Полдень, который не кончается

Отношения их выстроились, как тюремная архитектура, строго, с мрачной эстетикой и чёткими, непроходимыми коридорами. Эи сдержала слово: она не дарила нежности. Она выдавала её дозированно, как сильное лекарство, от которого можно и исцелиться, и умереть. Эи была холодной луной в их общем небе. Она не избегала Сары, но её присутствие было отстранённым, почти научным. Она могла позволить Сарe провести вечер у неё в комнате, наполненной запахом жасмина и воска, но сама при этом занималась своими делами, перебирала книги, писала что-то в потрёпанной тетради, изучала новые мелодии, и французский. Её внимание было острым, но направленным не на Сару, а сквозь неё, будто она изучала не женщину, а интересный симптом, проявление болезни под названием "любовь". — Ты сегодня похожа на затравленного зверька, chérie, — говорила она, не отрываясь от нотной тетради. — В уголках глаз напряжение. Отчего? От того, что я три часа не сказала тебе ни слова? Или от того, что сказала его сейчас? И в её голосе не было насмешки. Была констатация. Констатация слабости, которую она видела так же отчётливо, как видны прожилки на листе в руке. Сара молчала, чувствуя, как её собственная потребность в тёплом слове, в простом прикосновении, набухает и пульсирует, становясь унизительно очевидной. Близость, когда она случалась, была похожа на хождение по стеклу. Эи не целовала её с нежностью. Она брала поцелуй, как берут то, что положено медленно, глубоко, анализируя каждую реакцию. Её прикосновения не ласкали, они исследовали. Пальцы, скользящие по ребрам Сары, будто считали их; губы, прижатые к пульсу на шее, словно замеряли частоту отчаяния. Она могла в минуту странной, ледяной снисходительности позволить Сарe обнять её, но сама оставалась в этих объятиях нерасплавленной статуей, красивой, разрешённой к касанию, но не отвечающей теплом. — Ты дрожишь, — констатировала она в такие моменты, и её голос звучал прямо у самого уха Сары, без единой эмоции. — От желания или от страха, что я оттолкну? И Сара не знала ответа. Всё в ней смешалось в один клубок мучительного восторга и унижения. Сара же переживала это как долгую, изощрённую пытку надеждой. Она стала археологом собственных мук, выискивая в поведении Эи крупицы того, что можно было бы принять за знак. Прохладная рука, на секунду задержавшаяся на её плече. Взгляд, чуть дольше обычного задержавшийся на её губах, прежде чем Эи отворачивалась. Сигарета на балконе в предрассветной мгле, когда женщина, молча, протягивала ей папиросу, и их пальцы на миг соприкасались, Сара всегда отказывалась. Эти микроскопические события Сара лелеяла, препарировала, вплетала в мифологию их отношений, строя на этом зыбком песке целые храмы смысла. Она писала стихи, которые никогда не показывала. Рисовала в блокноте спирали и острые углы, абстрактные портреты их связи. Она научилась различать оттенки молчания Эи: молчание-отсутствие, молчание-наблюдение, молчание-испытание. Её собственные чувства превратились в болото, в которое она проваливалась всё глубже. Ревность к теням, с которыми разговаривала Эи. Ярость от собственной зависимости. Отчаянная нежность, вспыхивавшая в ней, когда она видела Эи спящей, единственное время, когда с того прекрасного, каменного лица сходила маска полного контроля, и оно становилось просто усталым, человеческим. В эти мгновения Сара могла смотреть на неё, не боясь быть пойманной на этом взгляде, и её душа обливалась ядовитым мёдом обожания и жалости. Иногда, в самые трудные ночи, когда холод Эи становился полярным, Сара замыкалась в своём любимом баре, где они впервые познакомились. Она стояла перед зеркалом в прихожей, тусклым, в потёках серебра, и спрашивала своё отражение: — Зачем? И отражение молчало. Потому что ответа не было. Была только аддикция. Зависимость от этого яда, от этой игры, в которой её страсть была мячом, а Эи — невозмутимым игроком, который даже не потрудится поднять его с земли. Но отступить она уже не могла. Потому что в редкие, редчайшие моменты, когда Эи, казалось, забывалась, в порыве спора о текстах на французском, в мгновение совместного удивления перед внезапным ливнем, в её гладах на долю секунды вспыхивало