Спасение мира: побочный эффект визита к брату

(Оливия)

      — Привет! Мне, пожалуйста...       Я бегло сканирую ряды разноцветных шариков, пытаясь решить, какой сегодня спасёт мой день. Воздух в заведении пахнет вафельными стаканчиками и сладкой ватой, а лицо щекочут волосы, растрёпанные ветром до состояния хаотичного гнезда. Через этот заслон из прядей едва видно не только меню, но и человека за прилавком.       Вишнёвое с шоколадным сиропом? О да, классика жанра.       — Вишнёвое, — наконец выдавливаю я, откидывая мешающие пряди, — И с двойным шоколадом, пожалуйста.       Лишь после этого мой взгляд по-настоящему поднимается на продавца.       — Отличный выбор, леди!       Передо мной стоит парень с такими добрыми и немного уставшими глазами, что кажется, он уже сегодня спас парочку миров. Но всё остальное… О Боги.       Его голову венчает нелепая матросская шапочка, которая сидит с видом незаслуженного величия. Я готова поклясться своим мороженым, что под ней скрывается та самая идеальная шевелюра, которая когда-то сводила с ума девушек. А теперь она заточена под парусиновый колпак, словно драгоценный экспонат в самом смешном музее мира.       Но главный шедевр — это форма. Выглядит всё это настолько сюрреалистично, что хочется то ли рассмеяться, то ли срочно предложить помощь. Я выбираю первое и прячу улыбку в уголке рта.       Он подмигивает и с размаху подбрасывает в воздух железный совок для шариков. Ловит, конечно, с первого раза, с щелчком о ладонь.       Ну, типа, крутой. Позёр.       На его груди поблёскивает бейдж: «Стив».       Бинго. Тот, кто мне нужен.       — Стив, — наклоняюсь вперёд, придерживая сумку, вечно живущую своей жизнью на сгибе моего плеча, — Ты не в курсе, где сейчас Дастин?       Я ныряю рукой в сумку на поиски кошелька, будто оплачиваю не десерт, а информацию высочайшей степени секретности.       — Эм, Дастин? — парень застывает, протягивая мне рожок, с которого обильно стекает шоколадный сироп, образуя на вафле соблазнительную лужу. На его лице — смесь искреннего недоумения и лёгкой паники, как у человека, которого только что спросили про теорию струн.       — Да, я так и сказала, — выдерживаю паузу, глядя ему прямо в глаза, и повторяю по слогам, будто для особо одарённых, — Дас-тин.       — Мгх… — Стив издаёт звук, среднее между хрипом и стоном, и с каменным лицом поправляет свою дурацкую шапку. Он вытягивает руку и указывает на меня пальцем. — Ты что… девушка Хендерсона?       — Что?! — я едва не попёрхиваюсь воздухом, издав нечто среднее между всхлипом и визгом возмущённой чайки. Мороженое коварно щекочет горло. — Фу-у, конечно нет!       Друг Дастина вскидывает бровь. Судя по его открытому рту, он уже готов выдать какую-то искромётную остроту, но не успевает. Дверь в подсобку распахивается с грохотом обречённой морозильной камеры, и оттуда вылетает сам виновник торжества.       — Сти-и-ив! Мне срочно нужна твоя по… О… Оливия?! — моё имя вылетает из Дастина, как пушечное ядро — с такой смесью ужаса, восторга и лёгкой обиды, что я невольно ухмыляюсь. Он замирает в нелепой позе, одной ногой ещё в дверном проёме, будто пойманный на месте преступления с поличным.       — Что ты здесь… — он запинается, его кепка съезжает на затылок, а глаза становятся размером с те самые вишни в моём рожке. — Вот чёрт.       — Вот чёрт, — сладко мурлыкаю я, расплываясь в самой ехидной из своих улыбок и чувствуя, как шоколад пачкает уголки губ, — Кое-кто не держит обещания.       