Staying

Кажется, прошло уже несколько дней с того момента, как Минхо решился выйти к океану. Время здесь текло странно, не отмечаясь снами или делами, только сменой света и темноты за окнами. Он дождался, когда люди разойдутся, пляж опустеет и шум станет ровным и редким. Натянул пальто, застегнул его не до конца и вышел, позволяя холодному воздуху осесть на коже. Он сел на лежащее у берега бревно, не обращая внимания на песок, который сразу пристал к ткани. Это не имело значения. Темнота вокруг была плотной, но не давящей. Небо открывалось целиком, звёзды стояли спокойно, луна освещала линию воды и влажный песок. Раньше он любил смотреть вверх. Это было чем-то важным, чем-то личным. Сейчас внутри оставалась пустота. Интерес не возвращался, сколько бы он ни задерживал взгляд. Мысли о прошлом вызывали усталость и раздражение. Он обрывал их, не давая разрастись. Волны подходили к берегу и отходили назад. Вода разбивалась о небольшие камни, звук повторялся, не меняясь. Он сидел неподвижно, позволив телу расслабиться. Пальцы зарылись в ткань пальто, плечи опустились. Холод ощущался ровно и ясно. Он заметил движение рядом не сразу. Пространство изменилось, воздух стал плотнее. Минхо замер, не поворачивая головы. Он не хотел реагировать, не хотел подтверждать чужое присутствие. Некоторое время он просто сидел, продолжая смотреть на воду. Затем рядом остановилась фигура. Тень легла на песок, вытянулась от яркого лунного света и коснулась края бревна. Минхо медленно выдохнул. Он не задал вопрос и не посмотрел сразу. Внутри поднялось знакомое напряжение — сдержанное и тихое. Он позволил себе повернуть голову только через несколько секунд. Чужое присутствие не вызывало страха, только усталость. Он отметил силуэт, положение рук, расстояние между ними. Слишком близко, но терпимо. Он снова перевёл взгляд на океан. Если человек хотел говорить, он заговорит. Минхо не собирался начинать. Его мысли вернулись внутрь, туда, где было темно и спокойно. Шум воды продолжал звучать ровно. Ночь не менялась. Он остался сидеть, принимая происходящее без сопротивления, позволяя моменту длиться столько, сколько потребуется. — Ночь тихая на берегу океана, одинокая. Я часто выхожу в это время сюда, чтобы наполниться и вдохновиться, но увидеть тебя на этом месте я не ожидал. Точно не сейчас и не когда-то ещё. Я поверил твоим словам, что мы больше не встретимся, но что случилось? — послышался негромкий и совсем нежный голос рядом. Минхо узнаёт его сразу. По звучанию. Джисон запомнился именно голосом: ровным, мягким, не давящим. Даже когда он смеялся в поезде, тембр не становился резким, не царапал слух. Сейчас он звучит так же. — Знал бы я… — отзывается Минхо тихо и не поднимает головы. Ему не хочется смотреть. Не потому, что неловко, а потому, что взгляд сейчас требует слишком много усилий. Он продолжает смотреть на тёмную воду, на движение волн, на редкие отблески лунного света. Холод проникает сквозь пальто, но вставать он не собирается. Джисон садится рядом сам. Бревно слегка уходит вниз под дополнительным весом. Он складывает руки на груди, ткань бомбера тихо шуршит. Цвет одежды теряется в темноте, Минхо отмечает лишь плотность силуэта и расстояние между ними. Не вплотную. Это важно. Он чувствует, как в груди собирается напряжение. Оно сопровождает его уже долгое время, и он давно перестал обращать на него внимание, пока кто-то не оказывается слишком близко. Сейчас он просто дышит, следит за вдохами и выдохами. — Это ты пару дней назад заехал в этот старый домик? — спрашивает Джисон. Минхо кивает не сразу, с небольшой задержкой. — Я всё гадал, — продолжает он, — приехали его хозяева или его купили. Дом стоял пустым много лет. Когда я сюда переехал, он уже был таким. Летний — это сразу видно. Зимой он выглядел особенно чужим. Тогда никто не приехал, и летом тоже. Я решил, что он больше никому не нужен. Ты его купил или он был твоим? — Он мой, — говорит он наконец. — От родителей остался. — Тогда понятно, — произносит Джисон тихо. — Ты не просто так здесь. Минхо сжимает пальцы, ощущая холод. Он не отвечает. Ему нечего добавить. Он не приехал с целью, не строил планов. Он просто оказался здесь, потому что не знал, где ещё можно остановиться. Океан продолжает двигаться. Волны подходят ближе, потом отступают. Минхо смотрит на это и чувствует, как ночь постепенно принимает их обоих. — Я не задумываюсь о том, просто так ли я здесь или нет. Как пойдёт. Эти слова выходят спокойно. Минхо не вкладывает в них ни философии, ни попытки закрыться. Это честный ответ без продолжения. Он сидит, уперев локти в колени, и смотрит на линию воды. Пальцы сцеплены между собой, кожа на костяшках сухая от ветра. Холод проходит сквозь пальто, но он не двигается. — Верно, так и должно быть, — отвечает Джисон без спешки. — Вряд ли ты пожалеешь, находясь здесь. Это место само по себе удивительное. Вид из окна на море, выйти, подышать воздухом — уже победа. После шумного Лондона это стало для меня спасением. Если честно, здесь много хороших людей. И вдохновения. — Вдохновения? — переспрашивает Минхо. — Вдохновения, — подтверждает Джисон. — Я занимаюсь музыкой. Пишу её. Иногда выступаю на небольших шоу, если зовут. Я ценю её с детства. Он делает короткую паузу, словно проверяет, слушают ли его. Минхо не перебивает. Он слушает. — Когда я был ребёнком, — продолжает Джисон, — я долго лежал в больнице с пневмонией. Отец приходил ко мне и играл на гитаре. Он делал это не только для меня. Другие дети подходили, слушали, говорили, что он крутой. А я тогда думал не об этом. Я думал о том, как хочу однажды взять гитару и почувствовать это самому. Не внимание. Само исполнение. Минхо опускает взгляд. Он чувствует, как в груди появляется движение. Тепло или тяжесть — он не пытается это разобрать. — Наверное, это и стало тем, чем я должен был заниматься, — тихо добавляет Джисон. — Я не искал специально. Оно просто осталось со мной. — Ты говоришь об этом спокойно, — произносит Минхо наконец. — Значит, это тебя держит. Джисон слегка кивает. — Да. Даже когда тяжело. Минхо снова смотрит на океан. Он думает о том, что его держит. Ответ не приходит. Есть только усталость, привычка терпеть и движение вперёд без понимания, зачем. Он не чувствует зависти. — У тебя есть что-то такое? — спрашивает Джисон, не глядя. Вопрос звучит мягко. Минхо сжимает пальцы чуть сильнее. — Нет, — отвечает он после паузы. — Или я просто не знаю. Шуршит листок бумаги, и именно в этот момент Минхо переводит взгляд. Он видит Джисона целиком, без попытки разложить его на детали, но они сами цепляются: растянутая футболка под бомбером, джинсы, потерявшие жёсткость, растрёпанные волосы, которые он так и не привёл в порядок, выразительные глаза — сосредоточенные и спокойные. Причина шума обнаруживается сразу: из кармана появляется листок неаккуратно сложенной бумаги и простой карандаш. Джисон устраивается удобнее, упирается спиной в бревно, подсовывает колено под лист, создавая опору, и склоняется над ним. Пишет медленно, тщательно, выводя каждую букву. Минхо следит за движением руки и отмечает, что в этом есть порядок, который не бросается в глаза. Когда Джисон заканчивает, он протягивает лист, не комментируя, просто давая прочесть. Минхо берёт его, ощущая шероховатость бумаги. «Запомни, какой я с тобой, и наслаждайся шумными волнами океана, продолжая делать вид, что тебе всё равно». Минхо тихо хмыкает, губы едва заметно приподнимаются. — Вдохновение поймал? — шепчет он, не отрывая взгляда от текста. Джисон кивает сразу, широко и честно, не скрывая удовольствия. Это выглядит почти по-детски. Он складывает лист и возвращает его обратно. — Ты пишешь даже тогда, когда вокруг тишина, — произносит Минхо после паузы. — Особенно тогда, — отвечает Джисон. — В тишине лучше слышно себя. Минхо принимает это без спора. Он снова переводит взгляд на океан. Волны идут ровно, одна за другой, шум не меняется, остаётся стабильным. Это успокаивает. В груди становится свободнее — не полностью, но достаточно, чтобы перестать считать вдохи. Он думает о словах на бумаге. О том, что кто-то запоминает его состояние рядом с собой. Это странно. Он не привык оставаться в чьей-то памяти в таком виде — молчаливым, закрытым. Обычно его либо не замечали, либо пытались изменить. — Ты часто оставляешь такие записи? — спрашивает он, не поворачиваясь. — Иногда, — отвечает Джисон. — Когда понимаю, что момент не хочется отпускать. Минхо медленно кивает. Он не говорит, что сам редко фиксирует моменты. Они у него проходят, не задерживаясь. Он подтягивает воротник пальто, устраивается чуть удобнее на бревне и позволяет себе остаться здесь ещё немного. Самое неприятное в этот момент — осознание собственной пустоты и редкие, почти стёртые отголоски тепла, которые не развиваются ни во что большее. С Джисоном не плохо и не хорошо. Никак. Это состояние не связано с его характером или поступками. Джисон не раздражает, не отталкивает, не вызывает желания уйти немедленно. Он просто есть рядом, а Минхо давно разучился чувствовать присутствие других как что-то значимое. Эмоций нет. Ни ярких, ни слабых, ни случайных. Остаётся только безразличие — ровное и устойчивое. Он знает это о себе и не пытается изменить. Присутствие Джисона тяготит ровно так же, как любое другое человеческое присутствие. Не потому, что тот лишний или навязчивый, а потому, что Минхо не способен впустить кого-то внутрь своего состояния. Он существует в этом режиме давно, и любые попытки приблизиться не находят отклика. Поднимается молча, без необходимости что-то объяснять. Никаких слов не требуется, и он не ищет их. Поправляет длинное пальто привычным движением, проверяет, чтобы оно не зацепилось за край бревна, и делает шаг в сторону темноты. Он не оглядывается. Уходит спокойно, не ускоряя шаг и не замедляя его. С собой он уносит ту же пустоту, с которой пришёл. Она не становится больше и не становится меньше. Она просто остаётся. В доме на кухне он так и не включил верхний свет. Оставил только настольную лампу, ту самую, которую всё-таки протёр от пыли, потратив на это несколько лишних минут, лишь бы не провоцировать аллергию и не добавлять телу ещё один повод для раздражения. Тёплый круг света ложится на стол, на край стены, на его руки. Остальное пространство тонет в темноте, и это его