Приручая дикую кошку

Солнце уже давно перешагнуло за полдень, заливая полосами света спальню Эндо. В одной из этих полос, золотой и пыльной, лежал Сакура. Он спал, сбив одеяло ногами, уткнувшись лицом в подушку, которая все еще пахла табаком и агрессивным мужским одеколоном Эндо. Его пестрые волосы растрепались, создавая на светлой наволочке причудливый черно-белый ореол. Он спал глухо, без сновидений, как вырубленный, тело до сих пор помнило железную хватку, не дававшую пошевелиться половину ночи. Эндо давно встал. Сидел на кухне с чашкой черного кофе, мобильным в руке и всё тем же, чуть смягчившимся, но всё еще хмурым настроением. Он уже успел разнести словесно кого-то по телефону и разбить случайно задетую кружку — осколки лежали в углу, ожидая уборки. Его татуированные пальцы нервно барабанили по столу. Умемия появился из своей комнаты свежим, спокойным и тихим. Он молча убрал осколки, поставил рядом с Эндо новую чашку с только что заваренным, чуть менее крепким кофе, и кивнул в сторону спальни. — Еще спит? — спросил Умемия, его голос был ровным, как поверхность озера. Эндо лишь хмыкнул в ответ, что означало «а как иначе». — Разбужу, — просто сказал Умемия, и в его голубых глазах мелькнула та самая хитрая, теплая искорка. Он вошел в спальню и присел на край кровати. Не стал трясти или тормошить. Он просто начал гладить Сакуру по спине через тонкую майку, медленно, от плеч до поясницы, круговыми, успокаивающими движениями. Потом перешел к шее, к основанию черепа, запустил пальцы в разноцветные пряди. — Сакура, — позвал он тихо, почти напевая. — Солнце уже жжет пятна. Пора. Сакура крякнул и попытался зарыться глубже. Умемия мягко, но неумолимо перевернул его на спину. Сонное, помятое лицо, припухшие от вчерашнего поцелуя губы, глаза, которые открывались с трудом, поочередно — желтый, потом синий, оба мутные от сна. Умемия улыбнулся, и его улыбка была похожа на первую утреннюю проталину — светлая, но знающая о холоде, что еще таится в тени. Он наклонился и коснулся губами лба Сакуры, потом — кончика носа. — Вставай, котенок. Голодный же. Сакура что-то неразборчиво пробормотал, но позволил Умемия поднять себя с кровати, повести в ванную и почти что умыть, как маленького. Когда они вышли на кухню, Сакура был всё еще в полусне, в растянутой майке и мягких спортивных штанах, волосы торчали в разные стороны. Но щеки его уже порозовели от умывания, а припухлость губ была особенно заметна при ярком дневном свете. Он выглядел потрепанным, но странно домашним. Эндо, увидев их, приподнял взгляд от телефона. Его темно-голубые глаза скользнули по сонному лицу Сакуры, надолго задержались на его губах, и что-то в его взгляде потеплело, сменившись удовлетворенным, почти собственническим огоньком. Умемия, усаживая Сакуру на стул у стола, сам казался невероятно довольным. Если бы у него в этот момент был хвост, он бы наверняка медленно и плавно вилял им — не как собака от восторга, а как волк, удачно завершивший сложный маневр и получивший желаемое. — Ешь, — сказал Эндо, отодвигая в сторону свою чашку и подталкивая к Сакуре тарелку. На ней лежали омлет, аккуратно нарезанный, и пара тостов. Еда была простой, но сделанной с вниманием — не подгоревшая, не пересоленная. Молчаливая забота, упакованная в грубую оболочку. Сакура покорно взял вилку. Он ел медленно, сонно, почти механически. Эндо и Умемия не разговаривали, просто наблюдали за ним. На кухне стоял тихий, плотный, почти мирный звук — стук посуды, тихое чавканье, шум за окном. Мир длился ровно до того момента, пока Сакура не доел последний кусок и не отодвинул тарелку. Он потянулся, и майка задралась, обнажив тонкую полоску кожи на животе. Этого оказалось достаточно. Эндо встал. Его движение было резким, словно пружина, которую долго сжимали. Он подошел к Сакуре, все еще сидящему за столом, и, не говоря ни слова, одной рукой снова вцепился в его волосы на затылке, заставляя откинуть голову. Его взгляд был тяжелым, требовательным. — Наел щеки, — глухо проговорил Эндо, проводя большим пальцем по розовой коже Сакуры. — И губы… всё еще мои вчерашние. И прежде чем Сакура или кто-либо еще успели среагировать, Эндо наклонился и вновь поймал его губы своим ртом. Это не был утренний нежный поцелуй. Это было продолжение вчерашнего — грубое, властное, полное немого вопроса «Ты все еще мой?». Звук был громким, влажным, неприличным на фоне тихой кухни. Рука Эндо в волосах не позволяла Сакуре отвернуться или уклониться даже на миллиметр. Умемия не вмешивался. Он сидел напротив, обхватив свою чашку руками, и смотрел. В его голубых глазах не было ни ревности, ни протеста. Было понимание и та же холодная, хищная нежность. Он наблюдал, как Сакура сначала напрягся, потом постепенно обмяк под этим натиском, как его пальцы вцепились в край стола, суставы побелели. Это была их динамика, их способ общения — грубый, неудобный, но честный. Когда Эндо наконец отпустил его, Сакура был полностью красным, от кончиков ушей до шеи, и дышал, как рыба, выброшенная на берег. Его губы горели. — Вот теперь хорош, — хрипло констатировал Эндо, похлопав его по щеке, не сильно, но весомо. — Мой. Сакура ничего не ответил. Он просто сидел, опустив взгляд на стол, чувствуя на себе два пары глаз — одну темно-голубую, жгучую и властную, другую — голубую, спокойную и не менее цепкую. Дикая кошка утром была особенно уязвима. Но и тепло от тарелки с едой, и запах кофе, и даже эта грубая метка на губах — всё это было частью того самого странного, тесного, но своего логова, из которого он, в глубине души, уже не хотел сбегать. По крайней мере, не сегодня.