Полдень, который не кончается

Потом начался жаркий период. Сара всё чаще и чаще ночевала у Райден, и всё меньше у себя дома. Она стала слышать по утрам: "Доброе утро, милая.", Как спалось, дорогая?". Казалось Эи словно оттаяла, и наконец-то расщедрилась на нежность, которой так жаждала девушка. Эи перестала "изучать" её, и словно по-настоящему её полюбила. Кудзё купалась в тёплом внимании, и влюблялась в женщину всё сильнее. Вечерами она наблюдала как Райден распускала свою шикарную косу, и смывала макияж. Эти бытовые моменты что-то задевали в Саре, заставляя её сердце замирать. В этом был какой-то особенный комфорт. Сначала предлог. Поздний вечер, внезапный ливень, смывающий мосты обратно в бар. Эи, подняв глаза от нот, сказала без интонации: "Будет бессмысленно идти дамой в дождь. моя кровать свободна". Сара осталась. Первую ночь она почти не спала, прислушиваясь к каждому шороху Райден, к мерному тиканью часов в гостиной, к собственному сердцу, грохочущему в рёбрах. Утром она ушла до рассвета, чувствуя себя неловкой гостьей. Потом — привычка. Вечера за чаем и музыкой (Эи играла, Сара слушала, затаив дыхание) стали затягиваться за полночь. Однажды Сара просто задремала в кресле, убаюканная сложной, печальной сонатой. Проснулась от того, что на неё смотрели. Эи стояла в дверях, закутанная в тёмный халат, с непроницаемым лицом. — Пойдем спать. И наконец тихая капитуляция. Бар стал формальностью, местом для дневных дел и смены одежды. Её настоящая жизнь теперь пульсировала в этих комнатах с высокими потолками, где пахло деревом, пылью на нотах и дорогими, холодными духами Эи. В углу комнаты появилась её расчёска, потом тюбик крема, и забытая книга. Она не ночевала у Эи. Она проживала ночи в её пространстве, став его призрачным, но неотъемлемым элементом. Сара научилась различать настроение Эи по тому, как та укладывалась спать: отворачивалась к стене, значит, сегодня не будет ни слова; ложилась на спину, глядя в потолок, возможен редкий, отрывистый ночной разговор о чём-то постороннем. Иногда, в полусне, Сара чувствовала, как матрас чуть прогибается, Эи поворачивалась, и её взгляд, тяжёлый и внимательный, будто физически ощущался на её затылке или щеке. Она притворялась спящей, замирая, а внутри всё ликовало и обрывалось от этого немого наблюдения. Её собственная воля растворилась в этом ритуале. Она больше не решала, остаться ли. Она просто оставалась, как планета остаётся на орбите, по неумолимому закону притяжения. Уйти означало бы нарушить новый, хрупкий порядок вещей, признать, что прошлые ночи были ошибкой. А она уже не могла себе этого позволить. Эти ночи, даже самые холодные и молчаливые, стали для неё наркотиком. Наркотиком близости без близости, присутствия без приглашения, жизни на краю чужой, недоступной вселенной. Она стала ночным стражем её молчания, тенью на её стене. И в этой роли была горькая, унизительная и абсолютно опьяняющая полнота. Она принадлежала. Даже если принадлежала лишь темноте между этими четырьмя стенами и дыханию женщины, которая, возможно, уже и не замечала её присутствия, как не замечают привычный скрип половицы. Но Сара-то замечала. Каждый звук, каждый вздох, каждое движение в темноте было для неё особенными мгновениями, как маленькое сокровище, которое она хрупко держала в руках. На завтрак, обед и ужин, Эи пыталась готовить, только каждая такая попытка терпела неудачу. Готовку с охотой на себя взяла Сара. Это было зрелище почти сюрреалистичное. Эи, чьи пальцы могли извлекать из пианино самые сложные, математически выверенные гармонии, на кухне превращалась в карикатуру на беспомощность. И не ту милую, "домашнюю" беспомощность, а яростную, раздражающую некомпетентность, которая граничила с саботажем. Она решила приготовить "что-нибудь простое". Это стало её Ватерлоо. Кухня в её квартире, обычно девственно чистая и холодная, как операционная, теперь напоминала поле битвы после артобстрела. Эи атаковала лук. Она резала его с сосредоточенностью нейрохирурга, но техника была ужасающей: неправильный хват ножа, скользящая доска. Лук не крошился, а мялся, выпуская едкие слёзы, которые Райден воспринимала как личное оскорбление. Она морщилась, отбрасывая прядь волос со лба тыльной стороной запястья, оставляя на коже бледный след от муки. Её движения были резкими, лишёнными той плавной экономии, с которой она двигалась за инструментом. Сковорода шипела на огне с демоническим злорадством. Масло, налитое "на глаз" (а её глаз, привыкший к нотам, не имел понятия о мере), то плевалось раскалёнными каплями, то дымилось, горелым запахом наполняя воздух. Брошенные в него овощи не жарились, они вяли и чернели с одного бока, оставаясь сырыми с другого. Эи стояла перед плитой, заложив руки за спину, как полководец перед проигранным сражением, её поза была прямой, но в глазах читалась редкая, искренняя досада. Она пыталась читать рецепт написанный на маленьком листке бумаги для заметов, но её взгляд скользил по строчкам, не схватывая смысла, как по партитуре на незнакомом языке. Сара наблюдала с порога, сначала скрывая улыбку за ладонью, потом с нарастающим чувством странной нежности. Видеть эту холодную, безупречную женщину в оборках фартука (купленного, видимо, для эстетики, а не для дела), смущённого простым соусом, было откровением. Это была её ахиллесова пята, обнажённая и уязвимая. — Давай я, — мягко сказала Кудзё, наконец входя на территорию катастрофы. Это не было вызовом. Это было предложением перемирия. Эи взглянула на неё. В её глазах на секунду вспыхнуло что-то вроде облегчения, немедленно похороненное под слоем ледяной гордости. — Это должно быть элементарно, — процедила она, отходя от плиты, но не уходя из кухни. Она прислонилась к столу, наблюдая, как будто Сара собиралась исполнить сложнейшую песню, а не спасать ужин. И началось тихое, уютное мастерство Сары. Её движения были не такими эффектными, но безотказными. Она выключила безумный огонь, слила пахнущее горелым масло. Достала новую луковицу и нарезала её быстрым, уверенным ритмом, не идеально ровно, но правильно. Звук ножа о доску был успокаивающим, почти музыкальным. Она разогревала новое масло, проверяя температуру каплей воды, кидала лук, и он с лёгким, аппетитным шипением начинал золотиться, наполняя кухню совсем другим, тёплым, сахарным ароматом. Эи молчала. Она наблюдала, как Сара, мурлыча что-то себе под нос, натирает сыр, раскладывает листы пасты, готовит соус бешамель, не глядя в рецепт, по памяти, с лёгкой, домашней небрежностью. Это была магия другого порядка. Не магия абсолютного контроля, а магия интуиции, уюта, способности создавать тепло из хаоса. Когда Сара собирала лазанью слоями, её щёки порозовели от жара плиты, на лбу выступили мелкие капельки пота. Она ловила взгляд Эи и улыбалась не триумфально, а как-то по-домашнему, по-девичьи. — Почти готово. Осталось только запечь. Эи кивнула, её лицо оставалось непроницаемым, но напряжение в плечах, кажется, немного спало. Запах, плывший теперь из духовки, был не просто запахом еды. Это был запах заботы, понятной, простой, лишённой подтекстов и испытаний. Когда они сели за стол, и Сара положила на её тарелку квадрат румяной, пузырящейся сыром лазаньи, женщина на секунду задержала взгляд на этом простом, щедром куске. Она отломила вилкой край, попробовала. И ничего не сказала. Но съела всё. До последней крошки. Медленно, внимательно, как дегустирует редкое вино. А потом, отпивая воды, её взгляд скользнул по лицу Сары, сияющему от скрытой гордости и счастья. — Приемлемо, — произнесла Эи наконец, и в её ровном голосе, возможно, только Саре могло почудиться нечто вроде... признания. Не благодарности. Никогда благодарности. Но признания факта: что в этой одной, узкой области Сара была бесспорной хозяйкой положения. И что этот тёплый, сырный, чуть небрежный кусок домашнего рая был для неё, Эи, холодного перфекциониста, чем-то более ценным, чем любая безупречно исполненная соната. Потому что это было то, чего она никогда не смогла бы создать сама, даже если бы потратила на это всю свою железную волю. Они обе вместе ходили в магазин, и девушка была счастлива, что их любовь родилась в 80-х, а не 50-х. В это время к лесбиянкам и геям относились чуть более терпимо, и им не нужно было бояться осуждения и ненависти от соседок, типичных домохозяек, жён. Чей мир был выстроен в идеальные клетки с горошек на занавесках и рецептом мясной запеканки как высшей формой самовыражения. Не нужно было придумывать "милую подружку" для светских бесед у почтовых ящиков или сжиматься внутренне, когда пальцы случайно касались в проходе между полками с консервами. Воздух начала 80-х пах по-другому. Не только сигаретным дымом, бензином и пылью старых городов, но и свободой, которая уже витала в воздухе, хоть и была хрупкой, как мыльный пузырь. Это была свобода не громких заявлений и парадов (их ещё почти не было), а