что-то живое, острое, заинтересованное. И этого взгляда, этого крошечного проблеска искры в ледяной глыбе, Сарe хватало, чтобы гореть ещё неделю. Чтобы снова идти в эту тюрьму-храм, где её богиня была и палачом, и единственным алтарём. Она переживала. День за днём. Капля за каплей. И с каждым днём понимала, что любовь её уже не цветок, не семя, а глубокий, извилистый корень, который всё глубже врастает в эту токсичную почву. Вырвать его теперь означало бы убить всё растение. А она уже не помнила, как жить без этой боли, ставшей единственным смыслом её существования в душном, прекрасном аду Нового Орлеана. Её притягивала мелочь в поведении Райден. Эти бесконечные разговоры на иностранном языке, чуждом английским словам Сары. Иногда ей казалось, что Эи либо признаётся ей в вечной любви, либо насмехается, зная, что Сара никогда не расшифрует этот код. — J'aimerais te posséder pour l'éternité. — Чего?.. — Ничего, дорогая. Внезапно гаснет свет во всём квартале. В комнате лишь лунный свет, падающий на клавиши. Эи, не говоря ни слова, начинает играть медленный, томный блюз. Она не приглашает Сару, но та чувствует магнетизм. — Боишься темноты? — спрашивает Эи в такт музыке. — В ней нет ничего страшного. Только правда. И музыка. Подойди. Спой со мной. Что-нибудь простое. Доверься слуху, а не глазам. Когда Сара, сбиваясь, подпевает её аккордам, Эи вдруг замолкает, оставляя её голос одиноким в темноте на несколько тактов. Потом мягко вступает вновь, точно подхватывая её мелодию, но облачая её в сложные, чужие гармонии. — Вот видишь, — говорит она, когда свет загорается вновь, обрывая и пение, и игру. — В темноте твой голос был... честнее. Почти свободным. Жаль, что свет всегда возвращается. Он заставляет нас снова играть роли. И снова, флирт-анализ. Флирт-эксперимент. Эи использовала темноту и музыку, чтобы на секунду снять с Сары защитные слои, и ей понравилось то, что она увидела (услышала) в этом сыром виде. Её холодность — это не отсутствие интереса, а интерес учёного к редкому, хрупкому образцу, который можно изучать только в строго контролируемых условиях. Женщина встала из-за пианино, и дала Кудзё право сыграть её собственную песню. Сара, набравшись смелости, пытается наиграть простую мелодию, которую помнит с детства. Она фальшивит, путает ритм. Эи, стоя у окна, не поворачивая головы, говорит: — Ми-бемоль. Не ми-бекар. Сара поправляется, краснея. — И счёт. Раз-и-два-и. Ты пропускаешь «и». Музыка терпеть не может небрежности. Она мстит за это пустотой. Она подходит и, не садясь, с холодной эффективностью нажимает несколько клавиш, вычленяя чистый, ясный фрагмент. — Вот. Так должно звучать. Чисто, как лезвие. Попробуй. Когда Сара пытается повторить, её запястье зажато. Эи кладёт на него свою руку. — Расслабь. Напряжение — это шум. Ты вся, один сплошной шум, chérie. — Её голос у самого уха звучит почти ласково, но слова режут. — Мне интересно... смогу ли я сделать из тебя тишину. Хоть на пару тактов. Флирт в её критике — мягкое унижение, вызов. И в том, что её конечная цель сформулирована не как «научить», а как "сделать из тебя тишину", акт глубоко интимный и тотально контролирующий. Игра окончилась. Последний фальшивый аккорд растворился в тяжёлом воздухе зала, оставив после себя не благозвучную тишину, а унизительный гул в ушах. Сара замерла, пальцы закостенели над клавишами, будто прилипли к ним стыдом. Она чувствовала, как по спине, под тонкой тканью блузки, медленно, мучительно ползёт жар. Каждая нота, которую она взяла не так, каждый сбитый ритм теперь физически отдавались в её висках не болью, а позором. Она осмелилась. Осмелилась прикоснуться к её инструменту, излить в звуке что-то своё, наивное, и инструмент, тут же выдал всю её неумелость, всю внутреннюю какофонию. Она видела, как тень на стене от шторы качнулась — это Эи оторвалась от окна. И шаги. Негромкие, мерные, по скрипучему полу. Сара не обернулась. Не могла. Она застыла, как преступница у позорного столба, ожидая приговора. — Ми-бемоль, — прозвучал голос. Негромкий. Без упрёка. — Ты забыла? Он прозвучал прямо у её правого уха. Так близко, что Сара вздрогнула всем телом, ощутив лёгкое дуновение на мочке уха. — Не