Спасение мира: побочный эффект визита к брату

(Оливия)

      — «Когда синее встретиться с жёлтым на западе», — цитирует Робин, щурясь, будто вытаскивает строчку прямиком из памяти. Голос её дрожит не от страха, а от азартного напряжения, — Это не про цвета, это про что-то другое. Про что-то, что имеет эти цвета. Предмет.       — А «серебряный кот»? Это что, название магазина? Или книги? — я киваю, подхватывая мысль, и выдвигаю свою теорию, вертя в руках карандаш так быстро, что он превращается в размытое коричневое пятно в воздухе.       — Скорее всего, — Робин отхлёбывает колы, и лёд звонко стукает о стенки стакана, нарушая тишину нашего маленького штаба.       Итак, наши скромные итоги. Во-первых, мы сумели перевести весь этот треклятый шифр с русского на английский. Стало ли понятнее? Ни-фи-га. Шифр он и есть шифр — загадка, завернутая в тайну и приправленная паранойей. Во-вторых, благодаря Стиву, у которого, как выяснялось, уши настроены на частоту «сквозь-все-преграды», мы узнали кое-что важное. Запись сделана не в далёкой России, а прямо здесь, в Хоукинсе. И это… ну, это не то чтобы пугает. Скорее, настораживает. Щекочет где-то глубоко внутри чувство, что мы копнули что-то большое. Очень большое. Больше, чем можем себе представить. И в-третьих, пока мы ломаем головы, Дастин и Стив устраивают импровизированное шпионское шоу, суть которого сводится к охоте на русского шпиона. В общем, их гениальный план — подозревать каждого.       — Ощущение, будто ответ совсем рядом, — шепчу я, прислоняясь лбом к прохладному стеклу окна. Конденсат от моего дыхания тут же рисует на нём мутный круг, — Прямо перед глазами. Нам нужен лишь рычаг. Ниточка, за которую дёрнуть, чтобы весь этот клубок начал распутываться.       Я перебираюсь на подоконник рядом с Робин, и дощечка слегка прогибается под нашим весом, издавая многообещающий скрип.       — Знаешь, если на той записи есть музыка с карусели… думаю, связь со «Старкортом» прямая.       — Предлагаешь нам тоже пойти пошпионить? Только не за людьми, а за целым торговым центром? — в её голосе звучит знакомый мне смелый азарт, тот самый, что зажигает в глазах тлеющие угольки.       — Ага. Предлагаю его хорошенько обшарить, — я неопределённо пожимаю плечами, но внутри всё кричит от уверенности, — Должна же тут быть связь! Просто должна!       Ответить подруга не успевает — в дверь стучат. Негромко, настойчиво. Три чётких удара, будто условный сигнал.       — Точно! — Робин буквально подпрыгивает на месте, и глаза её вспыхивают ослепительным синим огнём догадки. — Доставка! Я сейчас!       Пока она распахивает дверь и принимает у курьера пахнущую картоном и типографской краской коробку, я вновь утыкаюсь в блокнот. Строки плывут перед глазами. Я перечитываю их в сотый раз, вожу пальцем по шифру, будто могу ощутить ответ кожей, почувствовать шероховатость чернил, в которых спрятана истина. Что я упускаю? Какую-то малюсенькую, ничтожную деталь. Она вертится на языке, ускользая.       — ОЛИВИЯ! — рёв Робин звучит так, что я чуть не вырониваю блокнот, — Ты была права на все сто процентов!       Прежде чем я успеваю моргнуть, она хватает меня за запястье и тащит прочь из кафе, сметая стул на своём пути. Её пальцы ледяные, но хватка — стальная.       — Код связан напрямую со «Старкортом»! — выпаливает она, не сбавляя шага. — Ты нашла эту нить! Ты её держишь!       На выходе мы врезаемся в наших шпионов. Судя по их удручённо-пустым лицам, охота на посетителей не увенчивается успехом. Они стоят, как два разочарованных памятника самим себе.       — Что вы… — начинает Стив, и его рука по инстинкту ложится мне на талию, будто чтобы удержать или защитить. Но Робин неумолима — она тащит меня дальше, как торнадо, не оставляя выбора ни мне, ни им.       — Доставка — это «серебряный кот»! — выкрикивает она, и в её глазах пляшут искры триумфа, готовые поджечь всё вокруг.       