Anatomie du silence / Анатомия молчания

***

      

Здравствуй... Как можно было не соскучиться? Ведь твои руки — тень на моих плечах. По твоей квартире тень моя ходит и мучается.

***

             Квартира была наполнена давно обрушившимся, натянутым напряжением.              Угнетающая, обвивающая каждую из комнат мертвая оболочка, которую никак нельзя было назвать тишиной, по-хозяйски царила в их обители.              Ангелина ощущала это каждой частичкой. Уже привычным казался и обволакивающий холодок, растекающийся глубоко под кожей, распространявший по телу внутреннее напряжение, лишь только растущее с каждым её вдохом.              Третий час, словно запрограммированный робот, женщина наматывала круги, медленно собирая и перекладывая вещи — выискивала идеальность их местонахождения, будто помешавшаяся на чистоте в попытке отвлечься и пережить вновь наступивший день. Она свято верила, что бытовая рутина могла сейчас удержать внутренний хаос вперемешку с навязчивыми мыслями, в очередной раз намереваясь избавить себя от образовавшихся в душе и на сердце внутренних шрамов.              Левин стоял у окна, не шевелясь, смотря на горящий где-то теплыми, где-то холодными огнями город, казавшийся давно изученным и достаточно обычным.              В который раз мужчина пытался вести себя спокойно, но тяжелое дыхание, заметная неосторожная резкость в движениях и глаза, из которых, сейчас, казалось, будут вылетать слепящие, искрящиеся молнии, более всего выдавали опасность момента. Каждая выступившая напряженная мышца была оголена и натянута, как струна.              Сейчас, несмотря на все пережитые вместе моменты он думал лишь о том, что тайна, которую держал в глубинах своего подсознания, может всплыть в любой момент — тогда всё, что они годами восстанавливали и воздвигали — рухнет.              Не по его воле — так вопреки ей.              Вскоре рухнет всё вплоть до последней из деталей. Рухнет отнюдь не из-за результатов экспертиз, не из-за судебного решения, а из-за того, что она узнает о том, что он совсем не изменился. Узнает о том, что он лишь скрывает свою настоящую сущность — сущность до боли любящего человека, но одновременно и уничтожающего всё дорогое.              Сущность способного на предательство и обман.              Он хотел подготовить её. Он не хотел делать ей больно. Он не хотел снова её разбивать, но чем больше пытался мысленно выстраивать стратегии и планы, тем больше ощущал, что это — невозможно.              Любовь, которая вырывалась из сердца, находя убежище в её взгляде, ещё трепетала. Она тлела и вновь загоралась в её жестах, в её улыбках, при виде её — его Ангела, и была слишком настоящей.              Как бы сильно Левину не хотелось этого делать, он пытался разрушить её заранее: создать в её глазах образ монстра, которым он будет казаться, чтобы она сама оттолкнула и порвала, но стоило ему взглянуть на неё — этот план с крахом рушился.              Последние несколько месяцев Ангелина ощущала лишь то, что между ними всё стало абсолютно не так. Неясное напряжение, истоков которого у неё не получалось найти и определить, всё больше раздражало.              Сколько бы женщина не пыталась добиться правды, как бы не пыталась выстраивать разговоры, шутить, но каждый его взгляд, каждое слово, даже несказанное, лишь сильнее накручивало внутри неё тревогу.              Изо дня в день она чувствовала, что возлюбленный что-то скрывает: он был слишком резок в мелочах, слишком холоден, его взгляд был пуст, будто в каждом из занятий он искал помощь, пытаясь отречься от неё, изолироваться — создать дистанцию, которой никогда между ними не существовало. Внутренне она подозревала, что случилось необратимое, что он будто готовится к чему-то: к признанию о неверности, к откровению о том, что разлюбил, о том, что уходит?              Изосимова не знала к чему ей готовиться: страх, догадка, предчувствие — всё смешалось в одном невыносимом клубке и затянуло тугой узел где-то в районе ребер, более не давая свободно дышать. Каждое движение его тела казалось предвестием катастрофы.              Он тоже это чувствовал, хотя старался быть расчетливым и не выдавать себя. Каждое её появление рядом вызывало у него желание сломать себя, показать ей монстра, которым он будет совсем скоро, ещё до того, как всё случится.              Максим хотел, чтобы она отвернулась, хотел чтобы она не ждала, хотел чтобы всё, что их связывало, исчезло без шансов на прощение и возвращение. С каждой минутой рядом с ней ему становилось страшно от собственной слабости.              Он не мог разрушить и поступить с ней так, как планировал.              

***

      

Я злой человек, злой человек. Я злой человек, злой человек. Я твой человек, твой человек. Смотри на меня, падает снег.

      

Смотри на меня, падает снег. Смотри на меня, падает снег. Я злой человек, злой человек. Я твой человек, твой человек.

