След из будущего

      Кабинет Гермионы Грейнджер был меньше, чем у Гарри, и дышал иной, почти стерильной аккуратностью. Не просто порядком, а системой — жёсткой, продуманной, выстроенной ею самой как защита от внешнего хаоса. Полки стояли идеально ровно, без намёка на пыль, каждый корешок папки был подписан её чётким, наклонным почерком.        Стол, в отличие от бумажного шторма у Поттера, являл собой образец минимализма: стопка текущих дел, выровненная по краю, перо с наконечником из совиного пера, чернильница тёмно-синего стекла и — единственная маггловская деталь — дешёвый блокнот в картонной обложке. В него она вносила мысли, которые бы не доверила магии.       Окно было всегда приоткрыто. Даже сейчас, когда за стеклом тянулось сырое осеннее утро, створка отходила на пару сантиметров, впуская струйку холодного, пахнущего дождём воздуха. Ей это было необходимо.       Гермиона стояла у большой грифельной доски, зачарованной на вечное обновление. Она выводила сложную, многоуровневую формулу, пытаясь связать воедино данные о скачках магического поля и странностях с портключами. Это была третья попытка. Линия выходила кривой.       Соберись, Грейнджер. Ты не на уроке зельеварения у Снейпа, где от одной кривой линии зависела твоя оценка. Ты взрослая, серьёзная ведьма. У тебя есть кабинет, секретарша и ответственность.       Всё равно не получалось. Она резко, почти яростно, стёрла неудачную линию взмахом палочки. Мелкая пыль повисла в воздухе, сверкнув в свете лампы. Попробовала снова. Пальцы, сжимавшие мел, были белыми от напряжения.       В дверь тихо постучали.       Гермиона вздрогнула так сильно, что мел выскользнул у неё из пальцев и со звонком разбился о пол, рассыпавшись белыми осколками. Она замерла, глядя на них, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Параноик. Просто стук в дверь.       — Войдите, — сказала она, и голос её прозвучал чуть хрипло       Дверь приоткрылась, и в проёме показалась голова её секретарши.       — Мисс Грейнджер? — её голос был мягким, без суеты.       — Да, Мэйбл, входите.       Мэйбл Хиггс была невысокой, круглолицей ведьмой где-то под сорок, чья причёска всегда выглядела так, будто она только что встала с постели и не сочла нужным что-то с ней делать. Но эта внешняя небрежность была обманчива. Мэйбл работала в Министерстве ещё с тех пор, когда Барти Крауч-старший был образцом бюрократической непогрешимости. Она пережила смены министров, реформы, войны и паники.       Она вошла, мягко прикрыв дверь, и её взгляд мгновенно оценил разбитый мел, напряжённую позу Гермионы и незаконченную формулу на доске. Ничего не сказав об этом, она скрестила руки на груди.       — У нас новости из Мунго, — сообщила она просто. — Только что прилетела сова.       Гермиона медленно, будто через силу, опустила руку с палочкой и повернулась к ней лицом. Усталость тяжёлым грузом лежала на её плечах.       — Говорите.       Мэйбл сделала шаг вперёд, понизив голос, хотя в кабинете кроме них никого не было.       — Техник из Отдела тайн. Он пришёл в себя.       Слова повисли в воздухе. Внутри Гермионы что-то резко дёрнулось и замерло — не радость, а острый интерес, смешанный с тревогой. Неоконченная формула на доске вдруг показалась ей жалкой детской забавой по сравнению с живым свидетельством.       — Когда? — спросила она, и её голос стал ровным, профессиональным, отрезая все лишние эмоции.       — Примерно полчаса назад. Врачи провели первичный осмотр. Состояние стабилизировалось, но он всё ещё очень слаб. Однако в сознании. И, что важно, говорит связно. Отвечает на вопросы.       Гермиона прошла к своему столу, не глядя на Мэйбл. Она села в кресло, сцепила пальцы перед собой и уставилась на блокнот, как будто ответ был спрятан в его пустых страницах.       — Он что-нибудь вспомнил? О самом моменте? О том, что было перед потерей сознания?       Мэйбл слегка пожала плечами, и её небрежная причёска качнулась.       — Пока что — нет. Сознание возвращается фрагментарно. Первое, что он спросил, когда открыл глаза, было: «Который час?». А потом пожаловался, что у него странно болят зубы. Все сразу.       Гермиона медленно подняла голову. Её брови сошлись в резкой, недоверчивой складке.       — Зубы? — переспросила она.       — Целители тоже в недоумении, — кивнула Мэйбл. — Проверили — кариеса нет, дёсны в порядке. Боль, как они выразились, «фантомная, но интенсивная». Как будто всё давление пришлось на челюсть.       В кабинете стало тихо. Тикали маггловские часы на столе. С улицы доносился приглушённый рёв утреннего трафика. Гермиона перебрала в уме все известные ей случаи временных аномалий, проклятий, воздействий тёмных артефактов. Ничего не совпадало. Это был новый симптом. Новый кусок пазла, который не вписывался в известную картину.       — К нему можно? Сейчас? — наконец спросила она.       — Врачи разрешили краткий визит, — подтвердила Мэйбл. — Но не более пятнадцати минут. И строго без давления, без попыток легилименции или веритасерума, как очень выразительно подчеркнул лечащий целитель. Пациент в состоянии нервного истощения.       Гермиона усмехнулась — коротко, беззвучно.       — Они знают, с кем имеют дело. Думают, я буду его пытать на больничной койке.       — Они думают, что вы будете задавать вопросы, пока он снова не отключится, — поправила её Мэйбл с лёгкой улыбкой. — И, честно говоря, я с ними согласна.       — Он очень нервный, вы сказали?       — Да. Боится. Не просто дезориентирован, а именно испуган. — Мэйбл помолчала, выбирая слова. — И ещё он спросил, не приходил ли к нему ночью кто-нибудь. В палату.       Лёд пробежал по позвоночнику Гермионы. Она медленно откинулась на спинку кресла.       — Кто-нибудь приходил? — её голос стал тише.       — Согласно журналу посещений и показаниям дежурной сестры — нет. Никто. Дверь в его палату была заперта, чары охраны не срабатывали.       Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Она висела между ними, как туман. Гермиона смотрела на Мэйбл, а Мэйбл — на Гермиону. Взгляд секретарши был спокойным, но в глубине её глаз читалось понимание. Она знала, над чем работает её начальница. И догадывалась, что эта деталь — не просто бред больного человека.       — Это не должно было остаться незамеченным, — наконец произнесла Гермиона, почти шёпотом.       — Вы думаете, что это связано с тем, чем вы сейчас занимаетесь? — спросила она прямо, без намёков.       Гермиона не ответила сразу. Она опустила взгляд на свои сцепленные руки, на белые костяшки пальцев. Внутри всё кричало «да». Каждый инстинкт, каждая логическая цепочка, каждый обрывок слуха от Рона.       — Я думаю, — медленно начала она, поднимая глаза, — что это слишком странное, слишком специфическое и слишком своевременное совпадение, чтобы быть просто совпадением.       Мэйбл кивнула, один короткий, решительный кивок. В её позе появилась собранность.       — Тогда вам лучше пойти к нему раньше, чем это сделает кто-то ещё.       Не нужно было объяснять, что она имела в виду. Гермиона встала, движения её были резкими, наполненными новой энергией. Она накинула на плечи простую тёмно-серую мантию, не аврорскую, а гражданскую, схватила блокнот и автоматически проверила, лежит ли в кармане палочка. Уже у двери она обернулась.       — Мэйбл.       — Да, мисс Грейнджер?       — Если кто-нибудь будет меня искать… — она запнулась, подбирая слова. — Особенно из отдела Поттера. Или кто угодно ещё. Скажите, что я ушла в Мунго. По личному делу. Не уточняйте, по какому.       Мэйбл усмехнулась, и в этой усмешке была вся её многолетняя мудрость выживания в коридорах власти.       — Мисс Грейнджер, я уже пятнадцать лет всем говорю, что мои начальники «в Мунго», «на совещании» или «в отъезде». Это универсальный ответ. Никто никогда не уточняет.       Гермиона впервые за день позволила себе слабую, почти настоящую улыбку. Кивнула и вышла, мягко закрыв за собой дверь.       В коридоре Министерства её встретил привычный утренний гул, но сегодня он казался ей особенно громким, почти враждебным. У лифта два клерка из отдела магического транспорта что-то горячо обсуждали, размахивая свёртками пергамента. Кто-то ругался с непослушной почтовой совой, которая уселась на люстру и отказывалась слезать. Жизнь шла своим чередом, слепая и глухая к тихому, нарастающему гулу катастрофы, который слышала только она. Гермина вжала голову в плечи и быстрым шагом направилась к выходу, к больнице, к человеку, который, возможно, держал в своей повреждённой памяти ключ ко всему этому кошмару.