У меня в голове что-то щёлкает. Не мысль, а физическое ощущение — будто шестерёнка, годами стоявшая на месте, вдруг провернулась, заставив сдвинуться всю машину мира. Мгновенная, ослепительная вспышка понимания.       — «Поезда в Китай»! — шепчу я, а потом кричу, — «Поезда в Китай»!       Мы говорим хором, перебивая друг друга, и одновременно указываем пальцами на небольшой китайский ресторанчик.       — «Ступать осторожно»! — продолжаю я, лихорадочно оглядываясь. — Магазин обуви? Должен быть рядом!       — Однозначно! Вот же он! — Робин указывает на соседнюю витрину. В её голосе звучит чистая, ничем не разбавленная победа.       Мы стоим, тяжело дыша, а Стив и Дастин смотрят на нас, как на пару сумасшедших, только что сбежавших из палаты. Они переглядываются в полном, абсолютном непонимании. Между ними пробегает немой вопрос: «Мы что-то упустили? Мы всё упустили?».       — Синее и жёлтое, — шепчу я, медленно поворачиваясь на месте, как стрелка компаса, находящая наконец север. Мои глаза скользят по вывескам, магазинам, людям… и вдруг останавливаются. — Роб. Часы.       Время будто останавливается. Воздух застывает. Шум приборов, голоса, звон посуды из кафе — всё это уходит в небытие, оставляя только тихий, оглушительный гул победы в ушах. Мы стоим в эпицентре внезапно наступившей тишины, и всё вокруг кажется нереальным, слишком чётким, как кадр из сна.       Мы. Это. Сделали.       — Лив, Роб, что, чёрт возьми, происходит? — голос Стива звучит приглушённо, будто из-за толстого стекла или из другого измерения, где ещё не случилось этого озарения.       Робин оборачивается к ним. Щёки её горят, дыхание сбивается, но на лице сияет улыбка, столь же яркая и неудержимая, как прожектор, пробивающий ночную тьму.       — Мы разгадали шифр, — произносит она от нашего общего имени. Три слова. И они весят больше, чем всё, что мы сказали за этот день.       Она смотрит на меня. В её взгляде дикая гордость за нас обеих, безудержное, почти истеричное веселье и что-то ещё — что-то тёплое и прочное, как верёвка, связывающая нас намертво. Что-то, что чувствуешь кожей, а не понимаешь головой. Это взгляд сообщника. Союзника. Того, кто прошёл через огонь и вышел с другой стороны, держа тебя за руку.       И в этот момент я понимаю: теперь правила игры меняются. Навсегда.

***

      Как я уже говорила, даже дождь — далеко не случайность. Он либо предупреждает, либо издевается. Сейчас явно был второй вариант.       Когда мы кое-как вскарабкались на крышу «Старкорта», как назло хлынул настоящий тропический ливень, приправленный рвущимся с неба электрическим гневом. Нас спасали только дешёвые, шуршащие дождевики из супермаркета — и надо сказать, спасали они исключительно наш моральный дух, но не тело. Вода струилась за шиворот, затекала в рукава, и через пять минут я ощущала себя мокрой кошкой, которую вынули из канализации. Холод просочился сквозь все слои одежды и въелся в кости тонкими, острыми иглами.       — Высматривайте коробки с пандой! — отчаянно пытаясь перекричать вой ветра, крикнула Робин прямо мне в ухо. От резкого звука я непроизвольно сморщилась.       Обстановка была идеальной для полного провала: одежда липла к коже, дождь застилал глаза мерцающей серой пеленой, мы лежали на грязной, скользкой крыше, выискивая какую-то дурацкую подсказку. И с каждым таким шагом, таким расследованием мы заходили всё дальше. Ближе к той черте, где пути назад уже не будет. Где детские игры заканчиваются, а начинается что-то взрослое, опасное и необратимое.       — Итоги, Дастин! — пришлось прижаться почти вплотную к Стиву, чтобы мои слова долетели до адресата сквозь шум стихии.       — Вижу кучу вооружённой охраны, — доложил он, не отрываясь от бинокля, который он то и дело вытирал рукавом, оставляя размазанные полосы. — И коробки. Такие… солидные. Наверняка с чем-то супер-секретным и смертельно опасным. Место охраняется, как Форт-Нокс.       — Посмотри, где расположены камеры! — в этот момент ветер рванул с новой силой, и мои слова потонули в рёве, унесённые порывом, полным колючих брызг.       — А? Говори громче, Лив!       — Я ГОВОРЮ! КАМЕРЫ! ПОСМОТРИ, ГДЕ КАМЕРЫ! — уже не думая о такте, я облокотилась на Стива, который лежал ближе всех к брату. Мой лёгкий толчок заставил его скользнуть на несколько сантиметров по мокрому бетону.       — Камеры по всему периметру! Ни одного слепого угла! — выкрикнул Дастин, и его голос сорвался на фальцет от напряжения.       — Принято!       В этот момент к единственной металлической двери подошёл человек в форме. Он достал ключ-карту, дверь с тихим шипением распахнулась, и мы увидели складское помещение, забитое точно такими же ящиками.       — Что там внутри, Хендерсон? — Стив вытер лицо промокшим рукавом, что только размазало грязь и воду по его щеке.       — Ещё больше коробок.       — Дай-ка я посмотрю! — Стив потянулся за биноклем, его мокрые пальцы ненамеренно скользнули по моей руке.       — Нет, я ещё не закончил! — Дастин прижал драгоценную оптику к груди, как сокровище.       — Заткнитесь оба! Иначе нас всех спа… — мою тираду оборвал резкий, ослепительный луч фонаря, выхвативший из темноты наш угол крыши. — …лят.       Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Мы все, как по команде, резко отпрянули назад, прижавшись к холодной, шершавой и ледяной поверхности. Я зажмурилась, молясь, чтобы нас не заметили, чтобы это была просто случайная проверка периметра. В голове пронеслась лишь одна мысль, короткая и ясная, как вспышка того самого луча: «Вот и всё».       Дыхание перехватило. Адреналин ударил в виски, и вдруг стало невыносимо жарко, будто внутри включили печку. Дрожь от холода мгновенно исчезла, сменившись липким жаром паники. Я бессознательно вцепилась одной рукой в холодную, мокрую кисть Стива, другой — в такую же дрожащую от адреналина руку Робин. Их пальцы тут же ответили мне такой же мертвой хваткой — Стив сжал мою ладонь так, что кости хрустнули, а Робин переплела свои пальцы с моими, будто пытаясь спаять нас в единое целое перед лицом общей угрозы. В этой хватке не было ничего романтического — только чистая, животная необходимость убедиться, что мы все ещё здесь, все вместе, словно мы пытались удержать друг друга от падения в пропасть.       — Быстро. Уходим! — мой собственный голос прозвучал хрипло и чужо, будто его вырвали у меня клещами. Я расцепила онемевшие пальцы и, пригнувшись почти к самой крыше, поползла назад, к двери, чувствуя, как гравитация притягивает каждую каплю на мне к земле, к этой проклятой, скользкой крыше.       Через несколько вечных минут, уже в укрытии тёмного служебного коридора, мы остановились, переводя дух. С нас текли ручьи, образуя на полу жалкие лужицы, в которых отражались тусклые лампочки аварийного освещения. Воздух пах влажной одеждой, страхом и пылью.       — Так, — прошептала я, чувствуя, как голос предательски дрожит. Я развела руки, лихорадочно глядя на каждого: на бледное от напряжения лицо Робин, на озабоченно хмурого Дастина, на Стива, который выжимал воду из своих волос с таким выражением лица, будто пытался выдавить из себя и остатки былой самоуверенности, — Подведём итоги. Мы в полной, абсолютной, беспросветной заднице. Но мы живы. И мы видели. А значит, игра только начинается.       — Но для этого нам нужен план, — голос Робин прозвучал твёрже, в нём снова появились стальные нотки, проступившие сквозь хрипоту от холода. И хотя в её глазах всё ещё прятался липкий, пыльный страх, сквозь него уже пробивался знакомый пыл, тот самый кураж, что перевешивал всё. Она стряхнула мокрую прядь со лба, и этот жест был похож на сбрасывание оцепенения.       Мы переглянулись — наша команда по влезанию в неприятности, мокрая, дрожащая, но не сломленная. Ответом стали не слова, а кивки, резкие и точные, и тот особый блеск во взглядах, в котором читалась только одна вещь: боевая готовность.