тихих, бытовых, необратимых сдвигов. Можно было купить журнал со статьёй, где слово "гомосексуальность" не соседствовало с "дегенерацией". По телевизору, сквозь шипение и снег, иногда пробивался сюжет не как о сенсации или болезни, а просто... как о чём-то, что существует. Идя рядом с ней, Сара ловила её взгляд, и в нём не было паники поиска. Не было необходимости быстро отвести глаза, будто обжёгшись. Их плечи иногда соприкасались не тайно, крадучись, а просто потому, что тротуар узкий. И этот мимолётный контакт не был преступлением. Он был просто... случайностью, которую можно было позволить себе не замечать или, наоборот, счесть приятной. Соседка из пятого дома от их дома, встреченная у витрины с колбасами, кивала им обеим, и в её взгляде читалось обычное, сонное любопытство к покупкам, а не подозрительное копание в природе их совместного похода. "Девчонки, выбираете? А я вот эту беру, эту, муж любит". И всё. Ни намёка, ни укора. Просто быт, в который они вписаны как данность. В 80-х ещё не было слов "гражданский союз" или "брак для всех", но уже было слово "подруга", которое могло значить всё что угодно и которое уже не требовало немедленных, исчерпывающих пояснений. Подруга, с которой живёшь. Подруга, с которой ездишь отдыхать. Подруга, с которой ходишь за продуктами в субботу. Рама для картины их жизни была тесной, но уже не давила смертельно. Она позволяла дышать. Кудзё несла сумку с бутылкой молока и батоном, а её возлюбленная выбирала яблоки, перебирая их длинными, изящными пальцами. И в этот самый заурядный момент, сквозь гул магазина, крики детей, треск кассового аппарата, она поймала волну безмерного, тихого счастья. Счастья от обыденности. От того, что они могут быть просто двумя женщинами, делающими покупки. Не героинями подполья, не изгоями, не политическими активистками (хотя и это могло прийти позже), а просто людьми решающими, что приготовить на ужин. Их любовь пряталась не в подпольных клубах и не за запертыми дверьми, а здесь, в этом простом совместном действии, в том, как одна передала другой пакет, и их пальцы встретились на секунду дольше необходимого. Ночами Эи нежно её целовала, но к чему-то серьёзному не приступала. Сара была слишком зажатой и стеснительной. Райден взяла в приоритет раскрыть эти створки, и наконец сделать девушку своей. Окончательно. Эи стала водить её по ресторанам, привлекая Сару к культуре. Она хитро улыбалась за бокалом вина, и изящно, с манерами ела блюда. Ночь с её нежными, но не продвигающимися дальше поцелуями оставалась за порогом. Днём вернее, вечером начиналась новая стратегия. Райден, чьё терпение было холодным и стратегическим, как у шахматиста, поняла: чтобы сломать внутренние барьеры, нужно сначала возвысить. Нельзя заставить распуститься бутон, сжимая его в кулаке. Нужно создать для него идеальные, безупречные условия. И показать, каким прекрасным может быть цветок. Так начался их гастрономический и культурный десант. Тот тип ресторана, где свет приглушён, а столовые приборы отбрасывают на скатерти холодные, точные блики. Где официанты скользят бесшумно, а меню, не список блюд, а непонятные Кудзё названия. Сара никогда не бывала в подобных местах, ей были привычнее грубые бары и пабы. Первые визиты были для Сары пыткой. Она чувствовала себя неотёсанной монетой на бархатной подушке. Её пальцы неловко обхватывали тонкую ножку бокала; она путалась в порядке вилок; её голос, когда она пыталась сделать заказ, звучал неестественно тихо и глухо. Она ловила на себе взгляды не осуждающие, а просто отмечающие её неуместность. И сквозь этот дискомфорт она видела Райден. Эи в этих заведениях была не просто в своей стихии. Она была её божеством. Сидя с идеально прямой спиной, она изучала винную карту с лёгкой, почти скучающей улыбкой, задавая сомелье вопросы тихим, уверенным голосом, в котором звенели непонятные Саре термины. Она ела изящно, с манерами, превращая каждый кусок в небольшой, безупречный ритуал. Нож и вилка в её руках были не инструментами, а продолжением пальцев точными, экономичными в движении. Она отламывала хлеб, намазывала масло, подносила ко рту, и в этом не было ничего от обыденной еды. Это было искусство потребления, доведённое до аристократического совершенства. Эта улыбка была ключом ко всему. Она не была адресована Саре прямо. Она играла на её губах, когда Эи ловила её растерянный взгляд над меню, или когда девушка наконец решалась попробовать