Приручая дикую кошку

В квартире пахло дождем, вчерашним кофе и легкой усталостью. Сакура сидел на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрел на пустынную улицу. Его разноцветные глаза — желтый и синий — были расфокусированы, будто он видел что-то за гранью стекла. Бело-черные пряди волос, разделенные ровным пробором, падали ему на лоб и щеки, как пестрая маска. Тогамэ, молчаливый наблюдатель с черными, бездонными глазами, перебирал струны гитары в углу. Он не играл, просто касался их подушечками пальцев, извлекая тихие, разрозненные звуки. Он здесь — и его нет, присутствовал телом, но мыслями где-то далеко, что всех устраивало. Тишину взорвал Эндо. Он вошел в гостиную с таким видом, будто хотел разнести стены. Темно-голубые глаза горели мрачным огнем, а татуировки, оплетающие его руки, шею и плечи, казались в этот момент особенно резкими, живыми — как будто змеи под кожей зашевелились от его дурного настроения. Он скинул куртку на пол и уставился на Сакуру. — Спускайся, — голос был низким, без эмоций, но в нем вибрировала стальная струна приказа. Сакура лишь настороженно повел ухом, как кошка, заслышавшая опасность. Не двигался. Эндо не стал повторять. Два длинных шага — и он уже у окна. Его рука, украшенная сложными черными узорами, впилась в пестрые волосы Сакуры на затылке, резко запрокинув его голову назад. Сакура ахнул от неожиданности, но сопротивляться не стал — опыт подсказывал, что это бесполезно. Поцелуй Эндо был не про нежность. Это было заявление, метка, вымещение раздражения на том, кто был под рукой. Холодные губы, жесткий захват, взгляд, полный ледяного мрака поверх прищуренных глаз Сакуры. Поцелуй был долгим, почти болезненным в своей требовательности, лишенной тепла. Когда Эндо отпустил его, в глазах Сакуры стояла влажная дымка, но он не плакал. Просто дышал чаще, цепляясь пальцами за подоконник. — Всё, — отрезал Эндо. — Спать. — Я не… — начал было Сакура, но Эндо уже сдернул его с подоконника, легко, как котенка, перекинул через плечо и направился к своей спальне. Сакура безвольно повис, понимая тщетность любых усилий. Ему было младше их всех, легче, слабее. Эта физическая разница всегда висела между ними незримой границей. В спальне Эндо уложил его на большую кровать, грубо стянул с него свободный свитер, оставив в одной майке, и накрыл тяжелым одеялом. Потом лег сзади, прижал Сакуру к себе всем телом, обвив его железной хваткой так, чтобы не было ни шанса пошевелиться. Дышал он горячо и ровно в затылок. — Шевельнешься — будет хуже, — пробурчал он в его волосы, и угроза звучала устало, но абсолютно искренне. Сакура замер. Он чувствовал сердцебиение Эндо в своей спине — учащенное, гулкое. Постепенно напряжение в мощных руках, сковывавших его, начало спадать, но хватка не ослабла. Это был не порыв страсти, а потребность в контроле, в обладании, в простом телесном подтверждении, что что-то в этом мире принадлежит ему, даже если это «что-то» — диковатый, пугливый юнец с глазами разного цвета. Из гостиной доносились тихие шаги. В дверном проеме возник Умемия. Его белые волосы казались призрачными в полумраке, а голубые глаза спокойно скользнули по двум фигурам в кровати. Он ничего не сказал. Просто постоял минуту, наблюдая, как Сакура постепенно расслабляется в объятиях Эндо, как его веки начинают слипаться. В его взгляде была странная смесь — дружелюбие, всегда жившее в нем, и та самая холодная, хищная полосочка, которая появлялась, когда дело касалось их общего «дикого котенка». Он требовал любви иначе — мягче, терпеливее, но с той же неумолимой силой волка, знающего, что его добыча никуда не денется. Умемия кивнул сам себе и тихо прикрыл дверь. В темноте Сакура, почти спящий, почувствовал, как губы Эндо прикоснулись к его плечу уже без злости, просто как к чему-то знакомому, своему. И он, уже на грани сна, непроизвольно прижался спиной к его груди чуть сильнее. Дикие кошки никогда не признают, что их приручили. Но они могут найти тепло даже в самых жестких объятиях. Особенно если за этими объятиями скрывается что-то, отдаленно напоминающее заботу, в которой он, младший и потерянный, так отчаянно нуждался. А за дверью Тогамэ наконец извлек из гитары чистый, печальный аккорд. Он не сильно играл роль здесь. Он просто был. И этого, как ни странно, тоже было достаточно для их странной, запутанной стаи.