***

      — Стив, держи, — я протягиваю парню кружку с только что приготовленным кофе. От неё поднимаются вьющиеся струйки пара. Присаживаюсь на подоконник, поджимаю ноги и обнимаю колени, чувствуя прохладу стекла через тонкую ткань джинсов.       — О, жизнь налаживается, — его лицо, уставшее и бледное, на миг озаряется искренней, почти детской благодарностью. Он принимает кружку, осторожно обхватывая её ладонью, будто это не напиток, а источник тепла вселенной. Другой рукой — автоматический, отточенный годами жест — поправляет волосы, зачёсывая упрямую прядь со лба. Он опускается рядом, и расстояние между нами исчезает. Точки соприкосновения — плечо, рука, бедро — становятся линией, по которой пробегает тихое электричество. — Уже думал, сегодня без этого допинга мои мозги просто вытекут. Ну, ты понимаешь.       — Понимаю, — киваю я, наблюдая, как он делает первый, глубокий глоток и зажмуривается, а по его лицу пробегает судорога блаженства. — Но ты же Харрингтон. Твои мозги, я уверена, закалены в боях с демогоргонами и экзаменами по химии. Кофе для тебя — просто приятный бонус.       Он фыркает, даже не открывая глаз, и в уголке его губ появляется лёгкая, немного самодовольная и кривая ухмылка.       Мы замолкаем. Тишина в кафе — непривычная, густая, почти осязаемая.       Робин и Дастин, сбившись в таинственный дуэт, смылись полчаса назад, устроив целый театральный спектакль из шёпота, многозначительных взглядов и обрывков фраз вроде «это перевернёт всё» и «у нас гениальный план». Они оставили нас двоих — как стражей у ворот этого внезапного затишья.       Тишина между нами не давит. Она… усталая. Общая. Как будто мы оба несли один и тот же тяжёлый, невидимый рюкзак и наконец поставили его на пол, чтобы перевести дух. В воздухе витает запах кофе, сладкого сиропа и того самого ощущения «после» — когда адреналин выгорает дотла, оставляя после себя лишь лёгкую дрожь в коленях и чистый, почти звонкий вакуум.       — Ты… — Стив прочищает горло, и звук грубый, срывающий хрупкую плёнку молчания. Он вертит кружку в руках, разглядывая картонный ободок, — Вы с Дастином… вы очень близки, да? Это… это круто, честно, — он пытается ухмыльнуться, но получается что-то растерянное, почти застенчивое, — Я так понимаю, моя скромная персона уже прошла детальное обсуждение на вашем семейном совете. Раз уж при первой встрече ты, едва увидев мой бейдж, сразу переключилась в режим: «И где же мой брат?».       — Дастин — тот ещё болтун, но мастер засекречивать главное, — делаю я глоток своего какао, чувствуя, как сладкая густота растекается теплом, — Я знала, что что-то происходит. Он слал письма, в которых между строк кричало одиночество, а в трубке телефонного разговора слышалось напряжение, которое он пытался заглушить бодрячком. Потом, уже после истории с вратами… он выдал всё разом. Монстры, подземелья, исчезновения… И я поняла, что не могу просто сидеть за сотни миль и слушать. Мне нужно было приехать. Увидеть его. Убедиться, что этот маленький задрот цел, невредим и всё ещё носит ту же дурацкую кепку. Понимаешь? — голос слегка дрожит в конце, и я делаю ещё один глоток, чтобы скрыть это.       Стив слушает, не перебивая. Его взгляд прикован ко мне, внимательный, лишённый насмешливости. Он лишь изредка кивает, и в этом кивке — полное понимание.       — Ага, кстати да, о тебе он тоже упоминал, — мои губы растягиваются в самой невинной улыбке, в то время как взгляд становится откровенно проказливым, — Довольно… подробно.       — Да? — лицо Стива оживляется, он непроизвольно выпрямляется, и в его позе читается наивное, почти мальчишеское ожидание похвалы. — Ну? И как же меня представили? Героем, спасителем, гением тактики?       Я делаю многозначительную паузу, наслаждаясь моментом.       — О, он сказал, что ты — мудак, — произношу я сладким, невинным голоском, наблюдая, как его лицо медленно превращается в маску самого чистого, неподдельного возмущения. — Но! — поднимаю палец, останавливая его немой протест. — Это было в самом начале. Довоенная эпоха. Теперь же… теперь ты его личный герой. Нет, серьёзно, Стив. Он тебя обожает. И, знаешь… — мой голос становится мягче, искреннее, — Я этому чертовски рада. Может, когда-то ты и был тем ещё придурком, но, к счастью, я застала уже обновлённую версию. С улучшенным модулем «няньки».       — Оливка, — он прищуривается, но в глазах мелькает смесь удовольствия, — Это самый странный комплимент в моей жизни. Могу я его засчитать?       — Обязательно, Мистер Нянь. Носите с достоинством, — парирую я, подмигивая. Потом взгляд мой снова становится серьёзным. — Нет, Стив… я правда благодарна, — голос звучит тише, теряя игривые нотки, — Я не подхожу на звание сестры года. Меня ведь не было рядом, когда его жизнь висела на волоске. У него… у него нет отца, на которого можно было бы опереться. А ты был. Спасибо, — моя улыбка теперь совсем безоружная, тёплая и чуть грустная.       Он отводит взгляд, делая вид, что его внезапно заинтересовал потёртый узор на стакане. А предательский румянец, медленно поднимающийся по шее, кричит о том, что тёплая, безоружная благодарность ударила в цель куда точнее любой шутки.       — Да брось. Из меня нянька, может, и ничего… хотя, честно, Хендерсон жив и цел только потому, что у него девять жизней, как у кота. И… — он замолкает, подбирая слова, глядя куда-то мимо меня, — Ты — хорошая сестра. Честно.       — Спасибо, — тихо отвечаю я, чуть теплее, чем ожидала, а потом, поймав его вернувшийся ко мне взгляд, медленно и совершенно бесстыже расплываюсь в улыбке. — Подожди-ка… мне показалось, или ты только что официально одобрил прозвище «Мистер Нянь»? Без права на апелляцию?       — Померещилось, — бормочет он, старательно нахмурив брови, но уголки губ уже предательски дёргаются, выдают его. — Ну… может быть. Гипотетически, — и, чтобы скрыть расползающуюся во всю ширину лица улыбку, он делает огромный, демонстративный глоток кофе, полностью уходя за картонную стену кружки.       Я смотрю на его профиль. На тени под глазами, которые не скрыть даже удачной стрижкой. На свежую ссадину на костяшках пальцев — немой свидетель вчерашнего «подарка» от крыши или собственного адреналина. Он сидит, сгорбившись, уставившись в свою кружку, и в этой позе нет ни капли того показного, королевского высокомерия, за которое его когда-то недолюбливали. Есть только усталость. И такая же измотанная, выжатая досуха решимость, что ношу и я. Решимость тащить эту повозку дальше, потому что сзади — обрыв, а внутри — кто-то, за кого не страшно умирать.       — Знаешь, — слова вырываются сами, тихие, будто признание самому себе, — Вчера, на крыше… когда тот луч на нас упал… — я замолкаю, сама не зная, зачем начала. Но отступать поздно.       Стив медленно поворачивает голову. Он не подгоняет, не перебивает. Просто ждёт, и в этом ожидании — вся его внезапная, взрослая надежность.       — Я подумала, что это конец. Нас сейчас схватят, и всё всплывёт: шифр, шпионство, наше любопытство… А самое паршивое… — я глотаю комок в горле, — Я приехала сюда, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Чтобы, если что, вытащить его из этой истории. А вместо этого сама в неё вляпалась по уши.       Он не отвечает сразу. Движение его руки обретает какую-то нарочитую, почти ритуальную чёткость. Он ставит кружку на другой край подоконника — аккуратно. Выдыхает, и выдох — длинный, свистящий.       — А я подумал, — голос его низкий, ровный, выглаженный до состояния опасной глади, без единой знакомой шутливой нотки, — Что если они нас всё-таки возьмут, то мне придётся прыгать. Не знаю, в кого. Может, в охрану. Может, просто вниз, с максимальным шумом. Чтобы создать хаос. Панику. Чтобы у вас появилось хотя бы тридцать секунд. Чтоб исчезнуть.       Он говорит это так же буднично, как о проверке давления в шинах своего автомобиля. Без пафоса. Как о плане Б, который всегда лежал в кармане.       Воздух в кафе будто кто-то выкачал насосом. Даже привычный, фоновый гул техники затихает в ушах, сдавленный оглушительным, грохочущим в висках стуком собственного сердца.       — Ты идиот, — выдыхаю я, и голос не звучит — он выскакивает, хриплый и надтреснутый, как щепка, — Полный, безнадёжный идиот. Никто ни за кого прыгать с крыш не будет. Это не геройство. Это глупость. Мы выбираемся все вместе. Или… — я ловлю рваный вздох, — …или никак.       Я поворачиваюсь к нему всем корпусом, заставляя наши взгляды столкнуться и сцепиться. В его глазах нет ни бравады, ни страха. Даже усталость куда-то отступила. Только та же голая, выстраданная ясность, что поселилась и во мне. Мы словно видим одну и ту же неприглядную карту будущего и молча указываем на неё друг другу.       — Или никак, — беззвучно, одними губами, повторяет он и коротко, по-солдатски, кивает. Не соглашаясь. Скрепляя договор. Новые правила. Наша странная, нерушимая, оттого лишь крепче сплетённая конституция.       Искры этого тяжёлого, щемящего откровения ещё висели в воздухе, переливаясь, как пыль в луче света. А потом… всё. Момент рассыпался, как карточный домик от сквозняка.       — Ну что, вы тут не подрались? — Робин, сверкая глазами, в которых пляшут искры только что обретённого знания, с причёской будто после мини-торнадо, преодолевает расстояние от порога до стойки в три прыжка. Она шлёпает ладонью по плечу Дастина, который вваливается следом, сияя как новогодняя ёлка. — Поздравляйте. Можете официально считать нас, — она обхватывает Дастина за плечи в театральном жесте, — непризнанными гениями, которые только что всё перевернули с ног на голову.       Я медленно приподнимаю брови, поворачиваясь к Стиву, и нахожу его уже ожидающий меня взгляд. Это быстрая, беззвучная молния, пробегающая между нами, в которой вспыхивает и облегчение от прерванной тяжёлой паузы, и лёгкое, знакомое раздражение, и чёртово, неизбывное любопытство. Он почти незаметно пожимает плечами: «Ну, послушаем этих сумасшедших».       — Погнали, — не теряя темпа, Робин машет рукой и юркает в служебное помещение, чтобы тут же развернуть на столе карту «Старкорта». — В ту комнату просто так не попадёшь. Но в том случае, если…       — Если использовать не только двери, — с торжеством заканчивает за неё Дастин, будто произносит волшебное заклинание.       — Именно! Поэтому мы, проявив недюжинную смекалку, раздобыли, — она с фокусническим щелчком разворачивает другой лист, — План воздуховодов. Оказывается, секретной комнате тоже нужна вентиляция. Вот тут-то у нас и появляется лазейка.       Я хмыкаю, скрестив руки на груди.       — Позволь угадать: полезет, естественно, Дастин? — я чуть склоняю голову, глядя на его сияющее лицо. А вид у него… ну, прямо-таки героический. Нашёл чем гордиться — лазить по вентиляции то ещё удовольствие. — Ну вы, ребята, — я качаю головой в знак одобрения, — Вы реально гении. Надо же было до такого додуматься, — я ловлю довольную ухмылку Робин, — Но только в том случае, если наш главный специалист по узким местам туда влезет.       — Влезу, не сомневайся! Ты же помнишь, у меня способности! — он уже подбегает к люку под потолком и оценивающе смотрит на решётку.       — Да, ещё какие. Особые способности влезать в неприятности, братик. В любом случае… — я подхожу к нему и наглым движением снимаю кепку с его головы, — Я о ней позабочусь, — с видом хозяйки стряхиваю несуществующую пыль и надеваю её на себя.       — Эй! Моя кепка!       — Не отвлекайся, Хендерсон, — подгоняет его Стив, включая режим «ответственного взрослого». Если, конечно, можно назвать ответственным взрослым человека, который заталкивает подростка в вентиляцию. — Запомнил, куда ползти? — тот кивает.       Сюрреализм какой-то, ей-богу.       — Кучеряшка, ты туда не пролезешь, — констатирую я, глядя на его попытки втиснуться.       — Пролезу!       — Нет, Дастин.       — Я. Пролезу.       Я качаю головой, закатив глаза так, будто пытаюсь разглядеть собственный мозг и найти там хоть крупицу смысла. Кепка предательски сползает на нос — словно и она не верит в эту авантюру. Я её поправляю.       Он не пролезет. Эти вентиляции узкие даже для кота, не то что для подростка с растущими костями и вечно распахнутым ртом от восторга. Вот если бы кто-нибудь поменьше…