незнакомое блюдо. В этой улыбке не было насмешки. Было знание. Знание того, что этот мир, мир хрусталя, соусов с непроизносимыми названиями и тихой музыки, её мир. И она теперь, медленно и неотвратимо, вводит в него Кудзё. — Попробуй устрицу, — говорила Эи, и её голос был ласковым, но в нём звучал безошибочный приказ. — Не бойся. И когда Сара, покраснев, проглатывала холодный, скользкий кусочек, ощущая взрыв солёного вкуса, Эи наблюдала за её лицом, за расширившимися зрачками. Её собственные глаза в полумраке горели холодным, удовлетворённым огнём. Она не просто кормила её. Она расширяла её границы. Ломала её провинциальные, зажатые представления о том, что можно, а что стыдно, что просто, а что изысканно. Эи, попивая кофе в конце вечера и наблюдая, как Сара уже без дрожи подписывает счет (тактично оставленный Райден на её обучение), позволяла своей хитрой, знающей улыбке стать чуть шире. Она видела трещины. Видела, как створки её смущения и зажатости начинают отходить. И знала, что скоро, очень скоро, настанет момент, когда все эти усвоенные манеры, это новое чувство собственной ценности, эта благодарность и это ослепление сольются в единый, безоглядный порыв. И тогда уже ничто не сможет помешать ей окончательно, бесповоротно сделать эту девушку своей. Не в тёмной спальне, а при полном свете сознания, где Сара сама, добровольно и страстно, откроет все двери, которые Эи так старательно для неё приоткрывала. Бар стал их личным уголком счастья. Эи по четвергам играла на сцене, а Сара даже уволилась со старой работы и устроилась в бар. Не просто официанткой, а барменом. Её руки, некогда дрожащие над клавишами пианино, теперь двигались с уверенной, почти хирургической точностью, наливая, взбалтывая, украшая веточкой розмарина или тонкой спиралью цедры. Она создавала не просто напитки, а маленькие, алкогольные истории в стакане. Готовила коктейли, и в перерывах писала книги. Она всерьёз увлеклась писательством, Райден была её музой, вдохновительницей. Она писала о ней не прямо. Она писала городскую готику. Историю о женщине-призраке, которая вечно бродит по затопленным улицам Нового Орлеана, и о молчаливом смотрителе маяка, который слышит её песню сквозь шум урагана. Она писала о пианистке в баре, чья музыка заставляет вспоминать воспоминания которые никогда не вспомнишь. В каждой метафоре, в каждом характере, в каждой атмосфере тумана и отражений в тёмной воде читался профиль Эи, преломлённый через призму страха, обожания и бесконечной любви. Сара тщательно передавала в своих работах атмосферу джаза, влажные вечера Нового Орлеана, и янтарный виски в стакане. Эи тепло принимала все черновики Кудзё, и поддерживала её в начинаниях. Девушка купалась в любви Райден, и расцветала под её горячим солнцем. Их уроки на пианино продолжались, и со временем Сара стала достигать более высоких вершин. Они уже не были похожи на ту первую, пытливую экзекуцию с дыханием на шее. Она всё детство ненавидела этот инструмент, но женщина привила ей терпкую любовь к нему. Сара, чьё детство было отравлено ненавистью к чёрно-белым клавишам, символу принуждения, скучных гамм и недовольства неродного отца, теперь открывала их заново. — Ты давишь на клавиши, как на педали газа, — говорила Эи, её голос был спокоен, но в нём не было прежней ледяной насмешки. Теперь это была констатация факта, за которой следовало решение. Сара перед сном играла медленные мелодии, чем наполняла их дом тёплой атмосферой. Эи в такие моменты опиралась боком о пианино и курила, выдыхая дым около лица девушки, чем заставляла её забавно щуриться. Позже у Сары возникало желание приобрести машину (у Райден её не было), и она стала копить деньги. Она даже устроилась на вторую работу. Новая жизнь позволила её откладывать почти всю зарплату. Эи с энтузиазмом брала все их финансовые потребности на себя, Кудзё смущалась, но по итогу ей пришлось с этим смириться. Эи доставляло особое удовольствие бесконечно заставлять Сару краснеть. Девушка активно поддерживала особую романтику между ними. Она посвящала Эи стихи и оставляла их на видном месте, чтобы Она их прочитала. Стихи не были исповедями в лоб. Они были шифрами, отражениями, намёками. Записанные на обороте чеков из бара, на полях нотной тетради, на жёлтых стикерах, прилепленных к зеркалу в ванной или к банке с кофе. Это была её робкая, но настойчивая партитура чувств, разыгрываемая в тишине, когда Эи спала или была погружена в игру.