Я демонстративно цокаю языком и грожу ему пальцем, изображая разъярённую мамочку, у которой лопнуло терпение. Мороженое в моей руке — теперь не десерт, а карающий меч правосудия.       — И вообще, Хендерсон, почему меня до сих пор не сжимают в объятиях? — я делаю шаг вперёд и широко развожу руки в стороны, будто готовлюсь к взлёту, — Живее! Я жду извинений в виде срочных объятий. Тактильный контакт обязателен.       Для Дастина эта фраза срабатывает как спусковой крючок. Он буквально впивается в меня, обнимая так крепко, что у меня хрустнули рёбра. Его объятия — удушающие, но до чёртиков родные, будто я и впрямь последний рожок с мороженым в радиусе ста миль. Я заливаюсь смехом, чувствуя, как его куртка пахнет палёной микросхемой, дешёвой колой и чистым, неразбавленным подростковым бунтом. Он цепляется за меня, как за спасательный круг, будто я его единственная связь с берегом в этом бушующем океане странностей.       — Ты так вырос, мой маленький гений! — выдыхаю я, снимая с него кепку и запуская пальцы в его копну непослушных кудряшек, которая на ощупь напоминает взъерошенную шерсть только что пойманного барашка.       — Лив, прости, что не встретил! — он мгновенно отстраняется, складывая ладони в умоляющем жесте, будто я не его названая сестра, а капризное божество, требующее жертвоприношений, — У меня тут такое произошло! Ты просто не поверишь! Мы…       Дастина прерывает нарочито громкий, практически киношный кашель — тот самый, что служит не для горла, а исключительно для привлечения внимания. Стив скрещивает руки на груди так, что синяя форма натягивается, будто струны, готовые лопнуть. Его взгляд — стальной и изучающий — сверлит меня с плохо скрытым недоверием. Взглядом человека, который не просто видел странное, а успел им до отвращения пресытиться.       Рядом с ним стоит девушка. Короткие вьющиеся волосы обрамляют умное, выразительное лицо. Её взгляд — не подозрительный, как у Стива, а живой, проницательный, полный неподдельного любопытства и того самого азарта, с которым разглядывают новую, многообещающую головоломку. Мне сразу нравится этот взгляд. В нём есть вызов и интеллект, а не просто слепая осторожность.       — Кто это, Хендерсон? — цедит Стив, явно ожидая худшего. Его тон красноречиво говорит: «Если это очередной монстр, я сегодня же пишу заявление».       — Стив, Робин, это Оливия, моя старшая сестра! — голос Дастина полон такой гордости, будто он только что лично изобрёл термоядерный синтез. Он ставит меня рядом с собой, как дорогой трофей, — Оливия, это Стив и Робин, мои друзья.       Я киваю брату, возвращаю ему кепку (он машинально надевает её задом наперёд) и протягиваю руку сначала Робин. Её рукопожатие — крепкое и уверенное, с хитринкой в уголках глаз. Одновременно оценивающее и приглашающее. Стиву же я вручаю ладонь с лёгкой ухмылкой, а он пожимает её с настороженной осторожностью, будто проверяя, не превратится ли она в щупальце.       — Приветик, Лив, — улыбается Робин, отходя от кассы и жестом приглашая меня зайти. По-сестрински приветливо, учитывая, что мы знакомы меньше минуты. Мне это нравится.       — Хей! — подмигиваю ей в ответ, параллельно откусывая от стремительно тающего мороженого, которое уже грозит превратить мою руку в липкий, холодный водопад, — Так что у вас тут, чёрт возьми, происходит? И где вся банда? — спрашиваю я, переводя взгляд на брата.       — Эх, они меня кинули, — вздыхает Дастин с показным разочарованием, но искры в его глазах выдают настоящую историю. Его это ни капли не парит — что-то гораздо сочнее, опаснее и чертовски интереснее заполнило пустоту. Он нервно постукивает пальцами по стойке, выбивая беспокойный, замысловатый ритм, похожий на морзянку.       Я лишь высоко приподнимаю обе брови, выжидающе уставившись на него.       — Ну, знаешь, у всех свои дела, свои… романтические передряги и всё такое, — Дастин нехотя мнётся, будто под прицелом, и отводит глаза к потолку, — А мы тут просто… тусуем. Болтаем. Ничего особенного, — он жмёт плечами с такой неестественной небрежностью, что это кричит громче слов. Его левая нога подрагивает, словно получает отдельную, гораздо более тревожную телеграмму прямо из центра событий.       — Так, Дастин Хендерсон, не морочь мне голову, — я скрещиваю руки на груди, принимая максимально серьёзное выражение лица, которое, я надеюсь, кричит: «И не смей мне врать! Я меняла тебе подгузники, я знаю все твои фокусы». — Во что ты вляпался на этот раз? Я жду.       Я тороплю его, видя, как он лихорадочно переглядывается со Стивом. Капитан Мороженого решительно отводит глаза в сторону, с внезапным научным интересом изучая узор кафельного пола, словно там и впрямь находится карта всех его проблем.       Брат нервно сглатывает. Кадык прыгает, как мячик на асфальте.       — Ну-у-у, возможно, мы… э-э-э…       И тут на помощь приходит его верный друг — видимо, умоляющий взгляд Дастина всё же сработал.       — Мы тусуемся, он же тебе сказал, — Стив отмахивается, закатывая глаза, но затем в его взгляде вспыхивает осознание. Он меняет тон, с нажимом обращаясь к брату, — Подожди, Хендерсон, что значит «на этот раз», а?       Брат окончательно захлёбывается паникой и в отчаянии поглядывает на Робин. Девушка же демонстративно выглядит так, словно ей всё равно, что здесь происходит. Она просто наслаждается шоу.       — Ну что, Капитан Полосатик, выдашь мне планы этого беглого гения, или мне придётся объявить бунт на корабле?       Стив снова закатывает глаза, поправляя свою дурацкую шапочку скорее нервозно, чем необходимо.       — Не смей меня так называть.       — Как пожелаешь, Адмирал Эскимо. Суть вопроса не меняется.       — Мы пытаемся взломать… код… русских… и спасти Америку? — выпаливает Дастин на выдохе. Последние слова вылетают с такой неуверенностью, будто он сам не верит в то, что говорит. Он снова бросает на Стива взгляд, полный отчаяния: «Спаси, я сейчас развалюсь на молекулы!».       Воцарилась тишина. Её нарушал только приглушённый гул морозильных камер и моё чавканье последним кусочком вафли. Я издаю долгий, тяжёлый выдох. Перевожу взгляд с одного на другого, отчаянно ища в их глазах хоть искру шутки, намёк на дурацкий розыгрыш. Но нет. Их лица застыли в смертельной серьёзности. Робин кусает внутреннюю сторону щеки, пряча улыбку. Стив хмурится так, что его брови почти сливаются в одну сплошную линию страдания. Дастин выглядит так, словно его сейчас стошнит.       Я медленно трую переносицу, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли в кучу. От сладкого слегка ноет висок. Затем резко поднимаю голову, выставляя перед собой липкие от шоколада ладони, как бы останавливая всёленский хаос, и произношу то, что, кажется, никто из них не ожидал.       — Ладно, Кучеряшка, я в деле, — потираю руки с таким видом, словно только что придумала гениальный план по захвату мира. На губах расплывается та же азартная, хищная ухмылка, что и у Робин, — Но мне нужны все подробности. Каждая. Мельчайшая, — и, сверкнув глазами, терпеливо жду.

