сердце? Ты понимаешь? Испытываешь ли ты те же чувства? Мне это только снится? Пылает ли это вечное пламя?

Глухие, минорные, раздавленные педалью. Ля-бемоль минор — тональность запекшейся крови, невыплаканных слёз. Левая рука пульсировала мерной, похоронной каденцией, ритмом отступающего прилива. Правая выводила мелодию — не плавную, а рваную, с резкими синкопами, будто спотыкающуюся на каждом шагу. Она играла не громко. Звук был приглушённым, интимным, предназначенным не для зала, а для стен, которые, казалось, придвинулись ближе, чтобы слушать. Она не смотрела в ноты. Её взгляд был прикован к собственным рукам, скользящим по клавишам, будто она читала по ним слепую, брайлевскую карту своей тоски. Каждое слово рождалось медленно, с трудом, как признание, вытянутое клещами. Правая рука на мгновение замерла, выцепив одинокую, высокую ноту — чистую и хрупкую, как стеклянная слеза. Она держала её, пока в груди не начинало ныть от нехватки воздуха, и только тогда отпускала, позволяя звуку растаять в темноте. Левая продолжала свой назойливый, монотонный вальс, но это был вальс для одного, танец с тенью, где каждый поворот отзывался тупой болью в виске. В один из дней Сара просто напросто устала терпеть, она взяла всё своё мужество в кулак, и после работы поехала в гости к Эи. Она получала двусмысленные знаки, и каждый такой момент давал ей ложную надежду. Эи клала руку Кудзё на талию, иногда в баре шептала тихие глупости на ухо, щурилась как кошка смотря на Сару, не как на подругу, не как на ученицу. Всё это заставляло Сару скрипеть зубами. Вечер повис над Новым Орлеаном не просто душным, а плотным полотном. Воздух был не средой, а веществом, тёплым, солоноватым на губах, сопротивляющимся каждому вздоху. Он пах перезрелыми фруктами, сброшенными в тёмных переулках, влажной землёй и озоном, предчувствием грозы, которая копила силы где-то за тёмной ширмой неба. Сара стояла на узком балкончике Эи, прислонившись спиной к раскалённой за день кирпичной кладке. В горле стоял ком, не от слёз, а от этой самой духоты, от невозможности вдохнуть полной грудью. Эи была внутри, в полумраке комнаты, завешанной тканью. Её силуэт двигался плавно, как под водой. Сара чувствовала её каждый вздох кожей. Она больше не могла. — Эи. Имя сорвалось с её губ негромко, но в застывшем воздухе оно прозвучало, как удар хлыста по плоти. Шёпотом, но отчётливо — Я больше не могу называть это иначе, — начала она, и голос её был низким, хрипловатым от напряжения. — Я пыталась. Называла это благодарностью. Любопытством. Болезнью этого проклятого города. Но это обман. И я устала обманывать даже эти стены. — Я хочу тебя, — выдохнула Сара, и слова, такие простые и такие чудовищные, повисли в воздухе, смешавшись с запахом грозы. — Не как ученица учительницу. Я хочу тебя так, как хотят воды реки океана. Как эта духота хочет разряда. Бесполезно, глупо, вопреки всему. Ты говорила о границах тоньше паутины, — продолжала Сара, и её голос начал дрожать, не от страха, а от страшного, накопленного напряжения. — Я перешла её. Я стою по ту сторону. И здесь нет твоих песен, нет твоих сигарет, нет твоего спокойствия. Здесь только... эта жадность. Этот голод. Она сделала шаг вперёд, в полосу света из комнаты. Капли пота скользили по её вискам, шее, исчезали в ямочках ключиц. — Я хочу знать вкус твоей кожи не как подруги, а как женщины. Хочу слышать, как ты говоришь моё имя не как ученицы, а как... — она запнулась, не в силах выговорить слово «возлюбленная». — Хочу, чтобы этот душный воздух был нашим общим дыханием, а не просто средой, в которой мы обе задыхаемся по-отдельности. Она приблизилась ещё на шаг. Теперь их разделяло лишь пол-аршина пространства, наэлектризованного, трепещущего. — Я