устраивает. Он подходит к окну и останавливается, не прислоняясь, чувствуя опору под ногами. Сквозь стекло издалека виден берег и знакомая фигура. Джисон всё ещё там. Сидит на том же месте, не меняя позы, наклонившись вперёд, что-то пишет на клочке бумаги, иногда задерживая руку в воздухе и возможно решает, какое слово оставить следующим. Человек остался. Человек занят своим делом. Чудной. Джисон живёт в своём ритме, в своём внутреннем движении, и это никак не пересекается с тем, что происходит внутри него самого. Минхо тянется к шторе и задвигает её одним движением, не оставляя щели. Берег исчезает из поля зрения, фигура пропадает, и комната снова становится замкнутой, цельной, принадлежащей только ему. Он не чувствует облегчения и не чувствует сожаления. Пространство просто возвращается в привычное состояние. Он остаётся стоять на месте ещё несколько секунд, затем отходит от окна. В голове пусто и ровно. Ему действительно всё равно. Разве это тот самый свет, за которым едет каждый второй, срываясь с места, меняя города, рискуя собой и своей устойчивостью? Вопрос всплывает сам по себе и так же спокойно оседает внутри, не требуя ответа. Он не ищет его и не находит. Позволяет ему раствориться под потоком своих мыслей. Сна не было ни в одном глазу. Ночь прошла разорвано и вязко. Он не спал, только дремал, проваливаясь в короткие, неглубокие промежутки, из которых выныривал без ощущения отдыха. Сначала на кухне, на неудобном стуле, подперев локтем чёрный стеклянный стол и сложив на него голову. Шея затекла быстро, плечи тянуло неприятно, но он не двигался, пока тело само не потребовало смены положения. Открыл глаза без удивления, медленно выпрямился и перебрался на диван, не включая свет и не глядя по сторонам. Он лёг, уставившись в окно. За стеклом было темно, океан был слышен ровно и постоянно, без резких всплесков. Он лежал с открытыми глазами до самого утра, не закрывая их специально и не заставляя себя уснуть. Мысли шли лениво, обрывками, не складываясь в цепочку. Время тянулось, но он не следил за ним. Просто существовал в этом промежутке между ночью и рассветом. Утром он подошёл к зеркалу и отметил очевидное. Синяки под глазами никуда не делись. Тёмные, плотные, выбивающиеся из контраста фарфоровой кожи. Лицо выглядело уставшим и измождённым, без резких черт, но с явными следами бессонницы. Он не задержал на этом взгляда дольше нужного. Достал крем, нанёс аккуратно, без спешки, равномерно распределяя его под глазами. Это помогало лишь слегка, сглаживало вид, делало ситуацию терпимой. Ему лишь надо чтобы отражение не цепляло лишний раз и можно было пройти мимо зеркала без желания остановиться. Ближе к ночи, в то же самое время, Минхо снова вышел на улицу. Воздух был прохладным и ровным, без резких порывов. Он дошёл до берега, сел на то самое бревно и остановил взгляд где-то вдали, не пытаясь выхватить конкретную точку. Он всегда любил океан за ощущение постоянства. Волны не ждали и не подстраивались, они просто были. Эту любовь он признавал честно и без сопротивления. Он должен отдать должное: она пришла от родителей, от тех редких отрывков детства, которые сохранились в мимолётных ощущениях. Тёплый песок под ногами, солёный воздух, спокойствие рядом. В памяти не было лиц и слов, только чувство безопасности и тишины внутри. Мысль о доме возникла сама собой. О том, что он мог хранить в себе следы того времени. Старые вещи, забытые предметы, чужую аккуратность и давно остановившуюся жизнь. Его передёрнуло. Ответ на этот вопрос пугал своей определённостью. Он не открывал ящики с момента приезда и не собирался этого делать. Это не было нужно. Не сейчас. Возможно, он просто не хотел сталкиваться с тем, что прошлое всё ещё может быть рядом. Возможно, он пытался навязать себе спокойствие, делая вид, что ему всё равно. Он не делал выводов. Слушал исходящий шум, позволяя ночи медленно накрывать берег. — Ты снова здесь, — бормочет Джисон и садится на привычное место рядом, складывая руки у себя на ногах. — Я снова здесь… — отвечает так же тихо Минхо, провожая взглядом его широкую спину и отмечая, как тот не смотрит прямо, оставляя ему пространство. Он не удивлён. Внутри даже не шевельнулось раздражение. Минхо чувствует под ладонями шероховатость дерева, холод, который постепенно пробирается сквозь ткань пальто. Он не поворачивает голову, не ищет зрительного контакта — ему достаточно присутствия рядом, обозначенного дыханием и редкими движениями. — До тебя здесь один я сидел, и никого больше, — продолжает Джисон, чуть смещаясь, чтобы удобнее устроиться. — Решил подселиться ко мне? — Оно самое близкое к дому, далеко идти не надо. Надеюсь, не беспокою. Присутствие другого человека тянет внимание, даже если тот молчит. Он не чувствует необходимости объясняться. Если Джисону это не подходит, тот скажет. Если подходит — разговор продолжится сам собой. — Не беспокоишь, — отзывается тот почти сразу. — Берег большой, но это место… оно удобное. Привыкаешь к нему. Минхо кивает, хотя Джисон этого не видит. Он понимает, о чём речь. Привычка цепляется за простые вещи: расстояние, дорогу, вид. Он снова смотрит на океан, следит за движением воды, за тем, как волны накатывают и уходят, не задерживаясь. — Ты часто выходишь ночью, — произносит Джисон спустя время осторожно, не вторгаясь. — Не из любопытства спрашиваю. Вопрос не раздражает, но и отвечать на него не хочется. Он выбирает честность, но оставляет её на поверхности. — Сон не держится, — говорит он. — А здесь тише. Редкое качество — уметь молчать рядом. — Тогда можешь сидеть сколько угодно, — тихо говорит Джисон. — Я обычно долго не ухожу. — Вдохновение… Догадываюсь, насколько долго ты можешь быть здесь: вчера ты, кажется, не собирался вообще уходить, — шепчет одними губами Минхо, точно зная, что его слышат. — К сожалению, всем нам это приходится делать, — отвечает Джисон негромко. Минхо поворачивается к нему медленно, без резких движений. Ветер тянет запах океана, и он утыкается носом в своё пальто, втягивая воздух глубже, чтобы не смотреть сразу. Затем всё же поднимает взгляд и ловит чужие глаза. Они внимательные, открытые, без напряжения, и от этого становится только сложнее. Джисон не отворачивается, не прячет взгляд и не торопит. — Уходить, — произносит он тихо. За последним словом Минхо понимает, что именно имел в виду Джисон, и просто молча кивает. Он знает — в этом нет ошибки. Ни у кого не существует той самой цепи, которая убережёт от беды и удержит на плаву, и нет той, что смогла бы привязать человека к месту, к другому человеку, к состоянию. Всё держится только на внутреннем решении, а оно слишком хрупкое, чтобы на него полагаться без последствий. Каждый думает о своём, но корень у этих мыслей один и тот же. Потери, страхи, боль — они знакомы всем, только формы разные. Каждый выбирает способ выживания сам, даже если этот выбор разрушителен. Минхо это знает: он не осуждает, но и не оправдывает. Он сжимает губы в тонкую линию и медленно выдыхает, опуская взгляд к песку под ногами. Холод проникает через подошвы, и это ощущение возвращает его в тело, заставляет чувствовать вес собственного присутствия здесь. Плечи немного опускаются, напряжение не уходит, но становится привычным. С этим он живёт уже давно. Многие отпускают легко, не оглядываясь, не возвращаясь мыслями назад. У них получается идти дальше без внутренней борьбы, без постоянного анализа каждого шага. У Минхо иначе. Он держится за прошлое не потому, что хочет, а потому, что не умеет иначе. Он знает это и не пытается себя обмануть. Слабость он признаёт честно. Не вслух, не для других, а для себя. Она не громкая и не показная, она тихо живёт внутри, мешая двигаться, но и не давая окончательно остановиться. Минхо поднимает голову, смотрит в сторону океана и остаётся на месте ещё на несколько секунд, позволяя мыслям закончиться там, где им положено. Затем делает мысленный шаг вперёд, оставляя за собой не слова, а понимание, с которым ему ещё предстоит научиться жить. — За малое общение между нами я понял одну вещь: мы в некоторых моментах похожи с тобой. Начиная от болезненной потери, заканчивая желанием жить, — продолжает Джисон негромко. — Разница лишь в том, что я однажды выбрал идти дальше, даже когда не знал куда. Не потому, что был сильнее, а потому, что устал оставаться на месте. Иногда желание жить — это не радость и не цель. Это просто решение проснуться и сделать шаг, даже если внутри пусто. Минхо тогда поднимает взгляд и впервые за всё время смотрит на Джисона прямо. В его глазах действительно есть не показные, но живые искры. В них нет наивности, нет легкомыслия. Есть опыт, который не афишируют, и принятие, которое не кричит о себе. По нему не скажешь, что он терял что-то важное, но Минхо знает — такие вещи не исчезают бесследно. Они остаются в тоне голоса, в паузах между словами и в том, как человек смотрит на мир и всё же остаётся в нём. Джисон живёт и справился. Минхо — нет. — Ты открыт для мира, что странно, — говорит Минхо после короткой паузы. Голос у него тихий, без укора. — Хотелось бы мне быть настолько… простым? — Слово застревает, он не уверен, что подобрал верное, но исправляться не спешит. — А в чём загвоздка? — спрашивает Джисон, не улыбаясь, внимательно, давая пространство для ответа. — Потерять мир — и есть загвоздка, — произносит он медленно. — Остаться одному, полностью, без опоры, без ощущения, что тебя кто-то ждёт. Перестать видеть всё через призму надежды и понять, что назад уже не вернуться. Ты не падаешь резко, ты оседаешь. День за днём. И в какой-то момент понимаешь, что сил выбраться нет. — Он делает паузу, собираясь с мыслями, сжимает пальцы, чувствуя холод. — Все говорят «живи дальше», но никто не объясняет как. Что делать, когда ты уже на дне и не чувствуешь ни боли, ни желания бороться? Когда каждое движение требует усилия, а результат не имеет значения. Как не раствориться в этом окончательно? Он поднимает глаза на Джисона, не ожидая ответа, но позволяя себе задать вопрос ради того, чтобы быть услышанным. Выговориться бывает полезно — так ему часто говорили. Слишком часто, чтобы он перестал обращать внимание на интонации и начал вслушиваться в смысл. В чём польза, если всё это остаётся словами? Озвученные мысли не меняют фактов, не стирают прошлое, не возвращают