***

      «Неделя длинная. Серебряный кот ест, когда синее встретится с жёлтым на западе. Поездка в Китай звучит неплохо, если ступать осторожно».       Фраза всё ещё звучала как бред сумасшедшего: смесь хаоса, абсурда и извращенной логики. Мы торчали над этим уже три часа, и за это время мой мозг начал медленно превращаться в то же самое подтаявшее клубничное месиво, которое Стив только что соскребал.       Робин и Стив, словно образцовые работники года, периодически менялись местами. Стив с невероятно важным видом хмурил брови, будто пытался силой мысли заставить русские буквы превратиться в английские, а Робин в это время лихорадочно исписывала доску вариантами. А эти идиотские матросские костюмчики... в любой другой день показались бы просто смешными, но сейчас, в свете возможного государственного заговора, выглядели зловеще-неуместными, как злая шутка.       Меня не покидала мысль, что вся эта затея — игры в «юных следопытов» и подслушивание секретных радиочастот — закончится тем, что нас сочтут за самоубийц в придорожном кювете. Или просто сотрут в порошок. Если Дастин прав и это и вправду шифр советских агентов, то наше светлое будущее пахнет не ванильными рожками, а затхлым воздухом тюремной камеры где-нибудь в Сибири. В лучшем случае нас просто тихо спишут за моллом как случайных жертв.       Я не верила в случайности. В Хоукинсе «случайно» даже дождь не идет — это предвестник того, что очередная слизистая тварь решит пообедать твоими соседями. Моя интуиция не просто шептала, она орала прорванным голосом, что этот код имеет к Изнанке самое прямое отношение. Не может быть всё так просто. Так не бывает.       Особенно здесь.       Если этот шифр — мост между нашим миром и тем дерьмом, что гниет у нас под ногами, значит, город всё еще находится на прицеле.       Но хватит. В этот раз я не собираюсь играть роль наблюдателя: «девчонки на заднем плане». Пусть только этот слизистый урод или его родня из Изнанки попробуют снова вцепиться в моего брата и банду. Обещаю: их следующей обителью станет не иной мир, а мусорный бак где-нибудь за закусочной.       — Ну что, мнение эксперта? — голос Робин выдергивает меня из вязкого киселя собственных мыслей.       Она устало приваливается к стене рядом с доской, где красуется русский алфавит, выведенный её нервным почерком. Кто ж знал, что в начальной школе вместо уроков вежливости и вышивания крестиком нужно было зубрить язык потенциального противника? Знала бы — не пялилась бы сейчас на эти буквы как баран на новые ворота.       Дастин в очередной раз нажимает на «Play», и подсобку наполняет знакомое, въевшееся в подкорку шипение записи. Скоро этот голос станет моим личным демоном-паразитом, которого ничем не вытравить. Сколько раз мы это слушали? Тысячу? Миллион? У меня уже развивается стокгольмский синдром к этой кассете.       — Думаю, что после фразы «серебряный кот ест», скорее всего, начинается новая часть шифра, — я тру переносицу, где пульсирует нарастающая боль, — Судя по ритму и паузам, таких частей пять. Две мы уже перевели, примите мои поздравления.       Закончив выступление, я поваливаюсь на стул рядом с братом. Пластмасса жалобно скрипит в унисон моему состоянию.       — Подожди... — я резко замираю, — Кажется, я видела это слово «синий» в словаре. Давай сюда эту драгоценность... — я ловко выдергиваю книгу из рук Дастина. Тот даже возмутиться не успевает — только рот открывает, словно выброшенная на берег рыба. Робин и он обмениваются быстрыми, понимающими взглядами.       Девушка бесшумно придвигается и садится рядом, заглядывая мне через плечо. От неё пахнет ванилью и порохом отчаяния.       