Стёкла противно звенели, осколки хрустели. В душу впивались миноры и в ней шумели Бурным потоком невыстраданных амбиций. К чёрту вот так влюбиться, чтоб не забыться. Тусклыми повторениями одна сквозная. Ты не любима, дурочка и не нужна запятая. Ты ей не родная, пойми, не одна такая. Сердце твоё скомкает и уйдёт в финале. Я знаю.

Она никогда не произносила этих строк вслух. Не совала их Эи в руки со смущённой улыбкой. Это была игра в одни ворота, но с надеждой на ответный пас. Она оставляла послание и отступала, затаив дыхание, наблюдая из-за угла или краем глаза во время работы за барной стойкой. Ей нужно было увидеть момент обнаружения. Райден находила их. Всегда. Её внимание, отточенное до совершенства, не упускало ни одного инородного клочка бумаги в её безупречном пространстве. Она брала листок, читала. Лицо её оставалось непроницаемым. Ни улыбки, ни гримасы раздражения. Лишь лёгкое, почти незаметное сужение глаз, признак концентрации. Она читала стихотворение, как читала сложную партитуру: вникая в структуру, ритм, в скрытые смыслы. В доме у Райден стояло множество ваз, обычно пустых, и Сара взяла на себя долг заполнить их цветами. Она дарила пианистке так часто как могла. Её брала гордость, когда она видела на лице возлюбленной мягкую улыбку. Эи ценила их форму, их молчаливую архитектуру. Они были частью её эстетики, минимализм, требующий осмысления незаполненного пространства. Казалось цветы трогали её чуть сильней чем стихи. Каждый букет был посланием. Горсть полевых ромашек и колокольчиков, принесённых после долгой прогулки, говорила: "Я мечтаю о тебе". Белая сирень, распространяющая в комнате тяжёлый, пьянящий аромат, шептала: "Мои чувства к тебе непорочны". Засушенные ветки папоротника и вереска : "Ты так дорога мне". И Сара наблюдала. Каждое утро, заваривая кофе, она краем глаза ловила момент, когда Эи, выходя из спальни, замечала новое появление. Она не ахала, не благодарила словесно. Она подходила. Молча. Останавливалась перед вазой и смотрела. Её пальцы, обычно такие решительные, могли коснуться лепестка пиона, такого же бархатистого, как тихая нота с педалью, или провести вдоль шершавого стебля сухоцвета. Её лицо, это безупречное полотно сдержанности, смягчалось. Уголки губ приподнимались в ту самую улыбку, которую Сара ловила как величайшую награду. В период потепления её устраивало вообще всё, кроме одной детали. Женщина была достаточно ревнивой. Кудзё это вгоняло в рассуждения. Она была максимально верной, и преданной, причины ревности были ей непонятны. Эи держала свою ревность как держат яд в потайном отделении перстня, холодной, сконцентрированной и смертельно опасной. Для внешнего мира, и прежде всего для Сары, она оставалась непоколебимой гладью глубокого озера. Ни ряби, ни всплеска. Только Кудзё уже выучила каждую слабую мимическую реакцию, и мимолётное изменения тона. Но под этой идеальной поверхностью бушевали подводные террасы из льда и огня. Когда к Саре подходили незнакомцы в баре, Райден тут же уводила девушку от вероятных друзей. У Кудзё вообще было несколько друзей, но она начинала всё реже и реже поддерживать с ними контакты. Всё под предлогом женщины: "Тебе мало меня?" Сара тут же тушевалась и отвечала: "Ни в коем случае. Ты самый близкий человек в моей жизни." На такие слова Эи удовлетворённо целовала чужие губы. "Правильный ответ." Со временем весь круг общения у Кудзё сомкнулся на одной Эи. Вот постоянный клиент. Он любит заказывать у Сары авторский коктейль «Тихая буря» и вести с ней неторопливые беседы о литературе. Эйя, играя на сцене, видит, как он улыбается, кивает, как её Сара в ответ оживляется, жестикулирует. И внутри у Эи сжимается нутро. Не