утра, которые когда-то были другими. Он говорил — и что дальше? Пауза. Тишина. Всё то же состояние внутри. Минхо не видел разницы между кабинетом психолога, где аккуратно расставлены кресла и пахнет нейтральным чаем, и этим берегом океана, где рядом сидит почти незнакомый человек. Он уважал чужую работу, признавал желание помочь, но не чувствовал, что это касается его напрямую. Легче не становилось. Ни от внимательных взглядов, ни от правильных слов. Всё это проходило мимо, не задевая глубину, где и была настоящая проблема. Иногда ему казалось, что дело именно в нём. В его закрытости, в недоверии к самому понятию помощи. Он знал, что существуют выходы, методы, решения, о которых говорят уверенно и с примерами. Говорят, что бессонные ночи можно укротить режимом, что дремота, вырывающая куски из жизни, лечится дисциплиной, что тяжесть в груди — лишь следствие напряжения. Он слышал это не раз. Но его тело жило по своим правилам. Ночи тянулись, сон не приносил отдыха, утро начиналось с усталости. Депрессия стояла рядом, мигрень напоминала о себе давлением, сердце отзывалось ноющей тревогой — и всё это сплеталось в одно ровное состояние, из которого сложно было вырваться. Размышлять об этом трудно. Говорить вслух — ещё труднее. Он не хотел выставлять всё в мрачном свете, не хотел отрицать возможность перемен. Он понимал, что многое может измениться, что жизнь не статична, что однажды что-то сдвинется. Но что именно? Этот вопрос оставался без ответа. Он висел где-то между вдохами, между мыслями, не оформляясь ни во что конкретное. — Я так себе советчик, — негромко говорит Джисон. — Я сам сбегаю от всей неприятности в своей жизни. Всегда. Пишу тексты, живу музыкой, часто путешествую. И долгое время мне казалось, что я этим и живу по-настоящему. Когда я слышал чужие рассказы о том, как плохо жить, я не мог ничего ответить. У меня ведь всё вроде бы есть: ноги, руки, здоровье. Я не нуждаюсь в самом базовом. И при этом… — он чуть выдыхает, — я не могу сказать, что счастлив полностью. Не несчастен, но и не там, где хотелось бы быть. Мои увлечения, — Джисон слегка пожимает плечами, — дают мне ощущение безопасности. Этот круг, в котором можно дышать спокойно. Они напоминают, что не всё потеряно. Что я ещё здесь. Но если честно… — он на секунду замолкает, подбирая мысль, — счастье ведь не только в увлечениях должно быть. Я это понимаю. Просто пока не знаю, где ещё его искать. Ветер трогает край пальто Минхо, и он машинально сильнее сжимает ткань пальцами. — Но знаешь, — Джисон поворачивает голову в его сторону, и голос становится мягче, — я правда рад, когда мне кто-то может рассказать о себе. Даже если я не смогу ничего исправить. Даже если не найду нужных слов. Это всё равно важно — Не люблю такие темы, если честно, — Минхо коротко усмехается и склоняет голову. — Ты сам её завёл, — сразу отзывается Джисон без упрёка. — Но знаешь… я удивлён. Ты смог это сказать. В поезде ты выглядел жёстким, отстранённым. Вчера — таким же. Я уже решил, что от тебя и слова лишнего не дождёшься. А сейчас ты говоришь так, как не говорят просто так. Видимо, я настолько тебя вытянул на разговор, что тебе стало не по себе. — Возможно, — отвечает Минхо после короткой паузы. — Или просто устал молчать. Иногда тишина давит сильнее любых слов. — Тогда это честно, — тихо говорит Джисон. — И этого уже достаточно. — Для чего? — Для того, чтобы не врать себе, — отвечает он без раздумий. — Не обязательно сразу что-то менять. Иногда хватает признать, что внутри не так, как должно быть. — А если не знаешь, как должно быть? — Тогда ищешь. Медленно. Не красиво, не правильно. Просто ищешь. — Звучит просто. — Это и не просто, — Джисон слегка улыбается. — Но по-другому я не умею.

***

Минхо сидит на диване, погружённый в свои мысли, когда вдруг слышит настойчивый стук в дверь. Он не сразу понимает, что происходит. Ноги будто приросли к полу, а мышцы неохотно поддаются его сигналам. Этот стук выводит его из полудрёмы. Чувство растерянности затягивает, но он понимает, что это не просто так. В конце концов он встаёт, тяжело перенося вес с одной ноги на другую, и, с трудом преодолевая собственное нежелание двигаться, направляется не спеша к двери. Открыв её, Минхо встречает Джисона. Тот стоит на пороге, и его лицо выражает полное удовлетворение, как будто он только что достиг чего-то, что приносит ему необыкновенное удовольствие. За плечом у Джисона висит большая тканевая сумка. Минхо даже не сразу обращает внимание на её размер и странный принт. Он замечает лишь крупную надпись «New York 1988». Эта надпись словно непрошеный визитёр в его пространстве. — Гулять пойдёшь? — Извини? — Минхо останавливается, глядя на Джисона, не совсем уверенный, что расслышал его правильно. Его вопрос словно противоречит всему, что он ощущает в этот момент. Минхо даже не помнит, когда в последний раз ему предлагали что-то подобное. — Погода отличная, предлагаю пройтись по набережной. Недалеко, буквально за поворотом, есть небольшой рынок, там можно купить отпадную рыбу и ещё всего понемногу. Минхо молча посмотрел на него, чувствуя, как на сердце становится тяжело. Всё, чего он сейчас хотел, — это остаться здесь, в доме, и не двигаться. Но что-то в голосе Джисона заставило его замереть. Он не хотел быть грубым, не хотел отказывать, но мысль о том, чтобы снова выйти и оказаться среди людей, передвигаться в толпе, даже если и на рынке, казалась ужасной. — Я не уверен… — Минхо взглянул на Джисона, не в силах скрыть свои намерения, но тот уже читал его как открытую книгу. Он знал, что Минхо не настроен на прогулки, и, похоже, решил не настаивать. — Мы ненадолго. Просто пройтись немного. Ты ведь тоже хочешь немного воздуха. — Ладно, — тихо произнёс Минхо, кивнув. Он сделал шаг в сторону, впуская Джисона в дом. Тот прошёл внутрь, и Минхо, не в силах долго оставаться на месте, скользнул взглядом по своей футболке. — Я только быстро переоденусь. Минхо шагал к своему шкафу, проходя мимо комнаты и ощущая, как холодный воздух из окна приносит с собой запах океана. Он думал, что, возможно, именно это и спасёт его от чувства полного затмения в голове. Минхо снял футболку и, тихо потянувшись, подошёл к шкафу. Вдохнул и постарался сделать шаг вперёд. Оставив Джисона ждать, он чувствовал себя не таким заблудившимся, но всё равно немного растерянным, как человек, который очень долго был вне времени. — У тебя в семье любили рисовать? — Джисон остановился рядом с картиной, висевшей недалеко от коридора, и стал внимательно её рассматривать. Минхо задержался в проходе, проследил за его взглядом. Картина висела здесь давно. Он почти перестал её замечать. Небольшое полотно с морским пейзажем в мягких оттенках. — Мама любила, — ответил он ровно. — В детстве училась в художественном заведении. Потом перестала туда ходить, но рисовать не бросила. Делала это дома. По вечерам. Память приоткрылась, как окно без сквозняка. Краски на столе, запах растворителя, сосредоточенное молчание. Джисон подошёл ближе, чуть наклонил голову. — У неё хороший свет в работах, — произнёс он тихо. — Много воздуха. Минхо кивнул. — Она любила море. Даже когда его не видела. — А сам чем обычно занимаешься? — Ничем, — спокойно произнёс Минхо. — Я раньше работал в офисе. Обычная работа: бумаги, отчёты, таблицы. Сейчас не могу себе этого позволить. Хобби нет. — Не можешь позволить из-за времени или из-за себя? — уточнил Джисон, не отводя взгляда. Минхо на секунду задумался. — Из-за себя, — ответил он честно. — Сложно сосредоточиться. Сложно вставать каждый день и делать вид, что всё в порядке. А там нужно именно это. — Ты не думал заняться чем-то без цели? Не ради результата? — В этом и проблема, — тихо сказал Минхо. — Я не понимаю, зачем. Если нет смысла, я не вижу причины начинать. Он прошёл дальше по коридору, остановился у стены, опёрся плечом. Дом казался тише, чем обычно. Или он просто прислушивался внимательнее. — Смысл не всегда появляется в начале, — произнёс Джисон. — Иногда он приходит в процессе. — А если не приходит? — Тогда ты хотя бы попробовал. Минхо слегка усмехнулся. — Пробовать — это тоже усилие. — Жить — тоже, — спокойно ответил Джисон. — Ты ведь не всегда был таким, — добавил после паузы, — пустым. Минхо задержал дыхание на долю секунды. — Нет, — ответил он. — Не всегда. — Значит, это состояние не врождённое. Минхо отвёл взгляд к картине. — Оно устойчивое, — произнёс он тихо. — И это пугает больше всего. Тишина снова легла между ними, но не стала тяжёлой. Джисон ещё раз посмотрел на рисунок, затем перевёл взгляд на Минхо. — Если когда-нибудь захочешь попробовать что-то простое, без ожиданий, — сказал он, — я могу принести тебе карандаши. Просто чтобы провести линию. Минхо ничего не ответил. Он смотрел на картину матери и впервые за долгое время не почувствовал острого сопротивления. Возможно, провести линию — это не так сложно. — Я… приму это к сведению, — тихо произнёс Минхо и едва заметно кивнул. Он не стал продолжать разговор. Не потому, что хотел оборвать его, а потому, что почувствовал предел. Слова начали требовать усилий, а он не хотел превращать обычный вечер в очередное внутреннее испытание. Он развернулся и ушёл в комнату, где всё ещё стоял чемодан, так и не разобранный с момента приезда. Крышка открылась с глухим звуком. Внутри — не совсем аккуратно сложенные вещи, запах дороги, застоявшаяся ткань. Он не спешил перекладывать их в шкаф. Чемодан будто оставлял за ним право уехать в любой момент. Минхо наклонился, достал тёмный свитер, натянул его поверх футболки, чувствуя, как ткань ложится на плечи, создавая дополнительный слой тепла. Затем вытащил чёрные джинсы, сменив домашние штаны. С дивана поднял брошенное ранее пальто, встряхнул его, провёл ладонью по рукаву, проверяя, не осталось ли складок. Когда он вышел в коридор, Джисон уже ждал, облокотившись о стену и слегка склонив голову набок. Он выглядел расслабленно и никуда не торопился. — Скучаю по времени, когда здесь было солнце, — произнёс он, глядя куда-то в сторону окна. — Красота. По-настоящему лечебное место. Минхо остановился напротив, слушая. — Думаю, если ты задержишься здесь на достаточно долгое время, ты поймёшь, о чём я говорю, — продолжил он. — Осенью погода здесь внезапная. Может резко похолодать, а потом так же резко потеплеть. Быть