не прошу взаимности, — прошептала Сара, и в её голосе впервые прозвучала надломленная, голая правда. — Я даже не надеюсь. Я просто... признаюсь. Как признаются в преступлении. Как признаются в неизлечимой болезни. Я люблю тебя. Это горит у меня внутри, и эта влажность не гасит огонь, а только раздувает его, делает удушающим. Я задыхаюсь из за тебя, Эи. С каждым душным вдохом. С каждым ударом сердца, который отдаётся в висках, будто гром. Она протянула руку, не чтобы прикоснуться, а как слепой, очерчивающий контур невидимого предмета в сантиметре от лица Эи. — Вот она, моя исповедь. Без алтаря. Без отпущения грехов. Ты можешь изгнать меня. Можешь рассмеяться. Можешь повернуться и уйти в свою тень. Но ты не сможешь стереть эти слова из этого воздуха. Они здесь. Как и я. Отныне и навсегда часть этой ночи, этой духоты, этого города. Сара замолчала, опустив руку. Дрожь, мелкая, неконтролируемая, проходила по её телу. Она выложила всё. Оставила себя обнажённой, безоружной перед этой женщиной, которая была сильнее, мудрее, недоступнее любой бури, сгущавшейся над их головами. Воздух после слов Сары не разрядился. Он сгустился еще больше, стал тягучим, как патока, вязким, как её признание. Гром закатился куда-то за крыши, оставив после себя звенящую, зловещую тишину. Эи не отступила. Не рассмеялась. Она сделала шаг вперед, из тени в тусклый свет, падавший с балкона. И в ее глазах Сара увидела не отторжение, не насмешку, а что-то куда более страшное, бездонную, усталую печаль. — Ma chère Sarah, — её голос прозвучал тихо, почти ласково, но в нём не было тепла. Была каменная тяжесть. — Ты принесла мне свой цветок. Самый красивый, что у тебя был. Ты вырвала его с корнем из своей северной, мерзлой земли и протянула мне, думая, что я — сад. Она медленно подняла руку и почти коснулась щеки Сары. Не дотронулась. Просто провела подушечками пальцев в сантиметре от кожи, и Сара почувствовала мурашки, холодные и острые. — Tu es un cristal fragile que j'adorerais briser.       Сара не знала французского, и поэтому не поняла, что Райден сказала. — Но я не сад, ma belle. Я болото. Топь. То, что красиво выглядит снаружи — кувшинки, тина, отсветы луны на чёрной воде — но ступишь в него, и оно засосёт. Без злого умысла. Просто по своей природе. Она опустила руку и отвернулась, глядя в грязноватое марево ночного города. Профиль её казался вырезанным из тёмного камня. — Ты говоришь о любви. А я знаю лишь, как владеть. Как собирать красивые, хрупкие вещи. Сначала любоваться их блеском в своей темноте. Потом проверять, насколько они крепки. Как далеко можно согнуть, прежде чем они сломаются. Это не любовь, Сара. Это — животная натура. Я превращаю чужой свет в топливо для собственных теней. Она обернулась, и теперь в её взгляде загорелся тот самый холодный, иссушающий огонь. — Ты хочешь мое сердце? Оно будет горчить полынью и твоими же слезами, которые ты примешаешь к нему сама. Ты хочешь слышать своё имя? Я буду выговаривать его так, что оно станет крючком под твоим ребром, который я буду дёргать, когда мне станет скучно или больно. Я не буду тебя беречь. Я буду тебя изучать. Найду все трещины в твоём льду и буду лить в них свою тёплую, ядовитую воду, пока ты не растаешь совсем и не станешь частью моей топи. Неужели ты готова на это? Ты либо безумна, либо отчаянно влюблена. Её дыхание смешалось с дыханием Сары, и в нём пахло не травами, а чем-то металлическим, как старые монеты. — Я — плохой человек, Сара. Не злодей. Хуже. Я разрушитель по небрежности. Я беру, потому что дают. Я раню, потому что подставляются. И я почти никогда не чувствую за это вины. Лишь легкую скуку, когда цветок окончательно вянет в моей руке. Она отступила