      

***

                    Каждый вдох давался обоим с усилием, словно кислород в квартире закончился, а они по инерции продолжали дышать одним и тем же — злостью, страхом и истекающей любовью.              Решив, что более так продолжаться не может, Ангелина ворвалась в кабинет возлюбленного без стука и прошла вглубь, остановившись возле стеллажа с документами.              Аккуратно сложенные листки и папки тут же полетели на пол, рассыпаясь по всей площади. Она перестала контролировать свои действия ещё тогда, когда он в очередной раз прошёл мимо, не обратив на неё внимания и оставив её без ответа на вопрос, поэтому сейчас хотела швырнуть в Максима и его любимую статуэтку в виде той шишки, которую он когда-то ей подарил, но не осмелившись лишить их обоих этого воспоминания, сделала шаг назад. Женщина уперлась спиной в край стола. Пальцы нащупали холодную поверхность, вцепились, будто красное дерево могло удержать её от падения — если не физического, то хотя бы внутреннего.              Левин стоял напротив, тяжело дыша. Его грудь поднималась рывками, плечи были напряжены так, будто он сдерживал удар, или, всё же, себя самого.              — Ты даже не представляешь, как нелепо и безумно это выглядит со стороны, Изосимова, — сказал он, процеживая фразы сквозь сжатую челюсть.              Её голос был тихим, но надломленным. Женщина держалась на грани истерики, но мастерски скрывала ту дрожь, что сейчас стала неотъемлемой её частью.              — Ты рядом, но тебя, сука, нет. Ты смотришь на меня так, будто я мешаю тебе жить. Я, блядь, по-твоему бездушное, мертвое и пустое существо? Именно так я себя чувствую, Макс.              Он резко качнул головой и безразлично искривленно улыбнулся, поочередно потирая костяшки пальцев огрубевшими их подушечками, после чего ответил:              — Перестань, Гель, — произнес мужчина. — Ты всё преувеличиваешь.              — Нет, я не преувеличиваю! — она медленно покачала головой в ответ, стараясь смахнуть выступающие слезы. — Я чувствую. Я ненавижу вранье. Я ненавижу, когда врёшь мне ты — это самое страшное.              Она выпрямилась, сделала шаг вперёд. Теперь между ними оставалось совсем немного расстояния — буквально вытянутой руки.              Он инстинктивно напрягся, будто готовился к поединку с заклятым врагом, но не смел себе позволить даже подумать о том, что может поднять на своего зеленоглазого Ангела руку.              — Ты знаешь, что вдобавок ко вранью я больше всего ненавижу? — продолжила она. — Твоё молчание. Не крики. Не замахивания, хотя я хочу порой расцарапать тебе лицо за такое отношение ко мне. Даже не резкость. А вот это… — она махнула рукой, обводя комнату, после направила палец, ткнув в его сторону. — Когда ты закрываешься и оставляешь меня одну гореть в этом Аду. Когда ты отдаешь мне незаконное последнее место в нашей же жизни.              — А ты не думала, — резко сказал он, — что если я молчу, значит, мне так нужно? Значит я просто хочу побыть один. Я хочу раствориться в своих мыслях. Мне необходимо личное пространство, в конце концов.              — Кому?! Что нужно?! — вспыхнула она, срываясь на крик. — Тебе?! Чтобы появился лишний шанс слинять?! — Женщина подошла к нему, став вплотную, и продолжила. — Я тебе вообще кто, Левин? Что-то временное? Трудность? Или всё-таки человек, которого нельзя взять и вычеркнуть в любой момент. Избавиться от меня, словно я — помеха.              — Хватит, — раздраженно произнес Максим. — Не лезь туда, куда не просят. Я же сказал, что просто хочу побыть один, ты можешь сейчас просто исчезнуть на время? У меня голова уже болит от этих бездумных истерик.              — А куда мне ещё не лезть?! — она всплеснула руками, и отвесив ему звонкую пощечину вскрикнула, — ты сам меня туда толкаешь, идиот! Это из-за твоего молчания я обязана включать следопыта. Ты думаешь, я вот так просто всё возьму и схаваю? Не дождёшься! Манала я терпеть этот всратый цирк. Уже в печени сидят твои беды с башкой.              Опешив от происходящего, мужчина резко ударил ладонью по стене рядом с её головой. Он попытался напугать обезумевшую возлюбленную, но тут же пожалел о содеянном. Глухой звук разнёсся по комнате.              Она вздрогнула. Но не отступила.              Макс строил из себя обезумевшего тирана намеренно — лепил образ человека, которого она должна была бояться. Каждое его движение, холодный взгляд, резкость в размахивании руками говорило о том, что пришло время разрушить всё, что им было дорого, и ему, казалось, было не важно.              — Вот она, — прошептала она. — Твоя конченая сущность, наконец-то. А почему не меня? Давай, бей! — вновь сорвавшись на крик произнесла женщина. — Вот это и есть ты сейчас. Думаешь, если я испугаюсь и уйду? Ну уж нет… Мы, блядь, поговорим и ты мне всё расскажешь.              Мужчина замер. Рука всё ещё была прижата к стене. Пальцы дрожали. Желание давить на её слабые места и поднять самые болючие из тем вспыхнуло в его голове быстрее, чем она успела произнести последнее.              — Может, уйдёшь? — бросил он. — Мне, лично, было бы проще.              