может, через пару недель сможем насладиться теплом. — Я не строю прогнозов, — тихо ответил Минхо. — Но если буду здесь… посмотрим. Это было честно. Без обещаний. Джисон кивнул, принимая такой ответ без уточнений. — Тогда идём? Пока ветер не усилился. Минхо молча застегнул пальто, провёл пальцами по воротнику и сделал шаг к двери. Он не чувствовал воодушевления, но и сопротивление стало слабее. Возможно, прогулка не изменит ничего. Возможно, изменит немного. Он не пытался угадать. Он просто вышел из дома и закрыл за собой дверь, позволяя прохладному воздуху снова коснуться лица. На рынке слишком сильно пахло рыбой. Запах плотный, вязкий: он липнет к коже и одежде, забивается в нос, остаётся на языке. Минхо зажмуривается на секунду и зарывается носом в край своего свитера, пряча дыхание, стараясь отфильтровать этот солёный, сырой воздух. Кажется, что он впитывается прямо в кости. Он не привык к этому, и тело реагирует раньше, чем сознание успевает смириться. Впереди спокойно идёт Джисон. Уверенный шаг, лёгкая осанка — будто всё вокруг естественная среда. Он кивает знакомым тётенькам за палатками, обменивается короткими репликами, улыбается. Для него это место живое, тёплое, наполненное движением. Минхо наблюдает за ним со спины и ловит себя на странной мысли: Джисон здесь органичен, а он — лишний элемент, выбивающийся из общей картины. Холодное солнце играет на поверхности океана, отражается бликами, режет глаза. Минхо отвлекается, задерживает взгляд на воде и световых дорожках, которые тянутся по волнам. В этом есть что-то гипнотическое. И именно в этот момент он врезается в Джисона, который резко остановился. Столкновение неожиданное, Минхо моргает, возвращаясь в реальность. Джисон оборачивается и заливается лёгким смехом, наблюдая за его растерянным выражением лица. Этот смех звучит слишком живо на фоне тяжёлых мыслей, к которым Минхо привык. — Эй, осторожнее, — посмеивается он и отступает на шаг. — Я вижу, ты без ума от солёного запаха и рыбы. Как неуважительно — прятать нос! Минхо опускает руку от свитера, делая вид, что всё под контролем, хотя внутри остаётся лёгкое раздражение на самого себя. Он не умеет скрывать дискомфорт, не умеет вписываться без усилий. В его голове всё ещё шумит от рынка, от людей. Он смотрит на Джисона внимательнее. Тот улыбается открыто, без тени насмешки, с лёгким поддразниванием. Минхо чувствует, как напряжение в плечах немного спадает. Это не Лондон, не кабинет врача, не серые стены. Здесь шум другой, наполненный чем-то настоящим. Он слегка щурится, глядя на Джисона. — Я просто не знал, что экскурсия начнётся с испытаний, — произносит он спокойно, но в голосе появляется едва уловимая мягкость. — Предупреждать надо. — А чего ты ожидал от места, стоящего рядом с океаном? Рыба — его дар, и большая часть работы у людей построена как раз в этой отрасли. Джисон выдерживает острый взгляд Минхо без труда и щурится в ответ, будто принимая игру. — Хорошо, в следующий раз я буду предупреждать. — За оплошность я тебя скину в океан. — Не волнуйся, я отлично плаваю. Минхо закатывает глаза, но внутри неожиданно становится легче. Короткие перепалки не требуют усилий. Они происходят сами по себе. Минхо двигается дальше за Джисоном, но теперь ускоряет шаг и поравнивается с ним, не желая снова плестись позади. Рынок шумит, солнце отражается от металлических прилавков, запах рыбы постепенно смешивается с чем-то ещё — орехами, специями, свежим хлебом. И вот он замечает лоток с грецкими орехами. Проходит мимо и почти останавливается. Почти. Он не может пройти дальше. Орехи лежат в мешках, в деревянных ящиках: некоторые уже очищенные, другие — в твёрдой скорлупе. Этот вид неожиданно цепляет сильнее, чем всё остальное вокруг. В его старой квартире, немного тесной, но тёплой, стояли мешки с орехами у стены, запах дерева и пыли смешивался с их лёгкой горчинкой. Тогда это было обыденно и незаметно. Минхо чувствует, как внутри что-то тихо сдвигается. Воспоминание без резкой остроты. Он берёт один орех в руку, перекатывает его между пальцами, ощущает шероховатость скорлупы. — Возьмём? — спрашивает Джисон спустя паузу спокойным голосом. Минхо кивает чуть медленнее, чем обычно. — Возьмём. Он не добавляет, что ему это важно. Не говорит, что это единственная вещь на этом шумном рынке, которая кажется ему знакомой и устойчивой. Не говорит, что на мгновение почувствовал не пустоту, а связь с прошлым, с домом, с собой. Когда они идут дальше, пакет с орехами тихо шуршит в его руке. Шум рынка уже не давит так сильно. Солнце всё ещё яркое, запахи всё ещё резкие, люди всё ещё громкие, но внутри становится чуть тише. Минхо смотрит вперёд — на океан, на Джисона рядом. Он сделал шаг. Один из немногих, который он сделал сам. — Эй, Джисон! Мягкий голос вырывается из общего рыночного шума неожиданно ясно. Минхо поворачивает голову и успевает уловить момент, когда Джисон уже идёт к одной из палаток с копчёной рыбой с самой яркой улыбкой. За прилавком стоит женщина лет сорока пяти. Не пожилая, но и не молодая — в её лице есть зрелость и усталость, но без тяжести. Округлённые карие глаза смотрят прямо, открыто, и в них отражается мягкий блеск. Стоит Джисону подойти ближе, как он без колебаний заключает её в объятия. Она целует его в щёку. — Идёшь снова в сторону набережной? — Да, решил выгулять своего нового соседа. Ночные прогулки вряд ли насытят его, — тихо посмеивается Джисон и поворачивается в сторону Минхо. В этот момент Минхо чувствует резкое желание исчезнуть. Испариться, стать частью шума рынка, слиться с толпой или, на худой конец, просто уйти в сторону океана и раствориться в его горизонте. Он не любит быть представленным. Не любит, когда его замечают. Особенно так — легко и естественно, как будто он уже вписан в чью-то жизнь. Он поджимает губы, сдерживая внутренний импульс отступить, и вместо этого делает то, что кажется безопасным, — свободной рукой машет женщине, коротко и сдержанно. — Ох, божечки, я не заметила! Иди к нам, ты чего стоишь? Голос у неё живой, тёплый. Но Минхо всё равно ощущает, как внутри напрягается. Он не знает, как себя вести в таких ситуациях. Не знает, какую версию себя показывать. Соседа? Гостя? Временного человека, который скоро уедет? Он делает шаг ближе. Потом ещё один. Запах копчёной рыбы здесь сильнее, но уже не так режет. Он стоит рядом с Джисоном, ощущая его устойчивое присутствие сбоку. Это немного удерживает. — Сосед, значит? — она улыбается. — Добро пожаловать. Джисон редко кого приводит. Минхо переводит взгляд на Джисона. Тот выглядит расслабленным, естественным, не напряжённым из-за его присутствия. Это странно. Он не чувствует себя обузой. По крайней мере, внешне. — Спасибо, — он кивает женщине, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Откуда же ты? Такой красивый. Вероятнее всего, мама твоя красавица — от неё красота досталась. Только вот кожа у тебя бледная, рыбы побольше есть надо! Джисон, возьми её, угости приятеля! Слова обрушиваются на него быстро. Минхо не успевает отреагировать, как женщина уже скрывается за прилавком, ловко складывая две крупные рыбы в пакет. Он замирает на секунду, не зная, куда деть взгляд. Красивый. Это звучит странно и почти неловко. Он не привык слышать подобное — особенно от незнакомых людей, особенно так открыто. — Ты его сейчас распугаешь, видишь, как ему неловко. — Я всё вижу! Думаешь, твоя мама совсем глупая? Поумнее тебя буду, — хмыкает женщина и протягивает пакет. — Как тебя зовут? — Ли Минхо, — отвечает он спокойно, стараясь, чтобы голос не выдал внутреннего напряжения. Имя звучит в воздухе, и он вдруг чувствует, как странно слышать его здесь, в этом шумном, пахнущем рыбой и солью месте. Оно будто принадлежит другой версии его — не той, что осталась в серой квартире. — Минхо, — повторяет женщина с лёгкой улыбкой, словно пробует его имя на вкус. — Красивое имя. Подходит тебе. Он не знает, что на это сказать, и просто кивает. — Издалека приехал? — спрашивает женщина, чуть склоняя голову. Минхо на секунду задумывается. Издалека. Да, географически — да. Но на самом деле расстояние измеряется не милями. — Да, из Лондона, — отвечает он коротко. Минхо замечает, как солнце скользит по прилавку, как ветер приносит солёный воздух с океана. И внутри, глубоко, появляется тихая мысль: возможно, не все разговоры заканчиваются болью. Возможно, некоторые из них просто существуют без последствий. — Лондон? Ох, этот город настолько внутри пуст, что аж мурашки. Мы раньше там жили, квартира до сих пор осталась на том же месте. Буквально несколько дней назад там был Джисон, да ведь? Ох, а вы, случаем, познакомились не в поезде? Было бы удачным совпадением. — Мы там и познакомились, — говорит Минхо спокойно. Он ловит взгляд Джисона на себе — открытый, беззлобный, чуть лукавый — и тут же отворачивается, будто смотреть слишком долго — это уже лишнее. — Мы с ним в одном купе были, — дополняет он и кивает. Женщина приподнимает брови. — Вот оно как… В одном купе, значит? Судьба любит такие штуки. Особенно если билеты случайные. Минхо думает о том моменте, как зашёл в вагон с тяжестью внутри, надеясь, что дорога пройдёт в тишине. Он ведь тогда не искал знакомств. Не искал разговоров. — Билеты были случайные, — произносит он после паузы. — Я просто взял ближайший поезд. — А он? — женщина кивает в сторону Джисона. Минхо на секунду задумывается. Он не знает, почему Джисон тогда ехал. Не спрашивал. Или спрашивал, но не запомнил — мысли тогда были слишком громкими. — Он возвращался, — отвечает Минхо. — Домой. Женщина улыбается шире, будто это подтверждает какую-то её догадку. — Значит, один уезжал, а второй возвращался. И встретились посередине. — Я не планировал… — начинает он и замолкает. — Что именно? — мягко подталкивает она. Он сжимает пальцы в кармане свитера. Ветер тянет запах моря, люди проходят мимо, смеются, торгуются. Мир движется. — Ничего не планировал, — заканчивает он. — Ни разговоров. Ни… продолжения. Женщина смотрит на него внимательно, но без давления. — А получилось? Минхо смотрит на Джисона. Тот стоит рядом, чуть покачиваясь с пятки на носок, словно это всё — обычная сцена, не имеющая большого значения. Но для Минхо она почему-то весит больше. — Получилось, — отвечает он тише. — Он много говорит? — женщина хитро прищуривается. Минхо