ми-бекар. Разница — в полутоне. Но в нём — вся разница между солнечным светом и светом гаснущей спички. Эйя не села. Она нависла. Сара почувствовала, как холодные, сильные пальцы обхватили её запястья, не грубо, но без возможности сопротивления. Руки Эи легли поверх её рук, их ладони прижались к её костяшкам. Контакт был леденящим и электризующим одновременно. Это было похоже на самый первый её урок, когда они ещё плохо друг друга знали, в вечернем тепле. — Расслабь запястье, — сказала Эи, и её губы теперь были так близко к шее Сары, что каждое слово отзывалось не звуком, а ощущением, лёгким, предательски нежным колебанием воздуха на самой чувствительной коже. Это было похоже на поцелуй, растянутый во времени и лишённый всякого тепла. — Ты играешь локтями. Музыка рождается здесь. Она чуть сильнее нажала на запястья Сары, направляя их движение. Пальцы Сары, ведомые этой холодной, уверенной силой, опустились на клавиши и взяли тот самый ми-бемоль, чистый, глубокий, печальный. Звук получился правильным. И от этого было ещё мучительнее. — Слышишь? — прошептала Эи, и её дыхание теперь струилось по открытой шее Сары, спускалось к ключице. Нежные поцелуи вскоре превратились в собственнические укусы, оставляющие багровые следы. Это было не щекотание. Это было пытливое, исследующее прикосновение невидимых губ. — Это не нота. Это — пространство. Пустота, которую ты боялась заполнить. Сара не могла дышать. Весь её мир сузился до этого: до холодных пальцев на её горячей коже, до предательского дыхания на шее, до собственного сердца, колотившегося где-то в горле, грозя вырваться наружу. Она чувствовала каждую молекулу воздуха, которую выдыхала Эи. Чувствовала, как под её взглядом (она знала, что Эи смотрит куда-то в район её сонной артерии, где бешено пульсировала кровь) кожа на шее и декольте покрывается предательским, розовым румянцем. Стыд и возбуждение сплелись в один тугой, невыносимый узел где-то под диафрагмой. Райден прижалась своей роскошной грудью к спине девушки, заставляя её краснеть лишь сильнее. Она пыталась сосредоточиться на клавишах, на музыке, но её сознание было разорвано. Одна его часть отчаянно пыталась запомнить правильное положение руки, правильный звук. Другая, целиком и полностью была отдана на милость этой ледяной, тотальной близости. Ей хотелось провалиться сквозь пол. И в то же время, застыть в этом моменте навсегда, стать частью этого инструмента, этой тени, этого холодного дыхания на своей коже. — Лучше, — наконец произнесла Эи, и в её голосе, таком близком, прозвучала та самая, леденящая нотка удовлетворения, не от музыки, а от реакции. Она знала. Знала, что творилось внутри Сары в этот момент. И отпустила её запястья так же внезапно, как и взяла. Присутствие отступило. Воздух сзади стал просто воздухом, а не заряженной, густой субстанцией. Сара сидела, не в силах пошевелиться, с пылающими щеками и дрожащими руками, все ещё лежащими на клавишах. На её шее, где секунду назад было дыхание Эйи, теперь горел огонь стыда и невысказанного желания. Она сыграла всего несколько тактов. Но чувствовала себя так, будто прошла через самое интимное и при этом самое унизительное испытание в своей жизни. И проиграла. Не музыкально. А человечески. Потому что её смущение, её жар, её дрожь, всё это было нотой, которую она взяла громче и отчётливее любой другой. И Эи эту ноту, без сомнения, услышала. Близость не закончилась с последним прикосновением. Она повисла в комнате, как тяжёлый, наэлектризованный воздух после удара молнии, опасная, насыщенная озоном тишина. Двое женщин стояли по разные стороны от этого взрыва, каждый со своими осколками. Кудзё не двигалась. Её руки всё ещё лежали на клавишах, но теперь они были не холодными, а пустыми. Казалось, с уходом пальцев Эи из них ушла не только сила, но и сама жизнь. Всё её существо сжалось до одной точки, того места на шее, где несколько секунд назад струилось чужое дыхание. Оно горело. Не метафорически, а физически, как будто на кожу вылили не воду, а тонкую, летучую кислоту, оставившую после себя невидимый, но нестерпимо чувствительный след. Мысли Сары были в полном раздрае, перед глазами мелькали выдуманные сцены. Как Эи прижимает её к стене, кусая