Приручая дикую кошку

Фильм бушевал на экране кульминацией: взрывы, крики, финальная погоня. Но в центре дивана, зажатый в двойных объятиях, тишина была почти абсолютной. Сакура не видел и не слышал ничего из происходящего на экране. Тяжесть дня, плотный обед, неумолимое тепло двух тел, сдавливающих его с боков, и полная ментальная капитуляция сделали свое дело. Его дыхание, сначала ровное, стало глубже, медленнее. Голова, покоившаяся на плече Умемии, откинулась назад, обнажив уязвимую линию горла. Длинные пестрые ресницы опустились на щеки и больше не поднялись. Его тело, все еще находившееся в захвате, полностью обмякло, утонув в принятии и истощении. Он уснул. Просто отключился, как вырубленный, прямо посреди дня, зажатый между двумя бодрствующими хищниками. Эндо первым заметил изменение. Его пальцы, лежавшие на боку Сакуры, почувствовали, как напряжение окончательно ушло из мышц. Он посмотрел вниз, на лицо, прижатое к его груди. Рот был слегка приоткрыт, губы влажными и расслабленными. Полный, беспробудный сон. Эндо хмыкнул, скорее с одобрением, чем с удивлением. Он вытянул руку через спящего Сакуру и толкнул ногой Умемию, сидевшего с другой стороны. Умемия оторвал взгляд от экрана. Его голубые глаза перевели фокус на лицо Сакуры, и в них мелькнуло то же понимание, смешанное с тихим удовлетворением. Их дикая кошка загнана, приручена до состояния полной покорности. Он даже не смог досидеть до конца фильма. Конец дня наступил внезапно, по воле их самого младшего и слабого звена. Внезапно и бесповоротно. Все планы, все возможные вечерние занятия были отменены. Потому что если Сакура спит, то и день, по их негласным правилам, закончен. Наступало время логова. Эндо выключил телевизор одним движением пульта. Грохот экшна сменился гулкой тишиной. Затем он, не выпуская Сакуру из-под одной руки, встал. Он легко подхватил спящего, подняв его на руки, как мешок с песком. Сакура даже не шелохнулся, лишь невнятно пробормотал что-то во сне и уткнулся лицом в шею Эндо. Умемия встал следом. Он не предложил взять Сакуру у Эндо. Сегодня, после дня демонстрации единого фронта, это было бы неестественно. Он просто последовал за ними по коридору, как тень, как второй страж. Эндо отнес Сакуру не в его комнату, а в свою. В большую кровать, где все и началось. Он уложил его посередине, с той же практичной бережностью, снимая с него только тапочки. Потом лег с одной стороны, уже в одних боксерах, и снова обвил Сакуру своим телом, установив привычный порядок владения. Умемия не ушел. Он спокойно скинул верхнюю одежду, остался в футболке и мягких штанах, и лег с другой стороны. Он не стал ждать приглашения. Это был их новый формат. Их общее право. Он повернулся лицом к спящему Сакуре, положил руку ему на грудь поверх одеяла, почувствовав ровное, глубокое биение сердца, и закрыл глаза. Так они и лежали втроем в темноте: Эндо сзади, плотным, сковывающим кольцом; Умемия спереди, более легким, но не менее неумолимым барьером; а между ними — Сакура, унесенный в царство снов, даже не подозревавший, что стал осью, вокруг которой вращается весь мир двух этих волков. Они не говорили. Не нужно было. Синхронное дыхание троих постепенно выравнивалось, сливалось в один тихий, живой гул. Эндо, уткнувшись носом в затылок Сакуры, в последний раз за день отметил про себя его запах — сон, чистота, полная принадлежность. Умемия, чувствуя под ладонью тепло спящего тела, мысленно ставил галочку: охраняется, защищен, их. Внешний мир с его делами, звуками и проблемами перестал существовать за стенами этой комнаты. Здесь был только их треугольник, их стая, их общая добыча, мирно спящая в самой безопасной, самой невыносимой и самой желаемой ловушке на свете. Ночь накрыла их тяжелым, бархатным покрывалом. Конца дня не было. Был только этот бесконечный, совместный сон, в котором даже сновидения, наверное, были общими. И где маленькая, прирученная дикая кошка наконец-то перестала быть дикой. Она просто была. Их.