невольно хмыкает. — Да. — И тебя это раздражает? Он думает. В поезде — да. Тогда каждое слово казалось лишним. Сейчас… — Нет, — говорит он после паузы. — Сейчас не совсем. Женщина удовлетворённо кивает. — Значит, ты оттаиваешь. Слово цепляет. Оттаиваешь. Как будто он лёд. Хотя, возможно, так и есть. — Я не… — он ищет формулировку. — Я просто слушаю. — Иногда слушать — сложнее, чем говорить, — спокойно отвечает она. — Особенно если до этого долго молчал. Минхо чувствует, как внутри становится тише. — Ты надолго здесь? — спрашивает она. — Не решил, — честно говорит он. — Тогда решай не головой, — она слегка стучит пальцем по прилавку, — а тем, что вот тут. Минхо почти автоматически касается груди, потом убирает руку. — А если там пусто? Женщина смотрит на него без улыбки, серьёзно. — Пусто не бывает. Бывает заглушено. Он не отвечает, запоминает эту фразу. Джисон рядом слегка толкает его локтем. — Видишь? Я же говорил, мама всегда права. Минхо качает головой, но уголок губ едва заметно двигается вверх. — Ты выглядишь хорошим человеком, Минхо, но твоё уныние отчётливо. Я-то знаю. Что бы ни происходило, тот, кто бросил тебя в океане, не имеет права знать, как ты добрался до берега. Выйди к океану и стань честным — вода смывает всю боль, поверь. Её голос становится тише. Минхо ощущает, как слова проникают глубже, под кожу. Он не успевает защититься от них. Не успевает выстроить привычную стену из безразличия. Он медленно моргает. В груди что-то болезненно отзывается. Её ладонь тёплая и нежная, лежит на его плече. Минхо медленно кивает. Но глаза предательски блестят, и он чувствует это. Ненавидит эту влажность в уголках глаз. Ненавидит, что чужая мягкость так легко его разбирает. Без слов благодарит. Говорить не получается — голос может дрогнуть, а он не хочет этого при ней. — Джисон, идите дальше, я вас и так задержала! Приятно было познакомиться, надеюсь, мы ещё встретимся. Минхо слышит её шаг назад. Пространство вокруг снова становится обычным, пахнущим солью. — Постараемся. Минхо ощущает, как рядом появляется его тёплое присутствие. Они делают несколько шагов вперёд, отходя от прилавка, и он не оборачивается. Боится, что если встретится с её взглядом ещё раз, то окончательно потеряет контроль над выражением лица. С Джисоном они медленно прошлись вдоль рынка, который оказался огромным. Связки сушёных трав свисали с деревянных балок, стеклянные бутылки с янтарными маслами переливались на солнце, ткани с узорами колыхались от ветра. Он останавливался чуть дольше у прилавков с керамикой, разглядывая трещинки на глазури, тонкие ручки чашек, аккуратно выведенные узоры. Иногда он чувствовал внимательный взгляд Джисона сбоку — чуть насмешливый, но тёплый. Минхо делал вид, что не замечает. Он не хотел, чтобы его интерес к этим мелочам стал предметом обсуждения. Слишком хрупким казалось это состояние — лёгкая заинтересованность, почти забытая. К ночи они разошлись по домам, но перед этим успели заглянуть на их привычное место у набережной. Камни ещё хранили дневное тепло. Они сидели рядом, хрустели орехами, и солёный воздух оседал на губах. Минхо слушал шум воды и редкие голоса прохожих. Разговоры были обрывочными, негромкими. Ночь прошла тихо. Минхо долго лежал, глядя в потолок, слушая, как ветер касается стекла. И всё же сон пришёл. Ненадолго — около часа, может, чуть больше. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы утром он почувствовал странную лёгкость в теле. Небольшую. Рекорд. Он не успел толком проснуться, как в дверь раздался быстрый стук. И через секунду в комнате уже был Джисон с рыбой. Резкий, густой запах заполнил пространство мгновенно. Минхо морщится и машинально открывает окно, впуская прохладный утренний воздух. Он чувствует, как свежесть смешивается с рыбным ароматом, и это сочетание кажется почти абсурдным. — Ты решил меня выжить? — произносит он ровно, но в голосе скользит едва заметная ирония. Джисон уже хозяйничает у стола, раскладывая рыбу. Минхо наблюдает за этим, прислонившись к стене. Солнечный свет падает на пол, выхватывая пылинки в воздухе. Странно. Раньше любое вторжение в его пространство вызывало раздражение. Сейчас — не совсем. Есть лёгкое недовольство запахом, но не больше. Он смотрит на спину Джисона, на то, как тот что-то напевает себе под нос. В этом есть жизнь. Простая, бытовая, немного шумная. И Минхо неожиданно осознаёт, что многое больше не кажется ему таким пустым, как прежде. Запах всё ещё стойкий. Он глубже вдыхает свежий воздух из окна и думает о словах женщины про океан. Про честность. Возможно, жизнь не начинается с громких решений. Возможно, она начинается с того, что кто-то приносит тебе рыбу ранним утром, а ты вместо того, чтобы закрыться, просто открываешь окно. — Твоё неуважение к рыбе поражает меня, — смеётся Джисон и усаживается на стул, который ещё вчера был завален коробками. — Я бы посмотрел на то, как твой дом пропахнет рыбой и тебе придётся в нём ещё как-то жить, — бурчит Минхо лениво, устанавливая на плиту чёрный чайник. — Поверь, за несколько лет жизни рядом с океаном это мне не помешает. Минхо хмыкает себе под нос. Несколько лет рядом с океаном. Для него даже несколько дней здесь ощущаются как что-то инородное. Он не привык к открытым горизонтам. Не привык к постоянному шуму воды. В Лондоне звук был другой — глухой, городской, замкнутый. Здесь же всё распахнуто. Через десять минут вода закипает. Шум чайника заполняет кухню, перекрывая разговоры, запах рыбы, даже мысли. Бульканье воды странно успокаивает. Минхо разливает кипяток по двум кружкам. Достаёт один пакетик зелёного чая и, помедлив секунду-другую, опускает его сначала в одну кружку, затем в другую, деля время поровну. Он сам не понимает, почему делает это так аккуратно. Садится напротив. Кружка тёплая в ладонях. Он подносит её к губам и делает медленный глоток. Его взгляд уходит к окну. Океан виден между домами — полосой света и движения. Солнечные лучи играют на воде, рассыпаясь бликами. Минхо наблюдает, как волны накатывают и отступают снова и снова. Постоянство. Он переводит взгляд на Джисона. Тот сидит расслабленно, колени чуть разведены, локти на столе. Свет касается его лица, и Минхо замечает, как по-особенному отражаются блики в его глазах. Он выглядит здесь органично. Как часть этого места. — Ты серьёзно так ненавидишь рыбу? — вдруг спрашивает Джисон. Минхо чуть приподнимает бровь. — Я ненавижу, когда запах въедается в стены. Он не уточняет, что ему вообще трудно переносить, когда что-то въедается — в стены, в память, в кожу. Он слишком хорошо знает, как тяжело потом выветривать. — Сколько тебе? — Пока что двадцать четыре. — Пока что? — Почти двадцать пять. Ему самому смешно от этого «почти». Словно эти несколько недель что-то меняют. Словно к двадцати пяти он обязан прийти другим. — Надо же. По виду я бы тебе столько дал, но по размышлениям на десять лет старше смахиваешь. Он слышал подобное раньше. Взгляд опускается на стол, пальцы аккуратно разворачивают фольгу. Тёплый пар поднимается вверх, запах становится насыщеннее. Десять лет старше. Внутри что-то едва заметно усмехается. Он и сам иногда чувствует себя так, словно прожил больше, чем двадцать четыре года. Словно в его теле накопилось больше усталости, чем положено. Он аккуратно разрезает рыбу на куски. Нож проходит мягко, мясо светлое, сочное. Он накалывает вилкой один из кусков, чуть солит и кладёт в рот. Вкус останавливает мысли. Очень вкусно. Никогда он настолько вкусной рыбы не ел. — Самому-то? Ровно двадцать четыре? — В точку! Настолько ясно? Минхо чуть пожимает плечами. Ясно. Он берёт ещё один кусок рыбы. Медленно. — Просто угадываю, — отвечает он, не вдаваясь в подробности. На самом деле он наблюдает. Всегда наблюдает. Минхо чувствует разницу между ними. Один год — всего один. Но ощущается иначе. Ближе к заходу солнца они доели рыбу. В комнате ещё держался слабый солёный запах, но он уже не раздражал. Минхо собрал орехи в небольшой пакет, проверил, закрыто ли окно, и молча вышел вслед за Джисоном. Берег встретил их прохладным ветром. Песок был плотным после дневного тепла, волны тянулись ровно, без спешки. Солнце опускалось медленно, окрашивая горизонт в красноватый, холодный оттенок. Джисон схватил пару орехов прямо из его рук и, не сбавляя темпа, побежал вперёд. Его пальто свободно развевалось на ветру, подол то поднимался, то опускался, волосы откидывались назад. Он раскинул руки в стороны, словно хотел обнять весь этот воздух, весь этот берег и этот шум. Изо рта вырывался смех. Настоящий. Не сдержанный и не приглушённый шумом играющих волн. Минхо смотрел на это чуть со стороны. — Догоняй! — крикнул Джисон, развернувшись к нему лицом и переходя на шаг спиной вперёд. Минхо качнул головой едва заметно. Он не ускорился и не побежал. Просто продолжил идти, повернувшись к океану. Вдалеке виднелись лодки — маленькие тёмные силуэты на фоне воды. Там, вероятно, рыбаки, для которых море — часть жизни. Он смотрит на них и думает о том, как по-разному можно существовать рядом с водой: кто-то зарабатывает, может быть, спасается, а есть и те, кто просто смотрит. Солнце опускается ниже. Красное, но холодное. Небо переливается персиковыми оттенками, плавно переходящими в фиолетовый. Цвета смешиваются мягко, без границ. Минхо глубоко вдыхает солёный воздух. Он чувствует, как ветер касается лица, пробирается под пальто. Он замечает, что Джисон всё ещё идёт спиной вперёд, улыбаясь ему. Не отворачивается. Смотрит прямо. И Минхо внезапно понимает, что именно это смущает его больше всего — прямота. Открытость. Отсутствие страха выглядеть глупо. Так просто и легко. Он не завидует. Но чувствует разницу. Минхо медленно достаёт орех из пакета, раскалывает его, бросает скорлупу в карман. Смотрит на воду, на то, как свет отражается в волнах. Океан не смеётся, не бежит. Он просто есть. Глубокий и сдержанный. Постоянный. В этом он находит что-то близкое себе. — Я не бегаю, — наконец произносит он негромко, хотя Джисон всё равно его слышит. Он идёт дальше по кромке воды, оставляя на песке чёткие следы. Волна подходит ближе, касается края обуви, откатывается назад, стирая часть отпечатков. Закат медленно гаснет. Небо темнеет. И где-то между шумом волн и смехом Джисона он вдруг ощущает странное спокойствие. Он не догоняет. Но и не отстаёт.