Глаза сразу начинают рябить от обилия кириллицы и странных закорючек, будто кто-то трясет перед моим лицом мешок с алфавитным конфетти. Я принимаюсь листать словарь с яростью загнанного зверя. Страницы взвизгивают, как сухие листья, а я прокручиваю в памяти каждый разворот, каждую пометку на полях. Оно должно быть здесь. Где-то среди этих бесконечных «ы», «щ» и «ь» — типографского брака, притворяющегося буквами.       — Ну же, где ты... — просипела я, чувствуя, как покалывают кончики пальцев, — Покажись, черт тебя дери, или клянусь, я пущу этот словарь на растопку для костра, на котором мы спалим эту проклятую кассету.       Дастин дёргается и тут же отодвигает магнитофон подальше от моих нервных рук.       — Ну что, есть прогресс? — голос Стива хриплый от бесконечных приветствий. Он появляется в проеме импровизированного окна, и свет из зала выхватывает усталые тени под его глазами.       Робин даже не поворачивает головы.       — Тсс! — её шипение — тонкое, резкое, как у кошки, застывшей перед прыжком. Палец, прижатый к губам, дрожит не от нетерпения, а от чистого адреналина. В её широко раскрытых глазах, ловящих свет лампочки, пляшет азарт первооткрывателя, чьё долото уже стучит о крышку сундука.       Стив сдаётся — лишь сдавленно фыркает и облокачивается на перегородку, скрестив руки на груди. Его взгляд, ленивый и снисходительный, скользит по нашей оцепеневшей команде: я, замершая над растрёпанным словарём с карандашом за ухом; Робин, чьи пальцы впились в кнопки магнитофона до белизны в костяшках; Дастин, остолбеневший с открытым ртом. В уголке губ Стива проступает едва уловимая ухмылка — смесь удивления, умиления и «вы, ребята, совсем того». Он словно зритель, наблюдающий за странным, но завораживающим ритуалом.       И тут я её вижу. Связь. Ответ.       Он всплывает из хаоса букв и статических шорохов с обжигающей ясностью.       Воздух вырывается из моих лёгких не криком, а торжествующим рыком.       — НАШЛА!       Звук, подобный сирене, заставляет Дастина подпрыгнуть на месте. Стив резко распрямляется, и одна его бровь взлетает к волосам.       Я вскакиваю так резко, что стул с грохотом отъезжает назад и бьётся о стену. — Вот оно! Слово «синий»! — сердце колотится где-то в горле, заглушая жужжание холодильников. Голос срывается. — И означает оно… синий! — мой указательный палец вонзается в пожелтевшую страницу, словно жало. Кажется, вот-вот прожжёт бумагу.       — Ура-а-а! — Дастин взвивается со стула, как ракета. Его лицо расплывается в сияющей улыбке, и он с размаху шлёпает по моей поднятой ладони. Звонкий хлопок эхом разносится по тесной комнатке.       — Да, Стиви, прогресс есть, — растягивает Робин, и в её голосе — сладкий, победный яд. Она встаёт с кошачьей грацией, берёт маркер и с удовлетворяющим щелчком выводит на доске жирными буквами новое слово.       Дзынь-дзынь-дзынь!       Надрывный звук звонка трижды прокатывается по помещению. Плечи Стива непроизвольно вздрагивают и опускаются, а на его лице появляется гримаса такого искреннего, детского отчаяния, что мне на мгновение хочется его пожалеть. Но только на мгновение.       — Может, там есть еще цвет? — нарушает тишину Дастин, жадно заглатывая воду из бутылки. Звук глотания в тишине кажется невероятно громким, почти неприличным. И он, как предатель, напоминает мне: мы сидим здесь уже целую вечность. Мой собственный желудок отвечает ему низким, протяжным, скребущим ворчанием.       Идея брата… она не просто не глупа. Она блестяща. Он у меня не просто умный — он гений, и точка.       Я отрываюсь от страницы и ловлю взгляд Робин. Это как удар током — в её темных, умных глазах вспыхивает точно такая же дикая, понимающая, хищная искра. Ни слова. Только мгновенная, синхронная мысль, пронесшаяся между нами по невидимой проволоке: «Бинго. Мы на верном пути».       Я с шумом выдыхаю и вновь усаживаюсь на стул, с грохотом придвигая к себе магнитофон.       — Так, слушайте, «…когда синее встретится с жёлтым на западе…», — я вглядываюсь в чёрную щель динамика, — Второй цвет — это «встретиться» или «жёлтый»? Или…       — Стой! — Робин взмахивает рукой, перебивая меня. Её пальцы уже лежат на кнопке перемотки, готовые к бою, — Между ними есть щель! Микро-пауза! И это не слово, а буква «С»! Вот, вслушайтесь, — она с силой щёлкает кнопкой.       Магнитофон пищит, плёнка мечется взад-вперёд, и вот он снова, этот голос: — «…когда синее встретится… с… жёлтым на западе…», — теперь это «С» звучит не как часть слова, а отчётливо, весомо, как отдельный, жирный знак препинания в воздухе.       Мозг начинает лихорадочно работать.       — «С»… — я бормочу, прочерчивая указательным пальцем по пыльному столу невидимые линии, — Союз. Просто «и». Или «или». Или… — я замираю, — указание на соединение. Не «и», а «вместе с», «с». — слова вылетают беспорядочно, я хватаю их на лету, отчаянно пытаясь сложить из этого роя правильный, работающий узор.       Внезапно дверь в служебку с силой распахивается, ударяясь в упор с таким грохотом, что мы все вздрагиваем, и врывается Стив, словно торнадо. Он одним яростным движением срывает с головы ненавистный колпак и швыряет его на полку, будто сбрасывая оковы рабства. Глубоко, со стоном, вздыхает, проводя обеими ладонями по лицу, от лба до подбородка, стирая маску продавца.       — Роб, смена. Твоя очередь улыбаться толпе, — выдыхает он, и в его голосе — бездна восьмичасовой смены. Не дожидаясь ответа, парень плюхается на стул. От него волной накатывает сложный, густой запах — сладкая вата, карамельный топпинг, химическая вишня и… что-то глубинное, человеческое, чистая, неприкрашенная усталость.       — О, великие Боги, — Робин с театральным, протяжным стоном закатывает глаза к потолку, но поднимается с преувеличенной медлительностью. Она поправляет свою кофту на плече, отбрасывая непослушную прядь рыжеватых волос с лица.       Проходя мимо меня, девушка резко, неожиданно наклоняется. Её губы почти касаются моего уха, дыхание теплое, а голос становится тихим, бархатистым и заговорщицким.       — И вновь желаю удачи тебе с этой компанией, — она подмигивает, один глаз прищуривая. Её улыбка в этот момент — не просто озорство, это чистое, солнечное, обещающее продолжение этого хаоса.       — А ты, милая, просто ангел во плоти! — парирует Стив ей в спину. Ответа нет — только лёгкий, финальный щелчок закрывающейся двери. Она мастерски это делает — уходит на пике.       Повисает пауза.       Стив закидывает ноги на соседний стул, закрывает глаза, и на его лице появляется маска полного истощения. Но всего на секунду. Потом он резко опускает ноги, с глухим стуком ставит их на пол, наклоняется вперёд и опирается локтями о стол. Вся расслабленность слетает с него, как шелуха. Его взгляд становится острым, сфокусированным, он скользит по схемам и словам на доске. А я смотрю на него и понимаю — ошиблась. Он здесь не просто отдохнуть или убить время. Он вовлечён. По-настоящему.       — Так, — его голос теперь низкий, ровный, деловой, без единой нотки привычного сарказма. Это голос стратега. — Давайте по порядку. Разложите мне всё по полочкам. На чём конкретно зависли?       Я перевожу дух, собираясь с мыслями.       — Мы уверены, что «синий» — это буквально цвет. Значит, где-то здесь есть второй. Но какое слово для него?       Стив кивает коротко, его глаза продолжают бегать по доске.       — Дастин?       Тот отрывается от блокнота, на страницах которого уже теснятся, как в муравейнике, десятки безумных предположений, перечеркнутых стрелок и восклицательных знаков.       — «Встретится»… — он скептически хмурится, — Не похоже на цвет. Слишком… глагол. Слишком действие.       — Логично, — почти сразу, без паузы, отзывается Стив, и в его голосе слышно одобрение. Его длинные пальцы начинают отбивать о крышку стола нервную, быструю, барабанную дробь. — Значит, остается «жёлтый». Цвет.       Мы на пороге чего-то большего.