потому, что она боится романа. Потому что видит, как её личное солнце светит кому-то другому. Как её тихая, застенчивая муза, которая дома говорит полусловами, с этим мужчиной вдруг становится красноречивой, увлечённой. Это посягательство не на тело, а на интеллект и внимание, что для Эи куда ценнее. И когда Сара, смеясь, поправляет ему галстук (чисто по-домашнему, без намёка), у Эи на долю секунды сбивается ритм в сложном пассаже. Лишь на долю секунды. Никто, кроме неё, не заметит. Но она чувствует это как личное поражение. Вот новая официантка, веснушчатая и болтливая. Она легко, по-девичьи, касается Сары за локоть, перешептывается с ней на кухне, и от их общего смеха по спине Эи бежит лёд. Её ревность к женщинам иная — более острая, более параноидальная. Она впивается взглядом в эти касания, анализируя их продолжительность, степень расслабленности. Она ловит обрывки их разговоров, вычленяя имена, шутки, общие воспоминания, к которым у неё нет доступа. Эта девушка делит с Сарой быт, рутину, простую солидарность труда, то, чего Эи, со своей отстранённостью, дать не может. И эта мысль отравляет её. Она начинает находить мелкие недостатки в работе новенькой, делать ей саркастичные, уничтожающие замечания по пустякам — не потому, что та плохо работает, а потому, что она слишком близко. Её чувства, скрытые от Сары, горят внутри холодным, синим пламенем. Это не горячая, истеричная ревность. Это ревность-анализ, ревность-владение. Она мысленно составляет досье на каждого: вычисляет мотивы, оценивает угрозу, намечает возможные линии обороны. Ей кажется, что каждый взгляд, направленный на Сару, — это попытка украсть. Украсть её время, её улыбку, её свет, который Эи считает своей эксклюзивной собственностью, своей самой сложной и ценной композицией. После таких вечеров, оставшись наедине, она не устраивает сцен. Она становится ещё холоднее, ещё отстранённее. Может замкнуться в молчании на весь следующий день, отвечая односложно. Или, наоборот, проявить собственническую нежность — подойти сзади, обнять Сару так сильно, что та вздрогнет, прижаться губами к её шее не в порыве страсти, а как бы ставя печать, клеймя. "Моё". Это её способ восстановить нарушенные, как ей кажется, границы. Она никогда не скажет: «Я ревную». Это было бы признанием слабости, уязвимости. Её ревность — это теневая сторона её абсолютной, тиранической привязанности. Любое постороннее влияние на Сару она воспринимает как угрозу своей скульптуре, которую она так долго и тщательно лепила из глины её прежней зажатости. И этот скрытый огонь, это ледяное пламя, единственное, что по-настоящему выводит из равновесия её безупречный, контролируемый мир. Потому что в нём живёт страх, не потерять Сару физически, а потерять монополию на её душу. И этот страх для неё невыносим. Мысль зрела в Саре долго, как нарыв, болезненно, неотвратимо. Она копила наблюдения: леденящая вежливость с её друзьями, убийственные замечания в адрес коллег, тот раз, когда Эйя, увидев её за разговором с симпатичным художником у бара, вдруг обрушила на сцене такой диссонансный кластер, что у всех в зале вздрогнули плечи. Сара чувствовала этот холод, исходящий от неё после подобных эпизодов. Холод, который резал по живому. Она решила поговорить. Не обвинять. Понять. Подобрать слова осторожно, как подбирают осколки разбитого стекла. Она ждала момента, когда Эи будет в относительно мягком настроении, после удачного концерта, за вечерней чашкой кофе. — Эи... — начала Сара, голос её прозвучал чуть выше обычного, выдав внутреннюю дрожь. — Мне бы хотелось кое о чём... спросить. Эйя не оторвала взгляда от напитка. Она медленно вращала чашку в руках, будто разогревая