***

— Эй, Минхо! Как же часто он слышал своё имя — чаще всего именно так, громко, вторгаясь в тишину, которую он так старательно выстраивал вокруг себя. Минхо тихо вздыхает, не торопясь реагировать. Он откидывает в сторону очередную газету, купленную за цент, так и не прочитанную до конца. Бумага падает на стол с сухим шуршанием. Он поднимается медленно, преодолевая привычную тяжесть в теле, и подходит к двери, которая, по сути, почти всегда остаётся открытой. Замки здесь используются скорее по инерции, чем по необходимости. Он распахивает её шире и видит на пороге Джисона — запыхавшегося, с растрёпанной, откинутой в сторону чёлкой, одной рукой придерживающего левый бок. Тот выглядит так, словно бежал без остановки. — Чего тебе? — Умерь пыл. Он проходит внутрь без приглашения, по-хозяйски скидывая обувь, как делал это десятки раз раньше. Джисон открывает свою излюбленную джинсовую сумку, копается в ней, достаёт пару газет и кидает их на кофейный столик. Потом поворачивается к нему лицом. — Моя мама позвала тебя в гости, так что собирайся. Отказы она не принимает, как и я. А отец уже готовит рыбацкие сети, чтобы к вечеру принести свежую рыбу. Спустя полчаса они наконец сворачивают с набережной на тихую улицу. Шум прибоя остаётся позади, ветер становится мягче. Минхо идёт чуть позади, засунув руки в карманы пальто, чувствуя, как ноги начинают приятно гудеть от долгой прогулки. Перед ними появляется небольшой двухэтажный домик с красной крышей и аккуратными белыми стенами. Он не выглядит роскошным, но сразу кажется тёплым. Окна большие, панорамные, но с улицы их почти не видно — высокий каменный забор скрывает внутренний двор. Джисон толкает калитку, и та открывается с тихим скрипом. Минхо заходит следом. Внутри двор совсем другой. Пространство сразу раскрывается. Панорамные окна блестят чистым стеклом, отражая небо. Сбоку растёт небольшое дерево с мандаринами — точнее, с тем, что от них осталось. Несколько ярких плодов ещё держатся на ветках, остальные, видимо, уже давно собраны. Листья шевелятся от ветра, и один сухой лист медленно падает на дорожку. По обе стороны аккуратно рассажены цветы. Невысокие кустики, светлые и яркие бутоны, ровные грядки. Всё выглядит ухоженно. Дорожка из светлого камня ведёт прямо к входной двери. Минхо невольно замедляет шаг. Здесь чисто. Спокойно. Воздух пахнет чем-то тёплым — возможно, едой, возможно, просто домом. Они не успевают дойти до двери, как она резко открывается. На пороге появляется женщина в голубом фартуке. Волосы собраны, на щеках лёгкий румянец, в руках кухонное полотенце. — Вот вы где! Голос громкий, но радостный. Она спускается на одну ступеньку вниз, внимательно смотрит сначала на сына, потом на Минхо. Улыбка сразу становится шире. Он выпрямляется чуть сильнее, поправляет шарф и вынимает руки из карманов. Неуверенно кивает в знак приветствия. Во дворе становится ещё теплее, даже несмотря на ветер за забором. — Проходите быстрее внутрь, сегодня слишком ветрено, — женщина отступает в сторону, пропуская их. Минхо переступает порог и сразу чувствует, как тепло окутывает его с головы до ног. Дверь за спиной закрывается, ветер остаётся снаружи. В прихожей светло. Пахнет чем-то домашним — горячим супом, свежим хлебом, чуть-чуть жареным луком. Пол тёплый, чистый. На стене аккуратно висят куртки, рядом стоит низкая тумба для обуви. — Минхо, ты уж извини, что мы так резко! — Она чуть поджимает губы. Минхо снимает пальто, аккуратно складывает шарф, чтобы он не волочился по полу. Стягивает обувь и ставит её ровно рядом с дверью. — Всё в порядке. Я рад, что вы меня пригласили. — Он слегка кланяется. Женщина сразу оживляется ещё больше. — Обед уже готов, идёмте к столу. Отец уже подготовил сети, сейчас перекусит с нами и к ужину выловит свежей рыбы. Ты же дождёшься? Минхо поднимает взгляд. Джисон уже прошёл вперёд, по-хозяйски направляясь вглубь дома. Из кухни слышится звон посуды. Там светло, большое окно выходит во двор. На столе уже расставлены тарелки, пар поднимается от кастрюли. Он останавливается у входа в кухню на секунду, осматривается. Большой деревянный стол. Скатерть светлая, чуть сдвинутая набок. На столе — тарелки с салатом, миска с рисом, супница, хлеб в плетёной корзине. Отец Джисона сидит у края стола: широкие плечи, крепкие руки. Он поднимает взгляд, коротко кивает Минхо без лишних слов. Минхо отвечает тем же лёгким кивком и подходит ближе. — Конечно, дождусь. — Он садится на предложенное место. Стул чуть скрипит, когда он пододвигается ближе к столу. Тепло от еды чувствуется даже на расстоянии. Рядом опускается Джисон. Слишком близко. Локтем случайно касается его руки. Минхо ничего не говорит, но и не отодвигается. — Эй, Минхо, — тихо шепчет Джисон, наклоняясь ближе. Минхо чувствует его плечо рядом и исходящее от него тепло. — Мой отец, как и мать, очень болтливый. Если утомишься, намекни мне. А пока подготовься к вопросам: для них ты очень интересная персона. Минхо поворачивает к нему голову. — В каком смысле? В этот момент мама Джисона, услышав последние слова, тихо смеётся и ставит кувшин на стол. — В таком. Ты первый друг Джисона, который настолько отличается от него. Обычно все идут как два сапога — пара, а здесь буквально противоположности. Отец усмехается, откидываясь на спинку стула. — Это правда. Наш обычно приводит шумных, громких. Таких же, как он. А ты спокойный. Минхо слегка приподнимает бровь. — Это плохо? — Наоборот, — быстро отвечает мама, улыбаясь. — Это интересно. Скажи, Минхо, ты всегда такой сдержанный или это только при первом знакомстве? — Не знаю. Наверное, всегда. Джисон тихо фыркает рядом. — Он просто делает вид. — Я не делаю вид, — спокойно отвечает Минхо, не глядя на него. Отец подаётся вперёд, опираясь локтями о стол. — А чем ты любишь заниматься? Джисон про тебя почти ничего не рассказывает. Только что ты «особенный». — Я так не говорил! — возмущается Джисон, но улыбается. Минхо переводит взгляд с одного на другого. Внимание не давит, но его много. — Ничего особенного. Люблю тишину. Прогулки. Иногда читать. — Читает он, — вставляет Джисон, — и молчит по полдня. Это его талант. — А ты молчать не умеешь, — спокойно парирует Минхо. Мама смеётся, прикрывая рот ладонью. — Уже лучше. Значит, не совсем лёд. Отец кивает. — Главное, чтобы ты его уравновешивал. А то этот с детства как мотор. Джисон закатывает глаза. — Пап. — Что «пап»? Правда же. Минхо делает глоток лимонада. Сладкий, немного кислый. Освежающий. — Он не так уж и шумный, — тихо говорит Минхо. Джисон поворачивается к нему резко. — Серьёзно? — Иногда, — добавляет Минхо, чуть заметно улыбаясь. Мама внимательно смотрит на них двоих. — Мне нравится, как ты на него смотришь. Минхо замирает на секунду. — Как? — Спокойно, — отвечает она мягко. — Не как на проблему. За столом на мгновение становится тише. Джисон смотрит в свою тарелку, но уголки его губ поднимаются. — Ну что ж. Если ты выдержишь наш обед, значит, точно останешься до ужина. — Вы меня пугаете, — сухо отвечает Минхо. — Поздно, — смеётся Джисон. — Ты уже внутри. Минхо смотрит на него сбоку. На его живое лицо, на довольную улыбку. И впервые за всё время за столом его плечи чуть расслабляются. — У тебя есть пара? Быть может, жена? — спокойно спрашивает отец, накладывая себе ещё риса. Минхо слегка давится рисом, но быстро приходит в себя и поднимает лицо, сталкиваясь с заинтересованным взглядом Джисона. Он выпрямляется, возвращая себе спокойное выражение. — Нет, у меня нет. Была, но мы разошлись. — Он аккуратно складывает салфетку и опускает её на стол. — Вот как. И что? Никого больше не нашёл? — Никого. Да и, признаться, возможности не было кого-то искать. Минхо чуть поджимает губы. В этот момент он чувствует лёгкое прикосновение к своему колену. Почти незаметное. Джисон сидит рядом с абсолютно спокойным лицом, ковыряет палочками в тарелке, будто ничего не происходит. Минхо не двигается. Только чуть сжимает пальцы на краю стула. Мама мягко вздыхает. — Ну, всё приходит вовремя. Главное — не торопиться. — А вот у нас вон у Джисона тоже никого нет, — вдруг добавляет отец, поворачиваясь к сыну. — Пора бы уже жену иметь да и над детьми задумываться, а тот лишь бы с утра до ночи перебирает струны на своей гитаре. Она ему детей вряд ли родит. — Может, и родит, — невозмутимо говорит Джисон, поднимая глаза. За столом на секунду повисает тишина. — Что? — хмурится отец. — Ну, если очень постараться, — продолжает Джисон серьёзным тоном, но в глазах уже блеск. Мама первой не выдерживает и смеётся. — Перестань дразнить отца. — Я не дразню, — пожимает плечами Джисон. Минхо опускает взгляд в тарелку, чтобы скрыть лёгкую улыбку. Рука Джисона всё ещё лежит на его колене. Чуть теплее, чем нужно. — А ты сам-то хочешь семью? — неожиданно спрашивает мама, уже мягче. Джисон задумывается на секунду, убирает руку и берёт кружку с лимонадом. — Когда-нибудь, наверное. Но