***

(Автор)

      Едва Оливия и Робин скрылись в сторону уборной, увлеченно обсуждая какую-то музыкальную группу, Дастин, будто из воздуха, материализовался рядом со Стивом. Тот тут же ухватился за эту возможность, отодвинув в сторону папку с графиками смен.       — Хендерсон, она же знает всё, да? — голос Стива был приглушенным, но в нем слышалось беспокойство, приправленное отцовской (хоть он бы это и отрицал) заботой. Он перехватил взгляд Дастина, не давая тому уклониться в безопасные дебри лингвистики.       — Что именно «всё», Стив? — Дастин упрямо уставился в страницы словаря, но его пальцы, перебирающие уголки бумаги, слегка подрагивали, — Понятие довольно растяжимое.       — Про Изнанку. Уилла, Одиннадцать, врата, демогоргонов… всю эту сверхъестественную жесть, — Стив скрестил руки на груди, и его бровь поползла вверх, вырисовывая немой, но красноречивый вопрос. Он наклонился чуть ближе, и его тень, длинная и чёткая, накрыла книгу, будто щит. — Она в курсе?       Дастин замялся. Он закрыл словарь с тихим шлепком, провел ладонью по кепке, и наконец выдавил, глядя куда-то в пространство над плечом Стива.       — Да… Да, она знает. Я ей всё рассказал.       Увидев, как лицо друга начинает меняться от немого вопроса, Дастин затараторил, слова понеслись оправдывающимся, но искренним потоком, сбиваясь и наскакивая друг на друга:       — Понимаешь, с ней… с ней просто невозможно соврать. Она не просто угадывает — она чувствует. Чувствует ложь на каком-то клеточном уровне, будто у нее встроенный детектор чуши. И я… я не хотел ей лгать. Она же не просто старшая сестра. Она мой первый друг. Тот, кто всегда на той стороне провода, даже за тысячи километров. Кто одним вопросом «Как дела, братик?» может разбить всю мою броню в дребезги, как стеклянный шар.       Голос его дрогнул, став чуть выше. Слова звучали уже не как оправдания, а как слой пыли, который наконец-то смахнули с фотографии, чтобы увидеть истинную картину.       — Мне тогда было… чертовски тяжело. Да, Уилла нашли, но он был пустой оболочкой. Майк ушел в себя из-за Одиннадцатой, Лукас крутился вокруг Макс… Я не ревновал, клянусь. Просто… я был один. Мы с тобой тогда только начинали… общаться, — он сделал неловкий жест между ними, словно рисуя в воздухе хрупкий мост, — и приходить с такими проблемами… казалось неправильным. Неудобным. А потом она позвонила. Спросила, как дела, и сказала, что чувствует — что-то не так. Но не давила. Сказала, что когда буду готов, тогда и расскажу. И я не выдержал. Выложил всё. И она… она просто слушала. Не кричала, не называла сумасшедшим, не вешала трубку. Она выслушала и… как будто обняла сквозь километры. Молча. Так крепко, что я почти почувствовал тепло.       Стив слушал, не перебивая, его плечи постепенно опустились, а скрещенные руки разомкнулись. Его первоначальное недовольство растаяло, сменившись чем-то мягким, понимающим и немного грустным. Он подошел ближе.       — Эй, — его голос стал низким и теплым, как одеяло, — Слушай сюда. Ты можешь приходить ко мне. С любым кризисом. С монстрами из другого измерения или с монстрами в виде троек по алгебре. Слышишь? Дверь моя, знаешь где. И она не закрывается.       Он неуклюже ткнул указательным пальцем в грудь Дастина, а затем его рука, после секундного колебания, нерешительно поднялась к кепке парня. Он смахнул ее набок и, слегка смущенно, запустил пальцы в непослушные, упругие кудри Дастина. Жест был грубоватым, слишком сильным, но в нем была такая неприкрытая, искренняя нежность, что у Дастина комом подкатило к горлу, и он резко глотнул.       — Но я чертовски рад, — продолжал Стив, его улыбка стала шире и добрее, разглаживая остатки усталости вокруг глаз, — что в тот момент, когда было паршиво, у тебя был кто-то. Кто-то твой. Настоящий. Это… это круто. По-настоящему.       Дастин отвел взгляд, быстро моргнув, чтобы скрыть внезапную, предательскую влагу, выступившую в уголках глаз. Он ткнул Стива кулаком в плечо, легонько, по-дружески, но с той самой силой, которая говорит «я тебя слышу» лучше любых слов.       — Спасибо, Стив. И… да. Я приду. Обязательно. Может, даже с пиццей.       Он поправил сбитую кепку, и в его улыбке, чуть кривой, но невероятно яркой и облегченной, читалось не только снятие груза, но и глубокая, тихая благодарность.       