её губы. Как она нагибает её над этим же пианино, и спускается пальцами ниже. Красное лицо выдавало её перед женщиной, открывая грязные мысли как дверь из дерева. Её сердце билось где-то в горле, глухо и часто, как крышка кипящего котла. Стыд накрыл её горячей, тяжёлой волной. Какой же она была дурой. Какой открытой, какой дрожащей, какой очевидной. Каждый её нерв, каждая капиллярная реакция, эта дрожь, этот румянец, это предательское замирание дыхания, всё это было выставлено на всеобщее (хотя обозреватель был всего один) обозрение. Она чувствовала себя не одетой. Она чувствовала себя вскрытой. И самое ужасное, в этом унизительном обнажении была жгучая, непристойная сладость. Мысли путались, не находя выхода: "Она слышала. Она чувствовала, как я дрожу. Она знает. Она теперь знает всё." "Это была пытка. Прекрасная пытка. Господи, я хочу ещё." "Я должна уйти. Сейчас же. Сохранить хоть крупицу достоинства." Но ноги не слушались. Они были ватными. Вся сила ушла в то место, где горел след её дыхания, и в живот, сжатый тугой, сладкой судорогой желания, смешанного с отчаянием. Она медленно, будто через силу, подняла дрожащие пальцы с клавиш, повернулась на противоположную сторону табурета и положила ладони себе на колени, чтобы скрыть их дрожь. Поднять взгляд на Эи она не могла. Она могла только сидеть, глядя на пол из темных досок, в котором угадывалось смутное отражение, бледное лицо, тёмные провалы глаз. Лицо жертвы. Лицо согласной жертвы. Эи отступила на несколько шагов, к краю ковра. Её отступление было не бегством, а стратегическим отводом, чтобы лучше видеть поле битвы. Она не поправляла платье, не касалась своих губ. Её лицо было каменной маской, но не из безразличия. Из сосредоточенного внимания. Взгляд её, тяжёлый и неумолимый, скользил по туловищу Сары, по линии её напряжённых плеч, по дрожащим кончикам пальцев на коленях. Она видела всё: и подавленную дрожь, и стыдливый румянец на стороне шеи, и то, как та бессознательно, почти судорожно, сжала бёдра стискивая их к друг другу. Она считывала реакцию, как считывала ноты с партитуры. Внутри неё не бушевали страсти. Реакция была положительной. Интенсивной. Даже более интенсивной, чем она предполагала. Уголок её рта дрогнул в едва уловимой, нелицеприятной кривой. Не улыбка. Скорее признак удовлетворённого любопытства. Она не испытывала жалости, ни нежности. Она испытывала чувство собственности. Сара только что выдала ей ключ ключ к своему самообладанию, к своим реакциям. Её смущение, её дрожь, её немое согласие, всё это было подарком, разложенным у её ног. И Эи уже мысленно сортировала эти данные, раскладывала по полочкам: точка максимальной уязвимости — шея, основание черепа. Аудиальный триггер — близкое дыхание, шёпот. Физиологическая реакция — подавленная дрожь, румянец, тахикардия, стыдливое возбуждение. Она понимала силу только что произошедшего. Это была не просто игра. Это была демаркация границ. Не тех, что разделяют, а тех, что теперь связывают, границ дозволенного вторжения. Она перешла их. И Сара не оттолкнула. Напротив, она растворилась. И в этом растворе Эи увидела безграничный потенциал для дальнейших... исследований. Она не сказала ни слова. Слова были бы милостью, снисхождением, попыткой утешить. А она не собиралась утешать. Она позволила тишине сделать свою работу, давила, растягивала момент, позволяя Саре утонуть в собственном смущении ещё глубже. Её молчание было актом насилия, более изощрённым, чем любой упрёк или насмешка. Оно говорило: "Я вижу твой стыд. И принимаю его как дань. Теперь мы оба знаем, на что ты способна. И на что способна я." Через несколько вечностей, которые на деле были минутами, Эи медленно выпрямилась, оторвавшись от остолбенения. Её движение было спокойным, бесшумным, как движение хищницы, насытившейся на сегодня. Она повернулась и, не говоря ни слова, вышла в соседнюю комнату, оставив Сару одну в центре зала с её пылающей кожей, сбитым дыханием и полным, оглушительным пониманием того, что баланс сил между ними изменился навсегда. Она была не просто влюблена. Она была поймана. И охотница только что мягко прикусила её за загривок, оставив метку, которую они обе будут чувствовать ещё очень долго.