не сейчас. — Почему? — Потому что сейчас мне и так хорошо, — говорит он спокойно, а взгляд быстро скользит в сторону Минхо. — Молодёжь. — А что вы от нас хотите? — вдруг спокойно спрашивает Минхо, поднимая взгляд. — Чтобы всё было по расписанию? — Нет. Просто чтобы были счастливы, — невозмутимо отвечает мужчина, поправляя очки на переносице. Приходится кивнуть и опустить взгляд на стол. Берёт палочки, аккуратно подхватывая кусочек рыбы. — Мне кажется, — произносит нежно улыбавшаяся женщина, — вам стоит чаще приходить к нам. За столом веселее. — Я не шумный, — тут же вставляет Минхо. — Вот именно, — улыбается она. — Баланс. Отец усмехается и хлопает ладонью по столу. — Ладно. После обеда пойдём посмотрим сети. Минхо, поможешь? — Конечно. — А я? — возмущается Джисон. — Ты и так тут каждый день. Джисон делает вид, что обиделся, но снова тихо касается коленом колена Минхо под столом. Минхо не отстраняется. Только делает ещё один глоток лимонада и смотрит прямо перед собой, стараясь сохранить спокойствие, которое начинает медленно трещать по швам. Время за столом начинает идти незаметно. Тарелки постепенно пустеют. Рис мягкий, рассыпчатый, буквально тает во рту. Минхо ест медленно: каждый кусок тёплый и настоящий. Домашний. Лимонад освежает, холод приятно касается горла. Разговоры текут легко. Отец рассказывает что-то про утренний улов, мама смеётся, поправляет скатерть, подкладывает добавку, даже если никто не просит. Джисон перебивает, спорит, шутит, закатывает глаза. За окном солнце поднимается выше. Его свет ложится на стекло, отражается бликами на стенах. Где-то вдали видно, как он играет на волнах — маленькие сверкающие точки двигаются медленно, спокойно. Минхо слушает, иногда отвечает коротко и кивает. Он уже не сидит так напряжённо, как в начале. Плечи расслаблены. Он даже позволяет себе чуть улыбнуться, когда отец в очередной раз ворчит на Джисона. И вдруг госпожа Хан снова переводит взгляд на него. — Минхо, а твои родители? — мягко спрашивает она, складывая руки на столе. — Они здесь живут? Или в Лондоне? Минхо замирает на долю секунды. Пальцы, державшие кружку, чуть сильнее сжимают стекло. — Они… погибли. — Слова выходят спокойно, но тише, чем раньше. За столом становится заметно тише. Даже отец перестаёт двигать вилкой. — Ох… — женщина сразу меняется в лице. — Прости, пожалуйста. Я не знала. — Всё в порядке, — отвечает Минхо ровно. Но внутри ощущается короткое, колкое чувство. Неприятное. Как игла, прошедшая быстро и оставившая после себя пустоту. Мама качает головой. — Мне правда очень жаль. Это… тяжело. — Да, — коротко отвечает он. Он не смотрит ни на кого. Просто аккуратно кладёт вилку на край тарелки. Его свободная рука медленно двигается по скамье чуть ближе к Джисону. Не резко. Тот сразу замечает это. Его взгляд на секунду опускается вниз, потом снова поднимается. Он не делает резких движений, но их руки соприкасаются тыльной стороной. Лёгкое, почти невидимое касание. — Мам, — вдруг бодро говорит Джисон, — а ты хотела показать Минхо фотографии с фестиваля? Те, где папа пытался танцевать? — Я отлично танцую! — Отец тут же возмущённо фыркает. — Ты уронил колонку, — невозмутимо отвечает Джисон. Мама тихо смеётся, выдыхая напряжение. — Не уронил, а слегка задел. — Колонка до сих пор криво стоит, — добавляет Джисон. — Вот неблагодарный. Минхо чувствует, как атмосфера возвращается к прежней лёгкости. Разговор снова оживает. — Сейчас принесу альбом. И ещё пирог. Минхо, ты ведь любишь сладкое? — Люблю. — Вот и хорошо. Она уходит на кухню. Отец начинает что-то рассказывать громче обычного, явно стараясь поддержать весёлый тон. Под столом рука Джисона аккуратно сдвигается ближе. Его пальцы слегка касаются пальцев Минхо. Ненавязчиво. Просто рядом. Минхо поворачивает к нему голову, наблюдая за серьезным выражением лица парня, который не улыбается уже так широко. Только смотрит внимательно. — Всё нормально? — тихо, так, чтобы никто больше не услышал. Минхо смотрит на него пару секунд. Потом кивает. — Да. Просмотр старых фотографий затянулся. Альбомы лежали прямо на столе, раскрытые на разных страницах. Мама Джисона перелистывала их аккуратно, иногда задерживая пальцы на уголках пожелтевших снимков. На некоторых фотографиях Джисон был совсем маленьким — с растрёпанными волосами, в огромной куртке, стоящий по колено в воде рядом с отцом. На других — подросток с гитарой, с вечно съехавшей набок чёлкой и той самой широкой улыбкой, которую Минхо уже успел узнать. — Вот здесь ему тринадцать, — с лёгким смешком сказала мама, поворачивая альбом ближе к Минхо. — Он тогда решил, что станет рок-звездой. — Я и сейчас так считаю, — лениво вставил Джисон, опираясь локтями о стол. — Рок-звезда, которая забывает выносить мусор. — Великие люди не занимаются бытовыми делами. За столом снова раздался смех. Минхо смотрел на фотографии внимательно. Иногда наклонялся чуть ближе и коротко улыбался. Ему показывали всё подряд: детские праздники, школьные поездки, старый велосипед, на котором Джисон когда-то гонял по набережной. Время шло быстро. Отец вдруг хлопнул ладонью по колену и поднялся. — Ладно, хватит сидеть. Рыба сама себя не поймает. — Он взял куртку, быстро надел ботинки у двери и обернулся. — К ужину вернусь с уловом. — Только не забудь сеть, как в прошлый раз, — бросил Джисон. — Один раз было. — Три. Отец махнул рукой и вышел из дома. Дверь тихо закрылась. Внутри стало спокойнее. Тише. Женщина собрала альбомы и аккуратно сложила их на полку. — Я на кухне, — сказала она, улыбнувшись. — Вы отдыхайте. Минхо поднялся из-за стола вместе с Джисоном. Не говоря лишнего, начал помогать. Тарелки отправились в раковину, стаканы встали рядом, скатерть аккуратно поправили. Всё получилось быстро и просто, без лишней суеты. Когда всё было убрано, Джисон задержался на кухне рядом с мамой. Они о чём-то тихо переговаривались, иногда посмеиваясь. Минхо вышел в гостиную, решив подождать Джисона на диване, стоящем прямо напротив огромного панорамного окна, за стеклом которого было видно спокойное море, уходящее в свет. Он медленно опустился на диван и устроился на боку, подложив под голову диванную подушку. В доме стояла приятная тишина. Минхо лежал почти неподвижно, вытянувшись на боку прямо напротив окна. Подоконник был прохладным, и холод стекла медленно пробирался сквозь тонкую ткань футболки, но это ощущение почему-то казалось приятным. За окном лениво тянулись облака, и мягкий дневной свет падал на его лицо, скользил по скулам, задерживался на ресницах. Он долго смотрел в окно, не думая ни о чём конкретном. Мир будто притих: не было ни привычных мыслей, ни тревог, ни воспоминаний — только редкий шум улицы где-то далеко и медленное движение света по стенам комнаты. Постепенно дыхание Минхо стало глубже и ровнее. Его пальцы, лежавшие на краю подоконника, чуть дрогнули и расслабились. Веки тяжело опустились — сначала на мгновение, потом ещё на одно. Он даже не заметил того момента, когда сон окончательно забрал его: просто свет за окном стал расплываться, шумы растворились, а спокойная тишина мягко накрыла его, как тёплое одеяло. Когда он проснулся, свет уже изменился, став более золотистым и тёплым. Сначала он моргнул несколько раз, всё ещё немного растерянный, пытаясь понять, где находится. Потом медленно повернул голову. Джисон сидел неподалёку. Он немного сгорбился, опираясь локтем на колено, и казалось, что сидит так уже довольно давно. Волосы у него были слегка растрёпаны, а на щеке осталась едва заметная складка от рукава. Он выглядел удивительно тихим — не тем шумным, энергичным Джисоном, которого Минхо привык видеть. Скорее внимательным и осторожным. Когда Минхо шевельнулся, Джисон сразу заметил это. Его взгляд мягко остановился на нём, и спустя секунду он чуть наклонился вперёд, будто боясь нарушить тишину слишком громким звуком. — Ты проснулся… — тихо сказал он, почти шёпотом. Его голос был мягким и тёплым. — Выспался? Минхо несколько секунд просто смотрел на него, всё ещё пытаясь окончательно проснуться. Потом медленно приподнялся на локте и провёл рукой по волосам. — Я… — он чуть хрипло выдохнул и моргнул. — Кажется, да… Он нахмурился, оглядел комнату, потом снова посмотрел на Джисона. — Сколько времени? Джисон бросил быстрый взгляд на часы, стоящие рядом, и слегка улыбнулся уголком губ. — Почти четыре. Минхо резко выпрямился чуть сильнее, будто окончательно проснувшись. — Четыре?.. — он удивлённо уставился на него. — Я что, так долго спал? — Ну… немного, — тихо хмыкнул Джисон. — Чёрт… извини. Я не собирался засыпать. Просто лежал и… — Минхо виновато опустил взгляд, потирая затылок. — Наверное, это странно. Ты сидел здесь всё это время? — Минхо. — Джисон посмотрел на него с явным негодованием. — В этом нет ничего плохого, — спокойно сказал он. — Ты просто уснул. Люди иногда спят, знаешь. Это нормально. — Да, но… — Никаких «но», — перебил его Джисон, слегка нахмурившись. — Ты выглядел уставшим. Я бы скорее переживал, если бы ты не уснул. Минхо немного смутился и отвёл взгляд к окну. — Всё равно… спасибо, что не разбудил. — Я и не собирался, — тихо сказал Джисон. — Ты выглядел слишком спокойным. Было бы жалко портить. На несколько секунд между ними снова повисла тихая пауза. С улицы донёсся далёкий шум машины, и свет от окна чуть изменился. Потом Джисон вдруг хлопнул ладонями по коленям и немного оживился. — Кстати. Скоро рыба будет готова. — Рыба?.. — переспросил Минхо, явно ещё не совсем понимая. Джисон кивнул. — Ага. Я с мамой поставил её запекаться, пока ты спал. Отец уже выловил и принёс, сам пошёл дальше рыбачить с напарниками, сказал, что к ужину подоспеет. Минхо удивлённо приподнял брови. — Ты умеешь готовить? — Конечно, — фыркнул Джисон. — Я же не собирался сидеть и смотреть, как ты спишь четыре часа подряд. Пришлось себя чем-то занимать. Минхо тихо рассмеялся. — Звучит так, будто ты всё-таки немного смотрел. Джисон тут же отвёл взгляд и почесал затылок. — Ну… иногда. — Иногда? — Может… чуть чаще, чем иногда. Минхо улыбнулся, и напряжение в его лице наконец немного исчезло. — Спасибо. Правда. Джисон только махнул рукой, словно это было пустяком. — Ладно, — сказал он спустя секунду. — Хочешь, поднимемся в мою комнату? — Зачем? — Ну… — Джисон пожал плечами. — Пока рыба готовится, можно просто посидеть. Там удобнее. Он немного наклонился вперёд и добавил уже мягче: — И ты окончательно проснёшься. Минхо тихо усмехнулся. — Это намёк, что я выгляжу сонным? — Это буквально факт, — ответил Джисон, сдерживая улыбку. Минхо медленно сел окончательно, свесив ноги с дивана. — Ладно… — сказал он. — Веди. Джисон сразу поднялся, но, прежде чем идти, на секунду остановился и ещё раз внимательно посмотрел на него. — Голова не кружится? — Нет, — удивлённо моргнул Минхо. — Хорошо. — Ты переживаешь? — Немного, — тихо фыркнул Джисон. Минхо улыбнулся чуть шире. — Тогда идём, пока я снова не уснул прямо здесь. — О, нет, — усмехнулся Джисон, направляясь к лестнице. — Второй раз я тебя уже точно разбужу. — Жестоко. — Справедливо. И, тихо переговариваясь, они медленно поднялись наверх. Комната Джисона находилась почти под самой крышей. Стоило им подняться по лестнице и открыть дверь, как пространство сразу показалось немного другим, словно оно жило своим отдельным ритмом. Потолок здесь был неровным, уходил вверх треугольником, как это обычно бывает на чердаках. Деревянные балки проходили вдоль потолка, и на них кое-где были приклеены постеры старых рок-групп 1980-х годов. Некоторые уже слегка пожелтели по краям, уголки у нескольких немного отклеились, но от этого комната только больше напоминала чьё-то настоящее, давно обжитое место. Большое окно с деревянными жалюзи занимало почти всю стену. Через него открывался вид на задний двор — небольшой участок с деревом, где среди листьев ещё висели несколько упрямых мандаринов. В комнату тянуло свежим воздухом, и лёгкий ветер иногда шевелил жалюзи, заставляя полосы света медленно двигаться по полу. Рядом с окном стояла аккуратно заправленная двухместная кровать. Покрывало было ровным. На середине лежала старая картонная коробка, а рядом с ней — две небольшие игрушки, явно оставшиеся с подростковых времён. Они выглядели немного потёртыми, но бережно сохранёнными. Минхо остановился почти у самой двери, осматриваясь. Он медленно повернул голову, скользя взглядом по постерам, по столу у стены, по полкам с книгами и какими-то мелкими вещами. Комната действительно была просторной, но при этом удивительно уютной. Джисон тем временем прошёл вперёд, привычно остановившись почти в центре комнаты. Он на секунду огляделся так, словно видел её впервые, а потом тихо улыбнулся. — Я очень люблю эту комнату, — сказал он спокойно. — В ней спокойно. Здесь как будто время вообще не двигается… Ты просто находишься здесь — и всё. Никакой спешки, никаких лишних мыслей. Он на секунду задумался, потом усмехнулся. — Знаешь, иногда я приезжаю сюда и просто сижу пару часов. Будто прячусь от взрослой жизни. Минхо тем временем медленно прошёл дальше по комнате. Его шаги были расслабленными. Он провёл рукой по спинке стула, потом подошёл к кровати и осторожно сел на край, чуть прогнув мягкий матрас. Он посмотрел вокруг ещё раз, глубоко вдохнул воздух и тихо выдохнул. — Я понимаю, почему ты её любишь, — сказал он наконец. Джисон повернулся к нему. Минхо слегка откинулся назад, опершись руками о покрывало. — Здесь правда… хорошо. — Он посмотрел на окно, на свет, который падал на пол. — Тихо. И как будто… безопасно. Джисон чуть улыбнулся, словно рад был услышать это. — Я же говорил. Он подошёл ближе к столу, где лежал старый кожаный блокнот. Джисон поднял его, немного повертел в руках и открыл на случайной странице. Листы внутри были исписаны ровными строками, переходящими в быстрые заметки, а местами между словами появлялись маленькие рисунки. — И вдохновения здесь полно. — Ты писал здесь? — Минхо слегка наклонил голову. — Почти всё, — ответил Джисон. Он опёрся бедром о край стола и стал листать страницы. — Вот это… — он остановился на одном месте и усмехнулся, — я написал, когда мне было шестнадцать. — И что там? — Минхо подался чуть вперёд, улавливая на себе прищур Джисона. — Это довольно неловко. — Теперь я точно хочу услышать. Джисон тихо рассмеялся. — Конечно. Он немного прокашлялся и начал читать несколько строк, но уже на середине вдруг остановился и закрыл блокнот. — Нет, всё, хватит. Минхо тихо рассмеялся. — Эй. Это нечестно. — Это было слишком… подростково. — Значит, идеально, — сказал Минхо, чуть улыбнувшись. Джисон покачал головой. — Ни за что. Минхо наблюдал за ним внимательно. Он сидел на кровати, чуть сгорбившись: локти упирались в колени, а пальцы лениво переплелись между собой. Слушая Джисона, он поймал себя на странном ощущении — в теле снова появилась мягкая тяжесть, похожая на ту, что была перед сном. Он моргнул чуть медленнее, чем обычно, и провёл ладонью по лицу. — Ты в порядке? — заметил это Джисон. Минхо кивнул. — Да. Просто… странно. — Что? — Я только что спал несколько часов. Но почему-то снова немного сонный, — тихо усмехнулся он. — Серьёзно? — поднял бровь Джисон. — Ага. Он слегка потянулся, плечи тихо хрустнули. — Но это хороший сонный. Не тот, когда ты вымотан. — Когда просто спокойно? — Именно. Минхо снова посмотрел вокруг. — Думаю, это из-за комнаты. — Комната усыпляет людей? — Нет… — Минхо слегка улыбнулся. — Она просто расслабляет. — Тогда ты не первый. — Серьёзно? — Папа однажды зашёл сюда и заснул прямо на кресле. Минхо рассмеялся. — Видишь? Я в хорошей компании. Джисон подошёл ближе и сел на стул напротив кровати, развернув его спинкой вперёд. Он положил подбородок на руки, опираясь на спинку, и посмотрел на Минхо. — А ты часто вообще… нормально спишь? Вопрос прозвучал спокойно, без давления. — Не особо. — Я так и думал. — Но сегодня было по-другому, — сказал Минхо тихо. — Я даже не заметил, как уснул. Джисон немного улыбнулся. — Ты выглядел очень мирно. — Ты опять смотрел? — Может быть. Минхо тихо фыркнул. — Наблюдатель. — Я просто проверял, дышишь ли ты. — Очень смешно. — Я серьёзно, — сказал Джисон с лёгкой улыбкой. Минхо покачал головой, но в уголках его губ появилась мягкая улыбка. Он снова посмотрел на блокнот в руках Джисона и кивнул. — Расскажи ещё что-нибудь про эту комнату. — Например? — Что ты здесь делал, когда был подростком? Джисон задумался. — Много всего. Слушал музыку. Писал. Иногда просто лежал на полу и смотрел в потолок. — И думал? — Иногда. Иногда, наоборот, старался не думать. — Понимаю. Джисон посмотрел на него внимательнее. — Ты можешь оставаться здесь сколько хочешь, если вдруг захочешь тишины. Минхо поднял взгляд. — Правда? — Конечно. — Эта комната всегда была местом, куда можно сбежать, — он чуть пожал плечами. Минхо посмотрел на окно и на мягкий свет, медленно скользящий по стене. — Тогда я понимаю, почему ты сюда возвращаешься. Он снова чуть откинулся назад на кровати и тихо добавил: — Здесь правда… очень хорошо. Безумие. Очень хорошо. Странно. Минхо прикрывает глаза и, пока Джисон, занявшийся своими делами, не смотрит на него, вжимает ладонь в свою грудную клетку и закусывает губу до крови, пока во рту не появляется лёгкий металлический привкус. Но даже это не отвлекает его от той мысли, которая вдруг стала слишком громкой в голове. Ему хочется спрятаться от боли, такой неожиданной, что он тихо втягивает воздух сквозь зубы. Опускает голову чуть ниже, чтобы Джисон, сидящий за столом, не заметил его лица. Но ему же так хорошо. Никогда ему не было так хорошо с кем-то, как сейчас с ним. Настолько хорошо, что это пугало. Минхо медленно выдохнул, всё ещё держа ладонь на груди. Пальцы чуть дрожали. Он никогда раньше не чувствовал такого странного спокойствия рядом с кем-то. Это ли не безумие?