на шаг, создав между ними небольшую, но непреодолимую пропасть понимания. — Вот моя исповедь в ответ твоей. Ты любишь призрак. Тень на стене, которую ты сама же и нарисовала своими ожиданиями. Настоящая же я та, что стоит перед тобой. Без вуали, без загадок. Женщина, которая сломает твое сердце потому, что хочет его сломать, потому что просто не умеет обращаться с хрупкими вещами. И даже зная это, даже говоря тебе это прямо... я всё равно смотрю на твои глаза, полные надежды, и чувствую, как во мне шевелится старый, голодный интерес. Интерес к тому, как долго ты продержишься. Вдали блеснула молния, осветив её лицо на миг — резкое, прекрасное и абсолютно пустое от обычной человеческой жалости. Гром грянул сразу, гулко и властно. — Клетка открыта, chérie. В мою тень. Но помни, что выхода из неё может и не быть. Ты всё ещё хочешь войти, зная, что я плохая земля для твоего цветка? Зная, что я выпью твой свет и назову это любовью? Она ждала. Стояла, как сама судьба, предлагающая не выбор между счастьем и несчастьем, а выбор между разной степенью поглощения. И в её усталой, прямой жестокости было больше уважения к Саре, чем в тысячах сладких утешений. Она давала ей правду. Ответ не заставил себя ждать. Он не пришёл после мучительной паузы — он вырвался из Сары, как тот самый воздух, которым она наконец смогла вдохнуть полной грудью. Освобождённый. От надежды на спасение. Она засмеялась. Тихим, хрипловатым смешком, который прозвучал дико после леденящих слов Эи. В её глазах не было ужаса. Было прозрение. Ошеломляющее, как удар грома, который только что потряс небеса. — Плохая земля, — повторила она, и губы её дрогнули не от слёз, а от странной, искажённой улыбки. — Эи, дорогая. Ты думаешь, я принесла тебе цветок, выращенный в теплице? Ты думаешь, я ждала сада? Она подняла руку и на этот раз коснулась. Кончиками пальцев краешка челюсти Эи, той твёрдой, неумолимой линии. — Твоя жестокость... твоя эта... усталая, прямая жестокость... — Сара искала слова, и они приходили, обжигающие и точные. — Она единственная правда в этом городе лживых улыбок и сладкого тлена. Ты не обещаешь рая. Ты показываешь пропасть и спрашиваешь, хочу ли я в неё прыгнуть. Я люблю тебя, и готова вытерпеть любую твою волю. И знаешь что? Её пальцы скользнули ниже, легли на основание горла Эи, где бился пульс, ровный, неспешный, как удары сердца самого города. — Я хочу. Боже, как я хочу. Я устала от полутонов, от намёков, от этой вежливой, приличной любви, что умирает тихо, в четырех стенах. Ты предлагаешь мне быть сломанной? Хорошо. Но я буду сломлена тобой. Твоими руками. Твоим ядом. А не тихим увяданием в одиночестве. Ты говоришь, будешь изучать мои трещины? Изучай. Лей в них что угодно. Я хочу, чтобы каждая из них носила твое имя. Чтобы моё таяние было на твоей совести, даже если у тебя её нет. Сара впилась взглядом в эти тёмные, бездонные глаза, в которых не было обещаний, а было лишь холодное любопытство. И это любопытство пьянило её сильнее любой нежности. — Ты — болото? — Она кивнула, почти восторженно. — Я устала от твёрдой земли. От камня под ногами. Я хочу утонуть. Хочу этой тёплой, чёрной воды. Хочу, чтобы твоя тина стала моей кожей, а твои ядовитые кувшинки — цветами в моих волосах. Ты плохой человек? Отлично. Потому что я... я, наверное, плохая девушка. Раз я слушаю всё это и чувствую не страх, а... жажду. Жажду быть той, кто не завянет. Кто проглотит твой яд и выживет. Станет сильнее. Или умрёт красиво. Но не банально. Она выдохнула. Признание было закончено. Она не просто соглашалась. Она принимала. Принимала правила игры, в которой не будет победителей, а будет лишь интенсивность падения. Она выбирала не любовь, а посвящение в