***

      Мунго встретил её все тем же запахом — горьковатой смесью антисептических зелий, сушёных трав и той особой, леденящей чистоты, которую наводят не уборкой, а чарами. Запахом бессилия и надежды, перемешанных в одной пробирке. Гермиона шла по длинному, выложенному бледно-зелёной плиткой коридору медленно, намеренно сдерживая шаг. Не из-за страха. Она торопилась мыслями, и эта поспешность была опасна. Нужно было не вбежать в палату с готовыми вопросами, а подойти к этому как к взрывоопасному артефакту — с холодной головой и развёрнутыми щитами.       Не дави. Не пугай. Слушай больше, чем говори. Ищи не слова, а то, что между ними.       У стойки регистрации, где за стеклом сидела усталая ведьма с вечно недовольным выражением лица, ей без лишних слов назвали номер палаты и этаж. Старая служащая узнала её — не как знаменитую Гермиону Грейнджер, а как одного из тех, кто слишком часто появляется здесь не как пациент, а как предвестник проблем. Её взгляд был красноречивее любого вопроса.       — Эдвард Брукс, — тихо повторила Гермиона, поднимаясь по лестнице. Имя обретало плоть, переставало быть строчкой в отчёте. Техник Отдела тайн. Мужчина с женой, возможно, с детьми. Человек, который просто делал свою работу.       Палата находилась в тихом крыле, предназначенном для случаев, требующих изоляции — не только физической, но и информационной. Дверь была ничем не примечательна, кроме едва заметного мерцания защитного поля вокруг косяка. Гермиона остановилась перед ней, сделала глубокий, медленный вдох, наполняя лёгкие стерильным больничным воздухом. Выдох. И только тогда постучала — три чётких, негромких удара.       — Войдите, — отозвался хрипловатый мужской голос.       Она нажала на ручку и вошла.       Палата была маленькой, аскетичной до безобразия. Узкое окно под самым потолком пропускало скупые лучи утреннего солнца, которые падали на серый больничный линолеум. Кровать. Металлическая тумбочка с пустым графином. Один стул. И едва заметное, мягкое свечение защитного купола, настроенного на минимальную мощность — достаточно, чтобы пресечь попытку нападения или бегства, но не мешающего дыханию.       Эдвард Брукс лежал на кровати, полусидя, опираясь на груду белых подушек. Он выглядел значительно старше, чем она представляла по сухим строчкам личного дела. Лет сорок пять, может, под пятьдесят. Коротко стриженные тёмные волосы обильно просечены серебром, особенно на висках. Лицо — осунувшееся, с резкими тенями под скулами и глубоко впавшими глазами. Кожа имела нездоровый, восковый оттенок, губы были обветрены и потрескались. При её появлении он инстинктивно напрягся, сделал неуклюжую попытку приподняться, но слабость тут же пригвоздила его к подушкам.       — Не вставайте, — сразу сказала Гермиона и подошла ближе. — Я из Министерства. Отдел магических аномалий и расследований. Гермиона Грейнджер.       Он кивнул, с трудом сглотнув.       — Я знаю, кто вы.       Это её не удивило.       — Как вы себя чувствуете? — спросила она, присаживаясь на краешек единственного стула. Её поза была открытой, но не расслабленной.       — Как будто меня пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно не по инструкции, — хрипло усмехнулся он. — Врачи говорят, что я везунчик.       — Они правы.        Его глаза, тусклые и усталые, на мгновение встретились с её взглядом.       — Я уже всё рассказал целителям.       — Я не целитель, — тихо, но чётко сказала Гермиона. — Я не занимаюсь вашим здоровьем. Я занимаюсь тем, что с вами произошло.       Он замолчал на секунду, обдумывая. Его взгляд скользнул к окну, к узкой полоске серого неба.       — Вы хотите знать, что произошло, — наконец произнёс он. Это был не вопрос.       Она не стала отрицать.       — Я хочу знать, что вы помните.       Эдвард отвёл взгляд от окна и уставился в потолок. Его лицо стало совершенно бесстрастным.       — Почти ничего, — выдохнул он       Гермиона не перебивала.       — Я был в хранилище. Проверял защитные поля на одном из объектов. Всё было нормально. Потом — резкий шум. Как будто воздух порвали. И боль. Очень странная боль.       Он поморщился, его рука непроизвольно потянулась к виску, но остановилась на полпути, дрогнув.       — А потом я оказался на полу.       Гермиона наклонилась чуть ближе, не нарушая его личного пространства.       — И всё?       Эдвард закрыл глаза. Его веки, тонкие и синеватые, подрагивали.       — Не совсем, — прошептал он.       Он снова сглотнул.       — Что вы помните ещё?       Он сжал пальцы в кулак поверх шерстяного одеяла. Суставы резко выделились, побелев.       — Это глупо звучит, — сказал он. — И я не уверен, что это вообще было по-настоящему.       — Это неважно. Просто скажите.       Он медленно выдохнул, и в этом выдохе была вся его усталость, весь страх.       — Был момент… между шумом и тем, как я оказался на полу. Как будто время споткнулось.       Гермиона замерла и почувствовала, как у неё по спине пробежали мурашки. Она не шелохнулась.       — В каком смысле?       — В буквальном. Всё вокруг будто зависло. Не остановилось — именно зависло. Как когда кадр в колдографии застревает на полсекунды.       Её пальцы непроизвольно сжались на блокноте.       — И что вы видели?       Он прикрыл глаза.       — Свет. Не вспышку. Не заклинание. Что-то вроде прозрачного слоя в воздухе. Как если бы на мир натянули тонкую плёнку.       По коже у неё пробежал холодок.       — И кто-то был рядом с вами?       Эдвард кивнул. Очень медленно.       — Да.       Гермиона затаила дыхание.       — Опишите.       — Фигура. Женская. Но странная. Как будто не до конца здесь. Контуры смазанные. Я видел лицо, но не могу вспомнить черты.       Он открыл глаза шире и наконец посмотрел прямо на неё. В его взгляде была мучительная попытка докопаться до истины, смешанная с ужасом перед ней.       — Я помню только глаза, — выдохнул он. — Их я помню отчётливо.       — Какие они были? — её голос был едва слышен.       — Испуганные.       Это выбило Гермиону из колеи сильнее, чем если бы он описал взгляд, полный ненависти или безумия.       — Она что-то сказала? Шепнула? Крикнула?       Он покачал головой.       — Нет. Но я почему-то уверен, что она не хотела мне вреда.       Гермиона медленно кивнула. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел.       — Что было потом? После того как вы увидели её?       — Она протянула руку. Не ко мне — к объекту, который я проверял.       Сердце Гермионы сделало резкий, болезненный прыжок и ухнуло куда-то в пустоту.       — К какому именно объекту? — переспросила она, хотя уже знала ответ. Ей нужно было услышать это от него.       Он сглотнул, и его лицо исказилось от усилия.       — К тому самому. Незарегистрированному.       В палате воцарилась такая тишина, что можно было услышать биение собственного сердца. Даже гул купола казался приглушённым.       — И вы уверены, что это была она? Не выброс магии? Не иллюзия?       Эдвард горько усмехнулся. В этой усмешке на мгновение мелькнул стальной стержень профессионала, знающего своё дело.       — Мисс Грейнджер, я двадцать лет работаю с аномалиями. Я знаю, как выглядят иллюзии. Это не было иллюзией.       Он сглотнул, и его лицо снова исказилось, на этот раз от физической боли. Он прижал руку к челюсти.       — А потом стало очень холодно. Не вокруг — внутри. Как будто из меня что-то вытянули. Не магию. Не жизнь. А кусок.       — Кусок чего?       Он покачал головой, и в его глазах появилось что-то похожее на отчаяние.       — Я не знаю. Но с тех пор у меня ощущение, что я что-то забыл. Что-то важное. Это чувство. Как когда у тебя вырвали страницу из книги, а ты даже не знаешь, что на ней было.       Ему подчистили память.       Он замолчал, выдохшись. Пот выступил у него на лбу тонкой испариной. Гермиона дала ему время, наблюдая, как его грудная клетка тяжело поднимается и опускается.       — Эдвард. Это очень важно. Вы уверены, что никто не приходил к вам ночью?       Он нахмурился, его брови, тоже тронутые сединой, сошлись в глубокой складке.       — По-настоящему — нет. Но…       — Но? — мягко подтолкнула она.       — Мне снился сон, — он говорил медленно, с трудом подбирая слова. — Или не сон.       Её пальцы напряглись.       — Что вам снилось?       — Что та же самая девушка стояла у моей кровати. И смотрела на меня так, будто ей жаль.       У Гермионы внутри что-то оборвалось. Холодная, острая щепка страха вонзилась прямо под сердце.       — Она что-нибудь сказала?       — Нет. Но когда я проснулся, у меня болели зубы.       Он слабо, безнадёжно усмехнулся.       — И я не мог вспомнить имя собственной жены.       Гермиона резко подняла взгляд.       — Вы сейчас его помните?       Он кивнул.       — Да. Всё вернулось. Но ощущение, что во мне что-то… подправили, не ушло.       — Спасибо вам, Эдвард, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала не профессиональная отстранённость, а искреннее уважение. — Вы помогли больше, чем можете представить. Гораздо больше.       Он устало, без надежды посмотрел на неё снизу вверх. В его глазах не было любопытства. Только усталая покорность и глубокая, изматывающая тревога.       — Скажите честно. Мне конец?       Она встретилась с его взглядом и не стала лгать, не стала успокаивать пустыми словами. Он заслуживал правды, какой бы горькой она ни была.       — Нет. Но то, что с вами случилось — начало чего-то очень неприятного.        Он криво усмехнулся.       — Прекрасно. Всегда мечтал быть прологом.       Гермиона позволила себе слабую, почти неуловимую улыбку. Она кивнула ему, взяла свой блокнот и вышла из палаты, мягко закрыв дверь.