Атмосфера в кафе окончательно разрядилась, став приторно-сладкой и по-домашнему дружелюбной, прямо как то мороженое, что здесь продавали. Стив уже собирался спросить о чём-то расплывчатом и незначительном — просто чтобы заполнить эту приятную, комфортную паузу пустыми, мирными словами, но не успел. Их опередил дикий, заразительный и до глупости искренний хохот. Девушки возвращались к прилавку, и этот смех, казалось, физически вытеснил собой тишину, заполнив всё пространство между столиками, смешавшись с гулом морозильных витрин. Оливия и Робин шли так близко друг к другу, что, спотыкаясь от хохота, не падали только за счёт этого — буквально поддерживая друг друга плечом к плечу, создавая единый, шатающийся от веселья силуэт.       — И что же вас так развеселило? — с хмурым видом, но беззлобно, бросает Стив. Против его воли, уголки губ предательски ползут вверх. Он бросает мельком взгляд на Дастина и возвращает его к девушкам. Честно, складывалось стойкое ощущение, что они по дороге в уборную приложились к чему-то крепкому.       — Секрет, Мистер клёвая Причёска, — Оливия нагло подмигивает ему, прекрасно зная, как он не выносит всякие прозвища.       — Серьёзно? «Мистер клёвая Причёска»? — парень отчётливо слышит, как Дастин рядом давится сдавленным хихиканьем. И, надо сказать, безуспешно.       — А что? Роб вообще предложила просто «Мистер Причёска». А я добавила «клёвая», так что не вижу повода для возмущения, — девушка пожимает плечами, уже просачиваясь с новой подругой за стойку. — Это, можно сказать, комплимент, Стиви.       — Лив, да всё по факту, — с готовностью подхватывает Дастин, тыча Стива дружеским локтем в бок. В его глазах заплясали озорные чертики.       — Ага, спасибо огромное. Но зови меня «Стив». Без выдумок.       — Как скажешь, — Оливия поднимает руки в знак капитуляции, комично оттопырив губы, будто говоря: «Сдаюсь, тиран!»       Робин не выдерживает и снова взрывается смехом, пытаясь дать Лив пять. Получается, мягко говоря, неловко и мимо. Она попадает ей по запястью, и они обе заливаются новым витком хохота.       — Ну и бука же он, — притворно-сочувственно вздыхает Оливия, прикладывая ладонь к уху Робин, шепчет явно не для шепота и искоса поглядывает на Стива. Тот лишь устало закатывает глаза, но в его вздохе уже нет и тени прежнего раздражения.       — О, да, Оливка, это не то слово, — выдавливает наконец Робин сквозь новый приступ смеха и неожиданную икоту.       — Оливка? — мгновенно переключается Стив. Его брови стремительно поползли вверх, а поза из оборонительной сменилась на заинтересованно-расслабленную.       — Да, Даcти так меня в детстве звал. Потом, видимо, возмужал и решил, что это не круто, — Лив забавно надула щёки, в конце фразы скривив голос в пародии на брата.       — Могу возобновить традицию, ваше Величество, — Дастин поймал волну всеобщего дурачества и отпускать её не собирался. После всех этих спасений мира и борьбы за выживание так сладко было окунуться в простое, бессмысленное веселье. Оно грело изнутри, как глоток горячего шоколада после долгой зимней прогулки.       — Сочту за честь, — Оливка отвешивает нелепый книксен, на ходу дёрнув за руку Робин, которая этого совсем не ожидала. По инерции они обе с визгом рухнули на пол и, хохоча так, что слёзы текли по щекам, беспомощно пытались подняться, цепляясь друг за друга. Смех звенел, отскакивая от кафельной плитки и металлических поверхностей, наполняя кафе жизнью.       И тут уже Стив не удержался. Его сдержанный смех, сначала тихий, а потом всё громче и свободнее, влился в общий хохот, став его полноправной частью. Какая, в сущности, разница, откуда пришло это веселье? Важно, что оно здесь, сейчас, среди своих, теплой волной смывая следы былого напряжения.       А секрет, о котором так весело болтали в уборной Робин и Оливия, так и остался их маленькой тайной. Возможно, в нём и не было ничего особенного — просто смех рождал новый смех, а редкие минуты беззаботности в их жизни были драгоценными сами по себе. Они висели в воздухе, как сахарная вата — легкие, сладкие и тающие от первого же серьезного взгляда. Но пока этот взгляд был где-то далеко, и можно было просто смеяться, спотыкаясь и держась за плечи нового друга. Запах ванили и тесное, наполненное смехом пространство создавали иллюзию непробиваемого пузыря, внутри которого не было места ни шифрам, ни теням из других миров. Иллюзию такую хрупкую, что её хотелось беречь дыханием.