высшую, разрушительную степень бытия, где Эи была и жрицей, и жертвоприношением в одном лице. — Так что да, Эи. Я вхожу. В твою клетку. В твою тень. В твоё болото. Веди. Или толкни. Мне всё равно. Потому что падать с тобой, единственное, что имеет для меня смысл в этом душном, безумном мире. И она замолчала, глядя на неё вызовом, обетом и полной, безоглядной капитуляцией. Она предлагала себя на алтарь этой уставшей, токсичной богине, зная, что та не дарует благословения, а лишь примет дар с холодным интересом и предвкушением развязки. Это было безумие. И это был единственный разумный поступок в её жизни. Реакция Эи не была ни взрывом, ни ледяным отстранением. Она была... физической. Как если бы все законы давления в этой душной комнате вдруг изменились. Сначала её дыхание ровное, неспешное на мгновение замерло. Не от волнения, нет. От удивления. Подлинного, глубокого, как будто Сара только что взлетела ввысь на чёрных крыльях. Её глаза, эти тёмные озёра равнодушного знания, сузились на долю секунды. В них мелькнуло нечто острое, почти животное — не страх, а изумлённое узнавание. Узнавание себе подобного в той, кого она считала лишь хрупким сосудом для чужих чувств. Потом уголок её рта дрогнул. Не в улыбку. В нечто куда более сложное гримасу, в которой смешались циничное презрение, жгучий интерес и... тень уважения. Глубокого, невольного уважения. — Mon Dieu, — выдохнула она наконец, и её голос был тише шелеста листьев за окном, но в нём слышался странный металлический призвук. — Tu es vraiment folle. Ты и вправду сумасшедшая. Она сделала последний, решающий микродвижение. Её ладонь наконец коснулась кожи Сары. Но это не было лаской. Это было клеймом. Твёрдым, влажным, почти болезненным прикосновением, в котором не было ни капли утешения. Было владение. — Но запомни, ma belle folle, — её голос стал низким, змеиным, вползающим прямо в сознание. — С этого момента ты не сможешь сказать, что я тебя не предупреждала. Каждая твоя будущая слеза, каждый слом, каждый крик в подушку... они будут не на моей совести. Они будут на твоём выборе. Ты не жертва. Ты — добровольный соучастник. Её пальцы слегка сжались, не причиняя боли, но фиксируя, как тиски фиксируют драгоценность перед обработкой. — Я не буду тебя беречь. Я буду тебя проверять. И когда ты сломаешься, а ты сломаешься, я не буду собирать осколки. Я буду смотреть, как ты пытаешься собрать их сама. И, возможно... возможно, в этом будет своя красота. В её глазах вспыхнул тот самый «голодный интерес», о котором она говорила. Но теперь он был лишён даже намёка на скуку. Он пылал холодным, сосредоточенным огнём. Сара своей безрассудной капитуляцией не оттолкнула её. Она... заинтриговала её по-новому. Сделав себя не объектом жалости, а достойным, сложным противником в игре без правил. И она отступила, разомкнув контакт. Но пространство между ними было уже не прежним. Оно было насыщено договором. Негласным, страшным и абсолютно взаимным. Эйя не обняла её. Не поцеловала. Она просто стояла и смотрела, как человек смотрит на только что подписанный контракт, условия которого жестоки, но честны. В её позе была странная, напряжённая готовность. Готовность принять этот вызов — вызов, брошенный ей самоубийственной смелостью той, что предпочла ядовитую правду сладкой лжи. Она кивнула. Один раз. Коротко и решительно. Контракт был скреплён. Игра началась. Признаться честно, Кудзё не ожидала увидеть обратную сторону луны, Эи казалась ей абсолютом нежности, и обаяния, но она оказалась волком в овечьей шкуре. Это было так же неожиданно, как и приятно. Райден её приняла, открылась перед ней, и она в свою очередь должна была открыть нагую душу. — Я люблю тебя больше жизни, и приму любую твою любовь.