Тепло чужого тела

      Снег слепил глаза даже сквозь грязное стекло задних дверей фургона. Он падал бесконечно, тихо, беспощадно засыпая следы их стоянки. Внутри воздух был ледяным, настолько густым, что его, казалось, можно было резать ржавым ножом. Выдыхаемый пар тут же превращался в иней на стенах и потолке.       Из-за самодельной шторки, натянутой на верёвке в противоположном конце фургона, доносились приглушённые звуки. Тихий, прерывистый кашель Лены и ровное, убаюкивающее бормотание Элли. Они устроились там вдвоём, согнувшись в тесном пространстве между ящиками. Две хрупкие фигуры под одним одеялом, сплетённые в попытке сохранить тепло. Они не говорили, только иногда слышался шёпот: «Дыши глубже», «Держись», «Теплее?». Им удалось уснуть или, скорее, провалились в тревожный сон, только когда их дыхание окончательно синхронизировалось, а дрожь от холода сменилась дрожью от истощения. Они спали, прижавшись друг к другу так плотно, что было не разобрать, где заканчивается одна и начинается другая.       Эван копошился у небольшой походной горелки, пытаясь растопить снег в жестяной кружке. Пламя было жидким, синим и жалким, оно почти не давало тепла, только съедало последний газ. -Кипяток будет через полчаса, если не сдохнем раньше,-проворчал он, сунув руки под мышки.-Хоть кто-то устроился с комфортом,-кивнул он в сторону шторки.       Бобби сидел, поджав колени к груди, и пытался растереть свои пальцы-белые, почти восковые, с синеватыми ногтями. Движения были вялыми, не приносящие никакой пользы для создания тепла. Чувствительность уходила, сменяясь онемением, которое пугало больше самой боли. Он украдкой, сквозь ресницы, посмотрел через плечо.       Чейз сидел, прислонившись к ящику с инструментами, и чистил ствол своего пистолета Его движения были резкими, точными, но Бобби видел, как его собственные пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, слегка дрожали. От холода, всегда только от холода. Он не смотрел, на Бобби, его лицо было каменной маской, но напряжение в челюсти выдавало то, что он тоже замерзал. Его взгляд, скользнувший на мгновение по скрюченной фигуре Бобби, был быстрым, как удар тока, и таким же обжигающим.       Внезапно Чейз швырнул тряпку и затвор в ящик. Звук был резким, металлическим. -Кончай маяться дурью,-его голос прозвучал грубо, но без злобы. Скорее, с оттенком раздражённой необходимости, продиктованной чем-то глубже, чем просто холод. Он отодвинулся от ящика, расчищая пространство на холодном металлическом полу рядом с собой.-Иди сюда. Пока не превратился в сосульку.       Бобби замер. «Сюда» означало вплотную к Чейзу. В ту зону, куда даже взглядом заходить было опасно. -Чего уставился?-Чейз уже не смотрел на него, уставившись в стену. Но его плечи были неестественно напряжены.-Или тебе нравится синий цвет кожи?       Эван фыркнул у горелки, но ничего не сказал. Просто отвернулся, делая вид, что полностью поглощён процессом кипячения снега. Бобби, преодолевая скованность в закоченевших суставах, пополз через узкое пространство. Он опустился рядом, оставляя между ними сантиметры пустоты, пропитанные морозом. Он боялся прикоснуться.       Но прикоснулся Чейз. Резко, без церемоний, почти с вызовом, он схватил Бобби за запястье. Его пальцы были холодными, но всё же сильными и неумолимыми. Он задрал край своего рваного свитера и грубо втянул его руку внутрь, прижав ладонь прямо к теплу собствнного живота, поверх тонкой ткани футболки. Кожа под ней была обжигающе горячей. -Тихо,-предупредил он сквозь зубы, когда Бобби вздрогнул от неожиданности и от этого приливы жгучего, почти болезненного тепла.-Не дрыгайся.       Он не смотрел на него. Его лицо было повёрнуто в сторону, профиль напряжённый и непроницаемый. Но его грудь поднималась и опускаясь чуть быстрее обычного. И его вторая рука, также засунутая под свитер, легла поверх пальцев Бобби, прижимая их к своей коже через фубоку, и начала медленно, почти настойчиво растирать. Это уже не была грубая помощь, это было что-то другое.       Бобби не дышал. Он чувствовал, как холод отступает от его кожи, сменяясь волной тепла, идущей от тела Чейза. И ещё он чувствовал, сквозь слои одежды, сквозь притворное равнодушие, бешеный стук сердца брюнета. Оно колотилось в такт его собственному, выстукивая ту же немую тревогу и то же немое признание.       Так они и сидели, в ледяном полумраке фургона: один, отдавая последнее тепло с видом сурового долга, другой, принимая его как величайшую исповедь. Без слов и взглядов. Только хватка на запястье, учащённый пульс под тонкой тканью и тихий, общий выдох в морозный воздух. А рядом, за шторкой, дышали во сне две девушки, а у потухшей горелки молчал третий, завершая картину их хрупкого, временного мира.