Приручая дикую кошку

Рассвет сменился ясным, безмятежным утром. Первым, как ни странно, проснулся Эндо. Не от звонка будильника или резкого звука, а как будто его внутренний таймер, отмеряющий время контроля, прозвенел. Его темно-голубые глаза открылись, мгновенно прояснившись. Он не шевелился несколько секунд, оценивая ситуацию: свое тело, обвившее Сакуру, и спину Умемии перед ним. Удовлетворение от сознания, что они оба здесь, что их добыча надежно зажата между ними, было глубоким и тихим. Он не стал будить Сакуру. Вместо этого он вытянул свободную руку и легонько толкнул Умемию в плечо. Не грубо, а скорее как сигнал. Умемия, чей сон всегда был чутким, отозвался мгновенно. Его плечо напряглось, а потом он медленно перевернулся на спину, открывая глаза. Их голубые глубины встретились с взглядом Эндо над головой спящего Сакуры. Никаких слов не потребовалось. Кивок, почти невидимый. Сообщение было ясно: пора вставать, день начинается. Они синхронно начали высвобождаться из объятий, делая это осторожно, чтобы не потревожить того, кто лежал между ними. Сакура, почувствовав движение, лишь глубже зарылся лицом в подушку, но не проснулся. Он просто лежал, смирившись с участью быть разбуженным, когда они решат. Эндо встал первым, потянулся, его татуировки заиграли на утреннем свету. Умемия последовал за ним, бесшумно скользя с кровати. Они оставили Сакуру одного в постели, но их уход был временным, тактическим — подготовить поле к новому дню. Запах кофе и яичницы вскоре заполнил квартиру. Сакура наконец зашевелился, привлеченный голосами и запахами, и босиком, в помятой пижаме, побрел на кухню. Он выглядел сонным, отрешенным, волосы торчали в стороны. Он сел на свой стул и уставился в стол. — Ешь, — сказал Эндо, поставив перед ним тарелку. Еда была такой же, как и всегда — простая, сытная, приготовленная без изысков, но с вниманием. Сакура молча покачал головой. У него не было аппетита. Тело просило только одного — продолжать лежать. Но в этой квартире его личные «не хочу» редко что-то значили. Эндо нахмурился. Умемия, сидевший напротив, отложил свою вилку. — Сакура, — сказал он спокойно, но в его голосе прозвучала стальная нить. — Ты не ел нормально вчера вечером. Съешь сейчас. Это был не вопрос. Сакура попытался отодвинуть тарелку. Быстро, как молния, рука Эндо легла ему на запястье, удерживая его на месте. Не больно, но неотвратимо. — Или я буду кормить тебя сам, — сказал Эндо, и в его взгляде не было шутки. — Выберешь? Сакура вздохнул, смирившись с неизбежным. Он взял вилку и начал медленно, без энтузиазма, есть. Умемия наблюдал за каждым его глотком, пока тот не доел всё до последнего куска. Еда была проглочена не ради удовольствия, а как необходимое топливо. Как часть ритуала подчинения. После завтрата Эндо объявил: — Кино. В зале. Это прозвучало как приказ, но и как предложение, от которого не отказываются. Они переместились в просторную гостиную с большим телевизором. Эндо выбрал какой-то старый боевик, где было много стрельбы и мало диалогов — идеальный фон. Он уселся на диван и кивнул Сакуре, указывая на место рядом с собой. Но не с краю. По центру. Сакура сел. И тут же, как две части одного механизма, они сомкнулись вокруг него. Эндо устроился с одной стороны, его тяжелая рука сразу легла на плечо Сакуры, а затем потянула его к себе, пока тот не прижался боком к его груди. Его другая рука обхватила его за талию, прижимая к дивану. Но что было новым, так это поведение Умемии. Он сел с другой стороны и повторил движения Эндо почти зеркально. Его рука, обычно такая сдержанная в ласках, теперь так же твердо легла на другое плечо Сакуры. Он притянул его к себе, не с такой грубой силой, но с той же неумолимой решимостью. Его пальцы впились в бок, и он обнял его, прижав голову Сакуры к своему плечу. Это был не просто дружеский жест. Это было такое же властное, собственническое объятие, как у Эндо. Умемия, всегда державший дистанцию в проявлениях силы, сегодня явно решил, что период мягкости окончен. Он теперь держал его так же. Сакура оказался в плотном, душном коконе из их тел и рук. Он сидел, зажатый с двух сторон, не в силах пошевелиться. Голова покоилась то на плече Умемии, то откидывалась на грудь Эндо, в зависимости от того, кто в данный момент сильнее притягивал. Он не смотрел фильм. Он смотрел в экран стеклянными глазами, чувствуя, как тепло от двух крупных тел проникает в него, как тяжелые руки лежат на нем, обозначая территорию. Даже когда они наклонялись, чтобы взять попкорн или пиво, одна рука всегда оставалась на нем, как якорь. Эндо временами что-то комментировал экрану, его пальцы время от времени сжимались на боку Сакуры, будто проверяя, на месте ли он. Умемия молчал, но его взгляд часто скользил с экрана на профиль Сакуры, на его покорно опущенные ресницы, и в его голубых глазах светилось глубокое, спокойное удовлетворение. Он не просто обнимал. Он держал. И, кажется, ему это нравилось не меньше, чем Эндо. Фильм гремел перестрелками и взрывами, но в центре дивана царила своя, тихая, неподвижная драма. Дикая кошка, которую они приручали, теперь даже не пыталась вырваться. Она просто сидела, зажатая между двумя волками, которые, кажется, наконец-то полностью синхронизировали свои методы. Не было больше «твой день — мой день». Теперь это был их общий день. Их общее владение. И Сакура, сидящий по середине, был живым символом этого нового, еще более безысходного союза. Ему некуда было деться. И, глядя в мерцающий экран, ощущая двойную тяжесть на своих плечах, он, возможно, начал смутно понимать, что убежать он уже и не хочет. Это и есть его место. Заключенное, теплое, безопасное. Навсегда.