пальцы. Но Сара знала, она услышала и насторожилась. Её поза, и без того безупречно прямая, стала чуть жестче, как струна, которую дотянули до предела. — Говори, — произнесла Эи ровно, без интонации. Разрешение, которое звучало как приговор. — Я... я заметила, — Сара заломила пальцы до хруста, дурная привычка, глядя в её профиль, освещённый светом настольной лампы. — Иногда, когда я общаюсь с кем-то... с друзьями, с кем-то в баре... ты становишься такой... отстранённой. Будто тебя нет. Или будто я сделала что-то не так. Я тебя чем-то расстроила? Я-я не знаю... Ты только скажи, я исправлюсь. Она сделала паузу, надеясь на ответ, на объяснение, на хотя бы вопросительное «и?». Но была лишь тишина, нарушаемая дрожащим дыханием Кудзё. Эи продолжала смотреть на кофе. — Мне… это неприятно, — выдохнула Сара, чувствуя, как слова выходят робко, почти детски. — Я не понимаю, что происходит. Если я чем-то тебя задеваю... Если ты не хочешь, чтобы я с кем-то общалась... Может, мы можем об этом поговорить? Это был её максимум. Выложенный на стол клубок её страхов и надежд на диалог. Эи наконец повернула голову. Её глаза в полумраке были абсолютно пустыми. Не сердитыми, не уязвлёнными. Пустыми, как стерильные инструменты. — О чём, собственно, речь? — её голос был тихим, отточенным, как лезвие бритвы. — Ты общаешься с кем хочешь. У меня нет к этому никаких претензий. Это была первая стена. Гладкая, ледяная, от которой отскакивали слова. — Но я чувствую, что это не так! — вырвалось у Сары, и в голосе её задрожали слёзы обиды, которые она так старалась сдержать. — Ты уходишь в себя. Молчишь. Ты становишься холодной, как... — Как всегда? — Эи закончила за неё, и в уголке её рта дрогнуло что-то, похожее на холодную усмешку. — Я такой человек, Сара. Если ты ожидала от меня слащавых одобрений каждому твоему случайному знакомому, то ты, видимо, мало что обо мне поняла за это время. Второй удар. Удар по её восприятию. Не "я ревную", а "ты не понимаешь, кто я". — Это не про одобрения! — уже более сорвано, прошептала Сара. — Это про то, что мне больно от этой тишины! Мне кажется, я теряю связь с тобой. И я не знаю почему! Райден поставила чашку на стол со звонким, финальным щелчком. Она медленно поднялась, и её силуэт заслонил свет лампы, отбросив на Сару длинную, холодную тень. — Ты утомляешь себя выдумками, chérie, — произнесла она, и в этом «chérie» не было ни капли тепла. Была усталая, почти брезгливая снисходительность. — У тебя богатое воображение, это видно по твоим... стишкам. Но не нужно проецировать его на реальность. Я устала. И тебе, судя по всему, стоит отдохнуть от собственных фантазий. Пошли спать, уже поздно. Je veux que tu saches qui possède ton cœur. Она развернулась и пошла к спальне, её шаги были бесшумны, но каждое движение било Сару по нервам, как хлыст. Дверь закрылась не громко, а безмятежно-тихо. И этот звук был страшнее любого хлопка. Это был звук окончательного отсечения. Сара осталась у стола на котором стояла недопитая чашка кофе. Её попытка, вся её смелость, её выверенные слова, всё разбилось о непроницаемую, холодную гладь отрицания. Она чувствовала себя не просто отвергнутой. Она чувствовала себя глупой, навязчивой, создающей проблемы на пустом месте. Эи не стала выяснять. Она обожгла её холодом и ушла, оставив Сару в одиночестве с её "выдумками" и стыдом за эту неумелую, боязливую попытку достучаться. Холод, исходивший теперь от пустого кресла Эи, был куда страшнее прежнего. Потому что теперь он был смешан с унизительным осознанием, что её чувства, её боль, ничего не значат. Просто досадный шум, мешающий покою холодной, совершенной женщины, которой она имела неосторожность полюбить.