Раздраженная и обессиленная эмоционально Изосимова истерически рассмеялась.              — Проще кому? — спросила она. — Тебе? Чтобы не смотреть и не врать дальше мне в глаза?              Он резко отдёрнул руку от стены, отвернулся, прошёлся по комнате, зацепив и отшвырнув куда попало стоящий на пути стул, который сразу же с глухим стуком упал.              — Блять! Катись к чёрту, Изосимова, — выругался он.              — Ты разрушаешь нас. Для чего? Чтобы потом сказать, что мы разные и просто не подходим друг другу? Что просто — «так вышло», — продолжила она. — Не ври. Ты можешь хоть раз открыться и рассказать, что происходит в твоей Богом забытой голове.              — А если я действительно просто плохой человек? Если ты узнаешь и не сможешь больше на меня ни смотреть, ни жить со мной?              — Мне ли не знать, что ты за человек. Я уже здесь, и я смотрю, — ответила она. — Я всё ещё здесь, после того что было, и ради того, что будет. — Её взгляд стал мягче. Она осторожно подошла ближе.              Слишком лишнее сейчас.              Совершенно неожиданно мужчина схватил отчаявшуюся возлюбленную за плечи: не с силой — с отчаянием. Пальцы впились в ткань её шёлкового, когда-то подаренного им халата.              — Ты не понимаешь, — почти прошептал он.              — Не тебе решать, — она подняла на него свои зеленые, сейчас — изумрудные, полные слёз глаза. — Хватит решать за меня.              На секунду он замер. В этом коротком мгновении было всё: желание прижать её к себе, зарыться лицом в любимые, мягкие, пахнущие хвоей вперемешку с лавандой волосы, исчезнуть, раствориться вместе с ней — и одновременно страх, дикий, животный. Страх того, что если он это сделает, что если он сейчас ей расскажет — уже не сможет уйти.              Резко отдернув руки, он отошел в другой конец комнаты, когда женщина пошатнулась, сделав шаг назад, пытаясь сохранить равновесие.              — Не трогай меня! — Он отвернулся, стиснув кулаки. После схватился за голову, агрессивно потирая то глаза, то виски. — Уходи. Просто…дай мне время.              — Нет, — покачала она головой. — Это не про время. Это про выбор.              Тишина накрыла их — тяжёлая, оглушающая. Уже битый час Левин давил на её слабости и на её любовь к нему, словно пытался показать, что она не удержит, что их больше ничего не может связывать.              Мужчина периодически продолжал говорить о том, что устал, что не способен быть тем, кого Изосимова хочет видеть рядом, что любить его — значит терпеть его темные стороны, будто она несколько лет назад не приняла его во второй раз — приняла его таким, какой он есть. Она полюбила его именно за это.              — Скажи мне одно, — наконец произнесла она почти шёпотом. — Ты вообще, хотя бы мыслями и твоим чёрным сердцем ещё со мной?              Вот оно! Наконец, он нашел тот самый якорь. Это был его счастливый билет и шанс покончить с ними обоими раз и навсегда. Максим молчал слишком долго, после чего медленно выдохнул.              — Я не знаю, — как можно отстраненно произнес он. — И, может, тебе правда лучше этого не знать.              Он не смотрел на неё, когда говорил. Она знала ответ. Она знала, что он врет. Она видела, как мужчина пытался выкрутиться, но не могла понять, почему он так поступает.              Все последующие фразы Левин произносил куда-то в пустоту. Не ей. Может, самому себе — то самое окончательное оправдание.              Эти высказывания не требовали ответа и не оставляли пространства для продолжения.              Ангелина смотрела на него ещё несколько секунд, ни разу за это время не моргая. Внутри было странно пусто. Больно. Убийственно. Но ни истерики, ни желания кричать больше не было — только ощущение, что она наконец услышала то, что боялась услышать весь этот вечер. Боялась услышать подобное от него когда-либо.              Женщина отвернула взгляд и медленно кивнула.              Максим не двинулся. Он слышал её шаги, но не обернулся. Если бы он сейчас посмотрел на любимую, пришлось бы либо сказать правду, либо признать, что он уже сделал выбор.              Ни на то, ни на другое у него не было сил.              Ангелина остановилась у двери. Ненадолго. Не из надежды, скорее по привычке. За столько лет он всегда окликал даже в самых тяжёлых ссорах.              — Я поняла, — сказала она тихо, не поворачиваясь. — Я тебя поняла, Макс.              Ответа не последовало.              Максим остался в кабинете один. Несколько секунд он просто стоял, не двигаясь, потом медленно сел на край стола, упёрся локтями в колени и закрыл лицо руками. Внутри не было облегчения. Только глухое осознание и гнусный звон того, что всё пошло не так, как он рассчитывал.              Её разочарование в нем. Её утраченная надежда. Её последующие слёзы ударили сильнее любого крика.       

***

      

Терзает ночь мои опухшие веки — Я ничего, ничего об этом не помню. Моя любовь осталась в двадцатом веке.

И снова ночь — стрела отравлена ядом. Я никогда, никогда тебя не оставлю... Ты полежи со мною неслышно рядом.